Колонка главного редактора / Владимир БОНДАРЕНКО. АФРИКАНСКИЙ РАЙ ГУМИЛЁВА. Фрагменты новой книги из серии ЖЗЛ
Владимир БОНДАРЕНКО

Владимир БОНДАРЕНКО. АФРИКАНСКИЙ РАЙ ГУМИЛЁВА. Фрагменты новой книги из серии ЖЗЛ

 

Владимир БОНДАРЕНКО

АФРИКАНСКИЙ РАЙ ГУМИЛЁВА

Фрагменты новой книги из серии ЖЗЛ

 

 Николай Гумилев любил Африку и ездил туда как минимум четыре раза. Он был в Абиссинии, Джибути и Сомали. Африканский период его жизни и творчества, в общей сложности, длился около двух лет. Сохранилась статья Гумилева, в которой, к сожалению, нет окончания, "Африканское искусство", написанная в 1910 году (ЦГАЛИ, ф. 147, оп. 1. ед. хр. 24).

"Африканское искусство" — для многих это сочетание слов покажется странным. Ведь мы привыкли искусство считать частью культуры, а самую культуру понимать как способность к накоплению знаний и ощущений и умение передавать или воспринимать их с помощью памятников архитектуры, скульптуры, живописи, музыки, изустных преданий и письменных текстов.

Такой культуры среди африканских племен действительно нет, или, по крайней мере, очень мало, за исключением древних государств северного побережья и когда-то могучей Абиссинии, этой младшей сестры Византии. Мы находим там мелкие племена дикарей, отдаленные друг от друга непроходимыми лесами, болотами, пустынями, которые мешают им не только слиться, но даже узнать о существовании друг друга.

Иногда то в том, то в другом племени вспыхивает присущий ему гений, проявляется жажда завоеваний, и племя проходит тысячи миль, само не зная куда и зачем; когда же храбрые воины будут перебиты, женщины возропщут или место покажется удобным для жизни, племя останавливается, распадается на бесчисленные кланы и начинает свое новое и одновременно прежнее существование.

Через два-три столетия даже европейские ученые не в силах будут узнать, когда и каким образом появилось в такой-то местности такое-то племя".

 

 Африка для Николая Гумилева началась еще в Париже в 1907 году, с его знаменитых африканских стихотворений. Уже в своем «Заклинании» он пишет:

А когда на изумрудах Нила

Месяц закачался и поблёк,

Бледная царица уронила

Для него алеющий цветок…

 

Дальше следуют его стихи «Ягуар», «Гиена» все с тем же «темным Нилом», «Жираф», «Озеро Чад»…

Помимо стихотворений, рассеянных по разным сборникам (цикл «Абиссинские песни», «Африканская ночь» и др.), Гумилев посвятил африканской теме целиком книгу «Шатер» (1921). В стихотворении, открывающем сборник, он писал:

…Оглушенная ревом и топотом,

Облеченная в пламя и дымы,

О тебе, моя Африка, шепотом

В небесах говорят серафимы…

=========================

…Про деяния свои и фантазии,

Про звериную душу послушай,

Ты, на древе древней Евразии

Исполинской висящей грушей.

Обреченный тебе, я поведаю

О вождях в леопардовых шкурах,

Что во мраке лесов за победою

Водят полчища воинов хмурых;

О деревнях с кумирами древними,

Что смеются улыбкой недоброй,

И о львах, что стоят над деревнями

И хвостом ударяют о ребра…

 

После посещения Африки Гумилевым были написаны сборник стихов «Шатер», статья «Африканское искусство», поэма «Мик», стихотворения, которые вошли в сборник «Огненный столп», «Чужое небо»… Я уже писал, что в биографии поэта до сих пор много загадочного и неизвестного. В том числе и об африканских поездках. До сих пор знатоки спорят, сколько было этих поездок: четыре или больше? И когда была первая поездка, в 1907 или в 1908 годах?

 К примеру, он так подробно и часто пишет об озере Чад, но, насколько мне известно, сам там так не был. Уже написав свои стихи о Чаде, не один раз побывавши в Африке, почему-то до желанного озера он так и не доехал. Или доехал? Впрочем, и сегодня район озера Чад считается для россиян нежелательным, опасным для жизни.

И остается только внимать его стихам:

Сегодня, я вижу, особенно грустен твой взгляд,

И руки особенно тонки, колени обняв.

Послушай: далеко, далеко, на озере Чад

Изысканный бродит жираф…

 

Я уже с юности был влюблен в это стихотворение. Пусть его и считает бывшая именитая жена Анна Ахматова “маскарадной рухлядью”, так же как и не менее знаменитых “Капитанов”, да и всю его раннюю поэзию, оставим это на её совести, и даже на её зависти к поэту.

Николай Гумилев открыл для русской поэзии Африку, и откровенно ввел её в русскую поэзию, тем более, он не просто фантазировал об Африке, но побывал там четыре или более раз, по несколько месяцев. В представлении многих читателей и знакомых поэта весь Гумилев был неким «открывателем Африки». Его абиссинские поездки стали символом Гумилева, его опознавательным знаком — в сознании читателей-современников, в критических отзывах, в самом облике поэта, в восприятии его стихов, в его литературном и окололитературном быту.

«Гумилев перешел в африканское подданство», — иронизировал Александр Блок. Но ведь и на самом деле, Африка изменила и его поэзию, и его отношение к жизни. «Русско-эфиопским поэтом Гумилевым» называли его друзья-поэты. Некий путешественник по Африке появился и в рассказе Владимира Набокова («Звонок»), написанном много лет спустя после африканских путешествий Гумилева, но случайно ли имя путешественника было — Николай Степанович? Миф о Николае Гумилеве, как первооткрывателе Африки в русской литературе держится стойко и до сих пор. Да и миф ли это? Его Африка оказала влияние и на всю русскую литературу.

 Корней Чуковский на основе африканских мифов своего друга Николая Гумилева напишет знаменитые африканские сказки для детей про Бармалеев и других «беглецов» из Африки. Критик Мирон Петровский, сравнивая Гумилева и Чуковского, позже напишет:

«Быть может, гумилевский след в «Крокодиле» запечатлелся основательней — раньше, чем появился фрагмент, пародирующий «Мика», и глубже: в самом замысле сказки, которая задумывалась (или, по крайней мере, может быть прочитана) как ироническая контроверза поэме Гумилева, известной Чуковскому чуть ли не с момента её возникновения. Приключениям европейского мальчика в дебрях Африки (в «Мике») зеркально соответствует столкновение выходца из этих дебрей с мальчиком в Петрограде, на европейском подоконнике, и сами африканские дебри словно бы оспорены проспектом современного мегаполиса. Маленькому герою чуковской сказки не приходится бежать в Африку за экзотикой — она сама является к нему. Движение сюжета «отсюда — туда» заменено движением «оттуда — сюда», вторжение европейца в Африку — вторжением африканского репрезентанта в европейский город. Мрачноватой серьезности гумилевского повествования противостоит вызывающая несерьезность, тотальная ироничность чуковской истории о Крокодиле: пересмешник против агеласта. И в поэме мужественного адамита «детский поэт» Чуковский открывает — кто бы мог подумать! — инфантильность…».

 Так что теперь, перечитывая детям и внукам Бармалеев и Крокодилов Корнея Чуковского, надо вспоминать первооснову этих гениальных фантастических сочинений: отнюдь не фантастические стихи Николая Гумилева.

 Гумилев не усмотрел никакой обиды, прочитав пародию Чуковского на свою африканскую поэму «Мик», он даже хотел перепосвятить поэму Корнею Ивановичу.

 Мирон Петровский продолжает сравнение: «Сказочное повествование в «Бармалее» идет за перипетиями гумилевской «Неоромантической сказки», иронически их сгущая и преувеличивая, начиная с возраста героев: Гумилев представляет своего совсем юным — «на днях еще из детской», Чуковский без обиняков именует своих — «маленькие дети»…

Опекун гумилевского принца, его верный дворецкий, предостерегает убегающего воспитанника, «прогнав дремоту»; в сказке Чуковского дети убегают, когда «папочка и мамочка уснули вечерком», а предостережение отходит к лукавому голосу сказочника.

У Гумилева:

За пределами Веледа

Есть заклятые дороги.

Там я видел людоеда

На огромном носороге.

Кровожадный, ликом темный,

Он бросает злые взоры,

Носорог его огромный

Потрясает ревом горы.

 

У Чуковского:

В Африке акулы,

В Африке гориллы,

В Африке большие

Злые крокодилы

Будут вас кусать,

Бить и обижать, —

Не ходите, дети,

В Африку гулять.

В Африке разбойник,

В Африке злодей,

В Африке ужасный

Бар-ма-лей!.....

 

Там, в Африке, начинается сюжетная чехарда, эпизоды приключений зеркально выворачиваются: у Гумилева костер жжет дворецкий юного героя, магически защищая его от людоеда, у Чуковского симметрично «страшный костер разжигает» людоед для вполне реального мучительства; у Гумилева людоед, взывая о помощи, трубит «в рог, натужась, // Вызывает носорога», у Чуковского — наоборот, обиженный детьми

…Бегемот

Убежал за пирамиды

И ревёт,

Бармалея, Бармалея

Громким голосом

Зовёт.

 

 …Пародийный эффект и тут достигается наипростейшим способом — нагнетанием, назойливым усиливающим повторением, а «страшное слово», которое кричит Бармалей, — это всего лишь «Карабас! Карабас!».

Почему Карабас? Причем тут Карабас?

«Карабас» — один из нередких в этой сказке случаев зауми, о желательности которых Чуковский напоминал в рецензии на гумилевскую пьесу. Но так ли уж бессмыслен этот, провозглашенный страшным, «Карабас», отсылающий к названию одного из самых благостных, безмятежных — «нестрашных» — стихотворений Гумилева?..».

Гумилевский «Маркиз де Карабас» сразу после опубликования в «Жемчугах» попал в детский поэтический альманах «Утренняя звезда» и был надолго закреплен за «детской литературой»…

И еще одно словечко, совсем по-детски перевранное, забрело в «Бармалея», кажется, из стихотворения Гумилева: имя акулы Каракулы. Если открыть книжку гумилевских «Романтических цветов» на «Неоромантической сказке», которая, как мы видим, последовательно пародируется в «Бармалее», и отлистнуть одну страницу назад, наткнемся на маленький цикл стихотворений о Каракалле.

«Бармалей» содержит легко читаемый намек на африканское путешествие Гумилева и сопутствующие обстоятельства. Эффект от гумилевских поездок в Африку хорошо известен; об истории этих поездок Корней Чуковский рассказал в посвященном Гумилеву очерке, опубликованном посмертно, а петербургские литературные и нелитературные обыватели распустили соблазнительный и позорный слух о том, что вся африканская эпопея Гумилева — плод поэтического воображения. Стали изображать из Гумилева некоего Тартарена… Им бы самим отправиться в Африку в те годы, да еще и по глухим местам… Даже понятно, что не хотели верить, так это в те годы было необычно.

 К счастью, сам поэт относился ко всем этим слухам и сплетням о себе спокойно, запросто игнорируя их.

 Для него и на самом деле Африка была связана с понятием земного Рая. Хотя он объездил всю Эфиопию, повидал и Африку и африканцев во всех видах, видел все ужасы и жестокости, но остался в неё навсегда влюблен, испытывал к ней какие-то религиозные чувства.

Ах, бежать бы, скрыться бы, как вору,

В Африку, как прежде, как тогда,

Лечь под царственную сикомору

И не подниматься никогда.

Бархатом меня покроет вечер,

А луна оденет в серебро,

И, быть может, не припомнит ветер,

Что когда-то я служил в бюро.

                                                            («Вероятно, в жизни предыдущей...»)

 Скорее всего, именно бюро канцелярское и было для него символом позора и пошлости. В то время как сама Африка вызывала в Гумилеве самые возвышенные чувства:

О тебе, моя Африка, шёпотом

В небесах говорят серафимы.

                                                                  («Вступление»)

О чём ещё могут серафимы шепотом? Только о божественном и великом…

Поэт воспринимал Африку, как райский сад:

Садовод всемогущего Бога

В серебрящейся мантии крыльев

Сотворил отражение рая:

Он раскинул тенистые рощи

Прихотливых мимоз и акаций,

Расселил по холмам баобабы,

В галереях лесов, где прохладно

И светло, как в дорическом храме,

Он провёл многоводные реки

И в могучем порыве восторга

Создал тихое озеро Чад.

                                                                    («Судан»)

 Даже пустыня Сахара для него напоминает “земные небеса”:

...эта вечная слава песка —

Только горнего отсвет пожара,

С небесами, где лёгкие спят облака,

Бродят радуги, схожа  Сахара.

                                                                («Сахара»)

Он ни за что не хотел быть кабинетным поэтом, “высыхать в глубине кабинета // Перед пыльными грудами книг”, и потому, едва закончив гимназию, становится африканским бродягой. Даже сейчас в этих глубинных эфиопских, кенийских или эритрейских местечках страшновато ходить без охраны, а каково было ему, европейскому юноше в 1907 году? Я сам собираюсь этой зимой поехать в Африку по местам Гумилева, от Аддис-Абебы через Харар до Джибути, и то страшновато… Как бы не съели…

Первые «африканские» стихи (например, известнейший цикл об озере Чад) были написаны в 1907 году. А.Давидсон писал в своей книге «Муза странствий Николая Гумилёва»: «Существует… прочно утвердившееся мнение, что первый раз Гумилёв побывал в Африке еще в 1907 году, отправившись туда впервые из Парижа» (Давидсон 1992: 35). Между тем «его жирафы и леопарды… порождены не подлинным морским и тропическим миром, не Африкой, а Монпарнасом… навеяны… Леконтом де Лилем, Бодлером, Кольриджем, Стивенсоном, Киплингом» (Давидсон 1992: 41). Может быть, и так, а может и иначе?

Интересно и написание Гумилевым поэмы “Мик”, с одной стороны, явно на основе своих африканских поездок, с другой стороны — под влияние поэмы Лермонтова “Мцыри”. Поэма "Мик" вроде бы не имеет никакого отношения к Африке, в поэме использована только африканская символика (терминология).

Все действующие персонажи — и люди и животные, а также некоторые растения — обозначают ЛЮДЕЙ.

Большая часть людей, изображённых в поэме, — это близкие, и очень близкие Гумилёву люди. Мифические существа, большей частью, являются аллегориями, условными обозначениями сложных, обобщающих понятий.

Подробное описание жизни Гумилёва трудно увидеть в этой поэме тому, кто плохо знаком с историей его жизни, или опирается на недостоверные, предвзятые, односторонние, искажающие СУТЬ ПУТИ поэта, данные.

А поскольку Гумилёв до сих пор не прочитан, то и данным этим взяться неоткуда. Таким образом, возникает заколдованный круг: для того, чтоб прочитать Гумилёва, нужно знать, как (и чем) он жил; а для того чтоб разобраться в биографии поэта (дать его поступкам и другим фактам его биографии ОБЪЯСНЕНИЕ, увязывающее их с другими данными) — нужно уметь читать и ПРОЧИТАТЬ его стихи.

Первый раз Николай Гумилев отважился выбраться в Африку осенью 1907 года, тайком от родителей, которые запретили ему эту поездку. Он оставил друзьям в Париже письма для родителей, и они их отсылали аккуратно через две недели. Через Одессу он сумел добраться только до Каира, на большее не хватило денег. Зато побывал в знаменитом каирском саду Эзбекие, о котором позже написал стихи:

Как странно — ровно десять лет прошло

С тех пор, как я увидел Эзбекие,

Большой каирский сад, луною полной

Торжественно в тот вечер освещенный.

 

Я женщиною был тогда измучен,

И ни соленый, свежий ветер моря,

Ни грохот экзотических базаров,

Ничто меня утешить не могло…

 

Хватило и одного Каира, и одного каирского сада, чтобы уже на всю жизнь заболеть Африкой. Ему удались, как минимум, четыре поездки, но думал он об Африке до конца дней своих. Впрочем, не удивлюсь, если окажется, что и в первую поездку поэт сумел добраться и до экватора, побывать и на озере Чад. Очень много неизвестного в жизни поэта, тем более, лет на семьдесят он был вычеркнут из жизни русской литературы. О нем нельзя было даже упоминать.

Информации о первой поездке Гумилёва в Абиссинию крайне мало: известно, что, вернувшись, он с восторгом рассказывал о своих впечатлениях и что от родителей путешествие тщательно скрывалось. Предусмотрительный Николай заранее написал родным несколько писем, и друзья отправляли их в Россию каждые десять дней. Небольшая поездка, спонтанная и неожиданная, стала началом большой любви поэта к Африке и его исследовательской деятельности.

Поэт долго мечтал о поездке в Африку, но его отец был против. Он утверждал, что не даст Николаю ни денег, ни благословения на такое «экстравагантное путешествие» до окончания университета. С 1906 года Николай Гумилев жил в Париже: слушал лекции по французской литературе в Сорбонне. Он сумел сэкономить нужные для поездки средства из денег, которые ему высылали родители. Незадолго до поездки он сделал предложение руки и сердца Анне Горенко, которая вскоре станет известной поэтессой Анной Ахматовой, и получил отказ. Возможно, этот отказ тоже повлиял на решение 21-летнего Николая отправиться в Африку — таким образом он хотел доказать возлюбленной свою независимость и решительность…

 О второй поездке Гумилева в Египет в 1908 году можно говорить с гораздо большей уверенностью. Утром 10 сентября 1908 года он приехал в Одессу и в тот же день на пароходе Русского общества пароходов и торговли «Россия» отправился в Синоп. Там пробыл 4 дня в карантине. Дальше — в Константинополь.

1 октября Гумилев прибыл в Александрию, 3-го — в Каир. Он осматривал достопримечательности, посетил Эзбекие, купался в Ниле. Из Египта Николай Гумилев писал В.Я. Брюсову: «Дорогой Валерий Яковлевич, я не мог не вспомнить Вас, находясь «близ медлительного Нила, там, где озеро Мерида, в царстве пламенного Ра». Но увы! Мне не удается поехать вглубь страны, как я мечтал. Посмотрю сфинкса, полежу на камнях Мемфиса, а потом поеду не знаю куда, но только не в Рим. Может быть, в Палестину или Малую Азию».

На дальнейшие путешествия в Палестину и Малую Азию у поэта не хватило денег. Но ездил ли он куда-нибудь из Каира — неизвестно… И он отправился на родину.

 В ноябре 1909 года Гумилев отправился в очередное, уже третье африканское путешествие. 1 декабря он прибыл в Одессу. Оттуда морем в Варну, Константинополь, а затем — в Александрию. 12 декабря Гумилев был в Каире, 16 декабря — в Порт-Саиде, 19-20 декабря — в Джедде, а 22-23 декабря — в Джибути. Из Джибути 24 декабря Гумилев выехал на мулах в Харар. В дороге он охотился на зверей.

В письме поэту Вячеславу Иванову он писал: «Я прекрасно доехал до Джибути и завтра еду дальше. Постараюсь попасть в Аддис-Абебу, устраивая по дороге эскапады. Здесь уже настоящая Африка. Жара, голые негры, ручные обезьяны. Я совсем утешен и чувствую себя прекрасно. Приветствую отсюда Академию Стиха. Сейчас пойду купаться, благо акулы здесь редки»…

 Валерию Брюсову Гумилев писал уже из Харара: «Вчера сделал двенадцать часов (70 километров) на муле, сегодня мне предстоит ехать еще восемь часов (50 километров), чтобы найти леопардов. Так как княжество Харар находится на горе, здесь не так жарко, как было в Дире-Дауа, откуда я приехал. Здесь только один отель и цены, конечно, страшные. Но сегодня ночью мне предстоит спать на воздухе, если вообще придется спать, потому что леопарды показываются обыкновенно ночью. Здесь есть и львы, и слоны, но они редки, как у нас лоси, и надо надеяться на свое счастье, чтобы найти их».

До Аддис-Абебы тогда так Гумилев и не добрался, из Харара он отправился в обратный путь.

25 апреля 1910 года состоялось церковное бракосочетание Николая Гумилёва и Анны Горенко (впоследствии взявшей себе литературный псевдоним “Ахматова”). Вскоре после свадьбы молодожены отправились в Париж и провели там весь май. Ехали через Варшаву и Берлин. В Париже остановились на rue Buonaparte, 10. Весь месяц жили в Париже. Посетили музеи — Лувр, Густава Моро, Музей Гимэ, средневековое аббатство Клюни, Jardin de Plantes.

Бывали в кафе "Pantheon", "d' Harcourt", "La source", в ночных кабаре и в Булонском лесу. Вместе с женой Гумилёв вернулся в Царское Село. Июнь — июль — август. Жизнь в Царском Селе. Заразить Ахматову своей "тоской по Африке" Гумилеву не удалось. Но хоть куда-нибудь уехать именно с нею он, безусловно, мечтал. Легко представить себе реакцию Ахматовой на такие планы, если вспомнить, что даже во время увлеченных рассказов Гумилева знакомым об Африке Анна Андреевна неизменно и демонстративно выходила из комнаты. Вскоре Гумилев осознает, что его мечты уехать хоть куда-нибудь вместе с женой – неосуществимы. Тогда в середине августа, после серьезной ссоры, он провожает её в Киев к родственникам, а сам… решает начать сборы. Ахматова узнала об этом только в Киеве, получив в начале сентября письмо, в котором Гумилев ставит её перед фактом: "Если хочешь меня застать, возвращайся скорее, потому что я уезжаю в Африку". С этого момента их брак всё неотвратимее превращается в формальность. Разрыв становится неизбежным, жена, для которой интересы мужа совершенно чужды, это не жена, а чужой человек.

Перед отъездом из России Гумилёв сообщает Брюсову: «Дней через десять я опять собираюсь ехать за границу, именно в Африку. Думаю, через Абиссинию проехать на озеро Родольфо, оттуда на озеро Виктория и через Момбаз в Европу. Всего пробуду там месяцев пять».

Осенью 1910 года Николай Гумилев снова отправился в Африку, уже в четвертый раз. Отправная точка — обычная, Одесса. Далее по проторенному маршруту — Константинополь и Порт-Саид.

12 октября он прибыл в Каир, 13 октября — в Порт-Саид, 25 октября — в Джибути.

На следующий день после прибытия в Джибути Гумилев поехал по узкоколейке в Дире-Дауа. Оттуда Гумилев намеревался все-таки попасть в Аддис-Абебу. Железная дорога дальше не шла, её только начали строить. Путь снова лежал в Харар, снова на муле. Пройдя пустыню Черчер, Гумилев достиг Аддис-Абебы. Поселился в «Hotel d’Imperatrisse», потом переехал в «Hotel Terrasse». Там его обокрали. Аддис-Абеба была совсем молодым городом. В центре стояло несколько европейских двух- и трехэтажных домов, окруженных хижинами с тростниковыми крышами. На холме возвышался дворец негуса. Поэт не спеша осваивал Африку, погружался в её жизнь…

Николай Гумилев, конечно же, первым делом побывал с визитом у русского консула в Абиссинии — Бориса Александровича Черемзина, потом, подружившись с ним, несколько раз бывал у него. Вместе с Черемзиным 25 декабря Гумилев присутствовал на парадном обеде во дворце негуса в честь наследника абиссинского императора Лидж-Ясу.

Из Аддис-Абебы в Джибути Гумилев опять шел через пустыню и с местным поэтом Ато-Иосифом собирал абиссинские песни и предметы быта. В конце февраля 1911 года из Джибути на пароходе через Александрию, Константинополь, Одессу Гумилев отправился в Россию. Он был болен сильнейшей африканской лихорадкой…

С момента вступления на абиссинское побережье, как отмечается всеми (в том числе и Лукницким, а значит, и Ахматовой), пять месяцев, с октября 1910 года до середины марта 1911, — ни единой весточки в Россию. Исключение составляют не письма Гумилева, а чудом сохранившиеся копии писем жены русского посланника в Абиссинии Б.А. Чемерзина, впервые опубликованные А.Давидсоном, но, как следует из «Трудов и дней», ранее проработанные П.Лукницким, с 19 ноября до конца года Гумилев жил в Аддис-Абебе. В 1920-е годы Лукницкому довелось беседовать и с самим Б.Чемерзиным. Видимо, именно c его слов Лукницкий внес в «Труды и дни» запись, которую ввиду ее важности приведем полностью, точно так, как в оригинале. Следует обратить внимание на большое число нетипичных для «Трудов и дней» вопросительных знаков, однако именно эта запись является источником для всех последующих, более «подробных» рассказов. В скобках <...> Лукницкий указывал всех, от кого он получил соответствующую информацию о Гумилеве.

«1910. С конца октября по январь никому в Россию не пишет. В Петербурге и Царском Селе о нем нет никаких известий. <А.И. Гумилёва, А.А. Ахматова и др.>

1911. Конец января — февраль. Путь из Аддис-Абебы через пустыню и Черчер в Джибути. <Б.А. Чемерзин>. Примечание. Б.А. Чемерзин сообщает, что в Джибути Н. Г. должен был знать Ато-Иосифа — абиссинского представителя, который мог помогать ему в собирании песен и этнографических предметов, потому что сам, кажется, был поэтом.

1911. Февраль — март. Путь из Джибути на пароходе в Россию (Александрия — Константинополь — Одесса). <А.А. Ахматова и др.>.

В конце путешествия прислал в Царское Село (матери А.И. Гумилёвой) телеграмму. <А.А. Ахматова>.

1911. Март. Проездом через Москву был у В.Я. Брюсова. <И.М. Брюсова>.

1911. 25 марта (или не раньше 19 марта). Вернулся из Африки в Петербург и Царское Село. Новых стихов не привез. Приехал больным сильнейшей африканской лихорадкой; разочарованный Африкой, экзотикой, путешествиями, настроенный крайне пессимистично. <А.А. Ахматова, А.И. Гумилёва и др.>.

Это все, что до сих пор было известно о путешествии Гумилева, точнее, о первых трех месяцах 1911 года и его возвращении. Про начальный этап, 1910 год, информации обнаружилось больше. В «Хронике-1991» за 1911 год исследователь Гумилева Е.Степанов пишет: «Там, где нет информации, рождаются легенды. Одна из них, довольно распространенная, рассказывает, что во время этой поездки Гумилев женился на чернокожей туземке и какое-то время счастливо прожил в её племени. Легенда получила и стихотворное воплощение в дружеском приветствии А.Кондратьева: «...Трон золотой короля Менелика / Гордо отринув, привез он с собою / Пояс стыдливости, взятый им с бою / У эфиоплянки пылкой и дикой…». Существовали и другие легенды, которые ни доказать, ни опровергнуть невозможно... Исходили они большей частью от лиц, достаточно мало общавшихся с Гумилевым в ту пору, яркий пример — африканские «воспоминания» В.Рождественского («Николай Гумилев. Исследования и материалы. СПб., 1994, сс.398-426).

В октябре 1910-го Гумилев плыл от Константинополя до Порт-Саида на несколько дней дольше, чем в прошлом году: с 7 по 13 октября.

Гумилев описывает маршрут плаванья:

«Дорогой Сергей Константинович, я очень извиняюсь за опозданье, с которым я высылаю Вам поэму в её окончательном виде. Но для последнего номера она все-таки поспеет, не правда ли? В данное время я занят тем, что пишу гимн Аполлону, пошлю его Вам из Порт-Судана или из Джедды. Сейчас мы идем вдоль Кипра, совсем близко от берега; море совсем сине, и уже очень жарко, совсем по-южному. В Бейруте я буду купаться. Как-то Аполлон? Высылайте мне, пожалуйста, вновь выходящие номера в Порт-Саид до востребования. Туда же можно будет и писать. Месяца через два или три я буду там проездом.

Я попросил бы, если это не очень затруднит «Аполлон», выслать мне переводом (почтовым или банковским) в Момбазу (Восточная Африка) 150 или 200 р. на обратный путь. В таком случае все мои получки с Мусагета, Северных Цветов и Русской Мысли, я предоставляю получить Аполлону в счет долга, о чем и напишу, конечно, издателям. Остаток пойдет в виде аванса. Во всяком случае, напишите мне туда до востребования, чтобы я знал, чего держаться. Поклон Жене, Кузмину и другим нашим общим знакомым.

Ис<к>ренне Ваш Н.Гумилев.

P.S. В поэме я принимаю заранее все измененья, сделанные Вами вместе с

Кузминым или Вячеславом Ивановичем. Я прошу о них».

 

Таким образом, выясняется, что пароход в 1910 году плыл не прямым рейсом на Порт-Саид (около четырех суток), а огибал все восточное побережье Средиземного моря, делая частые остановки: Измир, турецкая Анталья, остров Кипр, ливанский Бейрут, который, Гумилев тогда посетил. Воспоминания о Бейруте позже возникают в знаменитом пророческом стихотворении Гумилева «Заблудившийся трамвай:

И, промелькнув у оконной рамы,

Бросил нам вслед пытливый взгляд

Нищий старик, — конечно, тот самый,

Что умер в Бейруте год назад.

 

В Бейруте Гумилев побывал лишь однажды, во время этого плаванья. Затем промелькнули Палестина, современный Израиль, древняя Яффа и, наконец, уже знакомый по прошлым странствиям Порт-Саид. Так что растянувшееся на неделю плаванье до Порт-Саида вполне объяснимо, письмо же писалось постепенно, параллельно с завершением поэмы, которая к моменту прибытия в Порт-Саид была дописана. В Порт-Саиде Гумилев сошел на берег, отправил поэму с письмом и двинулся далее необычным путем. То, что он отправил письмо не с корабля, как открытку Зноско-Боровскому, следует из почтовых штемпелей. «Вычислить» дальнейший маршрут Гумилева удалось по штемпелям на следующей посланной им открытке, которая осталась неизвестна Лукницкому, ни словом не упомянувшему о сухопутной и речной части гумилевского пути в Абиссинию.

Необычный маршрут морского плаванья, конечно, интересен и сам по себе, тем более что он нашел отражение в творчестве поэта. Но наиболее важным в данном письме для нас является абзац с просьбой выслать деньги. Точное указание на место, куда их надо высылать, подкрепленное «гарантийным обязательством» получать все гонорары от других издательств Аполлоном в счет долга. Здесь опять, как и в письме Брюсову, появляется таинственная Момбаза. При этом никаких сомнений в том, что Гумилев там будет! Письмо было заказным, вместе с ним посылалась рукопись поэмы, потеря которой явно не входила в планы Гумилева.

Итак, Момбаза. Раньше еще никем и никогда имя Гумилева не связывалось с данным географическим пунктом на карте Африки. Речь, безусловно, идет о порте и городе Момбаса, расположенном на коралловом острове в Индийском океане и соединенном с материком дамбами и мостом (сейчас принадлежит государству Кения). В начале XX века там находилось управление Имперской Британской Восточноафриканской компанией. Это был главный порт Восточноафриканского протектората, а затем колонии Кения. Еще в 1897-1901 гг., англичанами была построена железная дорога, связавшая Момбасу со столицей современной Кении Найроби и озером Виктория. Это уже настоящая Черная экваториальная Африка, и вполне понятно стремление Гумилева попасть туда.

Путешествие было чрезвычайно насыщенным приключениями. Он пишет все тому же Вяч. Иванову в открытке:

 «Многоуважаемый и дорогой Вячеслав Иванович, опять попав в места, о которых мы столько говорили в прошлом году, я не смог удержаться от искушенья напомнить Вам о своем существовании этой открыткой.

Как-то Вам понравилась моя поэма? 4 песнь целиком написана в Средиземном море.

Мой поклон Башне.

Искренне преданный Вам Н.Гумилев».

 

В тексте открытки речь идет о поэме «Открытие Америки», о её «Четвертой песне» — с «гимном Аполлону». Крайне любопытно упоминание про «места, о которых мы столько говорили в прошлом году». Понять, какие места имеются в виду, было бы невозможно без привлечения почтовых штемпелей. На самой открытке изображена пристань главного порта Судана на Красном море в Порт-Судане: «Port Sudan Station. Boat Express ready to Start». («Порт в Порт-Судане. Скоростное судно готово к отплытию».) Это примерно на полпути от Порт-Саида до Джибути. Казалось бы, ясно, почему появилась это открытка. Промежуточная остановка на уже знакомом пути в Абиссинию. Если бы не почтовый штемпель: «SHELLAL — HALFA T.P.O. 5.NO.10». С «5.NO.10» все ясно — это 5 ноября 1910 года (по новому стилю). На письме проставлен еще штемпель Каира, потому что оно пересекло границу и попало в другую страну. Соответственно, новая пересылочная точка — Каир, 7 ноября 1910 года. Как и на предыдущем заказном письме, пометка: через Бриндизи (для гарантии доставки). Все даты указаны по новому стилю — значит, в переводе на старый стиль в Каир письмо попало 25 октября, а отправлено было 23 октября. Однако отправлено откуда? Что за таинственное — «SHELLAL — HALFA T.P.O.»?

Оказывается, все достаточно просто: «T.P.O.», или «Travelling Post Office», — это до сих пор существующая в Египте и Судане компания Пароходной почтовой службы. Мы имеет дело с пароходным штемпелем! Ну а «SHELLAL — HALFA» — это рейс парохода по Нилу из Шеллала (Египет) в Хальфу (Судан). Именно с него Гумилев отправил 23 октября открытку Вяч. Иванову. В Порт-Саиде Гумилев был 13 октября, то есть с того времени прошло уже 10 дней.

Вновь обратимся к записи в дневнике Кузмина: «...Гумми без конца толковал с Вяч. о путешествии... Теперь Вяч. хочет ехать в Нубию и по Нилу...».

Иванов никуда не поехал, но, видимо, заразил Нубией и нильским плаваньем Гумилева, который и осуществил намерение Иванова. Десяти дней Гумилеву вполне хватило, чтобы добраться от Порт-Саида до Асуана и Шеллала, хотя при желании можно было уложиться в одни сутки, если воспользоваться действовавшей уже тогда железной дорогой. Но, видимо, Гумилев никуда не спешил... И на этот раз проплыл вдоль всего Нила — от самого устья в Думьяте (тогда писали — Дамьет): «...И каналы, каналы, каналы, // Что несутся вдоль глиняных стен, Орошая Дамьетские скалы // Розоватыми брызгами пен...» (Стихотворение «Египет», ПСС, IV т., №6).

Затем от устья до Каира надо же посетить священный сад Эзбекие! Далее следовали уже знакомые по осени 1908 года Кена (храм в Дендере), Карнак и Луксор. Потом до Асуана — возможно, с остановками, но гадать не будем, хотя времени оказалось достаточно. Из Асуана Гумилев сухопутным путем перебрался в порт Шеллала и сел на другой пароход до Хальфы. Отсюда послал открытку Иванову — именно из тех мест, «о которых мы столько говорили в прошлом году». Иванов упоминал Нубию не случайно: перед Хальфой располагается один из самых знаменитых и самый отдаленный от традиционных туристических маршрутов древнеегипетский ансамбль — Абу-Симбел, с четырьмя высеченными в скале 20-метровыми фигурами восседающего на троне Рамсеса II. В наше время, после строительства современной плотины, большая часть этих нильских территорий, включая и Абу-Симбел (его частично перенесли на новое место), затоплена озером Насер. Гумилеву же привелось увидеть этот уникальный ансамбль в первозданном виде. Открытка Иванову была послана Гумилевым прямо с парохода, оснащенного почтовой службой «T.P.O.», скорее всего — из Шеллала. За два дня она добралась до Каира, на что указывает соответствующий штемпель, а Гумилев за те же 1-2 дня доплыл до Хальфы, попав в Судан и Нубию. Туда он прибыл 24-25 октября.

Остается уточнить, почему на открытке изображен Порт-Судан.

Во-первых, Судан это и есть Нубия, Нубийская пустыня, тянущаяся от Нила до Красного моря.

Во-вторых, Порт-Судан главный и единственный морской порт Судана.

В-третьих...

Это становится понятным благодаря следующей открытке, посланной Е.Зноско-Боровскому через три дня, 26 октября:

«Дорогой Женя, привет тебе и всему Аполлону из Порт-Судана. Пишу это сейчас после купанья за стаканом виски с содовой. Но оказалось, что почта заперта, отошлю эту открытку из Джедды…

Я уже в Джедде. Здесь очень жарко, очень грязно, удивительно зеленый цвет воды, много акул и могила Евы. Я совершил туда паломничество. Мой привет «Аполлону» и всем нашим друзьям. Через три дня я буду уже в Джибути.

Искренно твой Н.Гумилев».

 

В то время Хальфа уже была связана с Порт-Суданом железной дорогой, и это расстояние поезд покрывал за один день. Так что, доехав из Хальфы до Порт-Судана, 25 октября Гумилев искупался, сходил в кафе, купил и написал открытку Зноско-Боровскому. Потому-то Порт-Судан оказался и на открытке, посланной Иванову: Гумилев заранее знал, куда направляется. Изображение на открытке представляет собой фото суданского жителя, стоящего рядом с запряженной ослом арбой. Внизу надпись: «Vegetable Man, Port Sudan» (Торговец овощами, Порт-Судан).

Корреспонденция отправлена, как и предыдущие, через итальянский порт Бриндизи (так было надежнее и быстрее, чем через Турцию) в редакцию «Аполлона» на Мойке, 24. Однако местом отправления числится Джедда, о чем говорит штемпель 8.11.10 (26 октября 1910 г. по ст. ст.).

Про ловлю акул именно в Джедде Гумилев расскажет в своем «Африканском дневнике» 1913 года (ПСС,VI т., №12). Джедда (сейчас — Джидда) расположена как раз напротив Порт-Судана. Красное море здесь неширокое, чтобы пересечь его, требуется несколько часов. Гумилев, видимо, плыл прямым рейсом до Джибути с короткой остановкой в Джедде, откуда и отправил дописанную открытку.

Через Джедду — порт на восточном берегу Красного моря (в нынешней Саудовской Аравии) двигается масса паломников-мусульман из разных стран в Мекку, поскольку это единственный и ближайший к ней порт. Здесь паломники высаживаются и совершают сухопутную поездку в Мекку, до которой не более семидесяти верст. Для охраны интересов паломников в Джедде находятся консульства многих европейских стран, имеющих подданных мусульман; в их числе было и российское консульство. Служивший в нем незадолго до приезда Гумилева русский консул Ш.М. Ишаев составил описание города и его окрестностей, включая интересующую нас «могилу Евы», тема которой возникнет в одном из стихотворений Гумилева лета 1911 года. «В 1895 году я служил в г.Джедде. <...> Джедда — довольно значительный город <...>, на его рейде часто останавливаются пароходы и суда, ведущие сношения Европы с восточною Африкою, Южною Персиею, Индиею и Дальним Востоком. Город Джедда расположен на пустынном берегу моря, как в нем, так равно и в окрестностях, почти вовсе нет растительности, исключая нескольких финиковых пальм. Джеддинский рейд не отличается благоустройством. <...> Особых достопримечательностей в городе нет, исключая могилу Евы, которая находится за городом, посреди большого кладбища. Могила праматери всех людей имеет в длину до 60 аршин; в головах поставлено что-то вроде мраморной плиты с арабскими надписями и растет финиковая пальма; в ногах растут какие-то кустарники. Над срединой могилы построены два помещения под одною крышею; одно из них считается мечетью, а в другом имеется гробница, к которой приходят паломники и прикладываются. У входа, снаружи, находится выдолбленный в большом камне резервуар, напоминающий собой колоду, из которой поят лошадей; в него наливают воду и его считают Зем-Земом Евы. Здесь живет много шейхов, а еще больше нищих женщин и детей; они собирают подаяния у являющихся на поклонение паломников. <...> Как сказано выше, могилу Евы окружает кладбище, на котором, между прочим, похоронен первый русский консул в Джедде, действительный статский советник Шагимардан Мирясович Ибрагимов, умерший от холеры в первый же год своего назначения (в 1892 г.). На его могиле поставлен камень с надписью на русском и арабском языках его преемником консулом г-м Левицким» (Ишаев Ш. Такой далекий Ближний Восток // Эхо веков. №1/2, 1996). Сведения про Джедду найдены английским исследователем творчества Гумилева Майклом Баскером.

Открытка, посланная Гумилевым Е.Зноско-Боровскому 26 октября, была последним его сообщением, сохранившимся от второго абиссинского путешествия.

Через 3-4 дня, то есть в последних числах октября, Гумилев был уже в Джибути. Писем от него больше никто не получал, и складывается впечатление, что это заранее было оговорено еще в Петербурге.

Возможно, мы никогда не узнали бы, как прошли следующие пять месяцев путешествия Гумилева — с ноября 1910 года по март 1911-го — и довольствовались бы только отрывочными сведениями Лукницкого, почерпнутыми из неизвестных источников (явно не от Ахматовой). Однако А.Давидсону удалось разыскать все эти источники и опубликовать их. Они подтверждают сведения Лукницкого и позволяют относительно точно восстановить события, охватывающие период с момента высадки в Джибути и до встречи нового 1911 года в столице Абиссинии Аддис-Абебе. Но как записи Лукницкого, так и находки А.Давидсона не позволяют рассеять туман над первыми тремя месяцами 1911 года. Назовем условно этот третий отрезок пути «Возвращение». Пока нам только известно, что примерно 29-30 октября Гумилев сошел с парохода и прекратил всяческие контакты со своими российскими корреспондентами. Лукницкий в «Трудах и днях» описывает этот период так. В скобках <...> он каждый раз указывает, от кого получена информация:

«1910. Ноябрь. Путешествие по Африке. Идет через Черчер в Аддис-Абебу. <Б.А. Чемерзин>.

1910. 19 ноября. В Аддис-Абебе был с визитом и завтраком у русского посланника в Абиссинии Б.А. Чемерзина. <Письма жены Б.А.Чемерзина>.

1910. Декабрь 1910 — начало января 1911. Живет в Аддис-Абебе в «Hotel d'Imperatrisse», а потом в «Hotel Terrasse». Встречается с русским посланником в Абиссинии Б.А. Чемерзиным и его семьей, русским доктором Кохановским, русским офицером Ив. Филарет. Бабичевым и европейскими (главным образом французскими) инженерами, коммерсантами, служащими банка. Вместе с абиссинским поэтом собирает абиссинские песни. В «Hotel Terrasse» был обокраден. <Б.А.Чемерзин>.

Б.А. Чемерзин жил в нескольких верстах от Аддис-Абебы (на территории русской миссии), и Н.Г. ездил к нему на муле.

1910. 25 декабря (ст. ст.). Получил приглашение и вместе с Б.А. Чемерзиным участвовал на парадном обеде в честь Лидж-Ясу, наследника абиссинского императора, происходившем в Аддис-Абебе, в Геби (дворце негуса). На обеде присутствовал весь дипломатический корпус, доктора и служащие банка и около 3000 абиссинцев. Обед длился с 10 ч. утра до 1 ч. дня. Обед абиссинских войск продолжался с 5 ч. утра до 6 ч. вечера. <Б.А. Чемерзин и письма его жены>.

1910. Начало декабря (ст. ст.)

Новый год встречал в Аддис-Абебе у русского посланника в Абиссинии Б.А. Чемерзина; здесь встретился с доктором Кохановским. <Письма жены Б.А. Чемерзина>

Подробно о Б.А. Чемерзине и судьбе писем Чемерзиных можно прочесть в книгах А.Давидсона: «Муза странствий Николая Гумилева» (М., Наука, 1992) и «Николай Гумилев. Поэт, путешественник, воин» (Смоленск, Русич, 2001).

Первое упоминание имени Гумилева содержится в письме от 19 ноября 1910 года. Очевидно, что все даты в письмах Чемерзиной указаны по старому стилю, иначе получалось бы, что Гумилев преодолел расстояние от Джибути до Аддис-Абебы меньше, чем за неделю, что совершенно невозможно.

«...Сегодня у нас завтракал русский корреспондент «Речи» и журнала «Аполлон» (декадентский) Н.С. Гумилев, приехал изучать абиссинские песни. Очень приятно было видеть русского. Он сообщил нам, что приехал одновременно с нашей горничной — женой Дмитрия, и заботился о ней, служа ей переводчиком в Джибути и Дире-Дауа».

Три недели ушло у Гумилева на путь до Аддис-Абебы, что очень быстро для того времени. Чемерзины опередили его меньше, чем на месяц, хотя выехали из России почти на два месяца раньше. 30 октября в Аддис-Абебе вновь открылась русская дипломатическая миссия, которую возглавил Борис Александрович Чемерзин. Письма же писала, главным образом, его жена Анна Васильевна. Сохранились не оригиналы писем, а их копии в трех тетрадках. Так было принято тогда: перед отправкой письма автор частенько сохранял его копию в тетрадке. Поэтому все письма снабжены точной датой (написания или отправления? вряд ли почтовые службы отправляли иностранную корреспонденцию ежедневно), но в них не указаны адресаты.

Итак, караван Чемерзиных двигался значительно медленнее, чем Гумилев, видимо, опять, как и в прошлом году, бездействовала железная дорога до Дире-Дауа. Основным транспортным средством служили безотказные мулы. Жена Чемерзина подробно описала караванный путь от Джибути до Аддис-Абебы, торжественный въезд в столицу 30 октября и последующие приемы во дворце наследника (император Менелик тогда уже перестал показываться перед публикой) и в русской миссии. К парадному приему Гумилев опоздал (на три недели), но караванный путь от Джибути до Аддис-Абебы в компании с одной из горничных Чемерзиных он проделал тот же. Следовательно, можно утверждать почти наверняка, что прибыл Гумилев в Аддис-Абебу 18 ноября, а 19-го утром нанес «официальный визит».

Русская миссия располагалась не в самом городе, а в нескольких верстах от Аддис-Абебы. Дом, где обосновались Чемерзины и где вскоре стал бывать Гумилев, пустовал пять лет, после смерти последнего главы российской дипломатической миссии Лишина. Но к приезду Чемермзиных его привели в порядок. По описанию Чемерзиной это был прекрасный прохладный большой дом — восемь громадных светлых комнат, устланных коврами, не считая помещений для прислуги. Дом предназначался только для Чемерзиных, остальные сотрудники миссии жили отдельно. Вот как описала въезд на территорию миссии А.В. Чемерзина: «...Проехав через речку Камбану, мы наконец попадаем в русские владения. Дорога через них идет прекрасная, только что исправленная доктором к нашему приезду. Сначала идет поле с абисс. домами (куле) для ашкеров и переводчиков, но вот ворота миссии, окруженной стеной; мы вступаем в сад, усаженный эвкалиптусами и мимозами, далее поднимаемся по горке, он становится все декоративнее и красивее. К дому ведет аллея, увитая каменьями и обсаженная деревьями и кустами. Дом на холме, перед ним масса невероятная розовых кустов в цвету и высоких кустов пунцовой герани. С левой стороны возвышается холм, весь в зелени, это могила Лишина, посланника, умершего здесь 5 л. назад. Невероятно красиво...».

 Николай Гумилев в русской миссии периодически появлялся, но не был слишком частым гостем, оттого и в письмах Анны Васильевы Чемерзиной после 19 ноября он упоминается лишь дважды. Самая интересная ее запись о Гумилеве имеется в письме от 1 января 1911 года: «...Здесь у нас в Аддис-Абебе проживает временно декадентский поэт Гумилев, окончивший Сорбонну и числящийся теперь на последнем курсе Петербургского университета. В мае мес. он женился на киевлянке, а уже в августе, в конце, выехал в Абиссинию, и пребывает здесь неизменно. Мы, конечно, не спрашиваем его о причинах, побудивших его покинуть жену, но он сам высказался так, что между ним и его женой решено продолжительными разлуками поддерживать взаимную влюбленность. Вероятно, он скоро уезжает через пустыню и Черчер; решил предпринять этот путь, после тысячи самых невероятных проектов. Видимо, он богатый человек, очень воспитанный и приятный в обращении». Знаменательна оценка, данная Чемерзиной Гумилеву: «он богатый человек, очень воспитанный и приятный в обращении...».

В том же ее письме подробно описывается упомянутый Лукницким «парадный обед в честь Лидж-Ясу, наследника абиссинского императора, происходивший в Аддис-Абебе, в Геби (дворце негуса)...» 25 декабря 1910 года. Этот дворец — первая монументальная постройка в Аддис-Абебе (его возвели в 1894 году индийские зодчие под руководством Хаджи Каваса из Пешавара). Похоже, что парадный прием был приурочен к «Русскому Рождеству». И сведения Лукницкого относительно него точные (подробное описание приема содержится в книге А.Давидсона 2001 года). Далее Чемерзина пишет: «...Борис устроил приглашение Гумилеву, который остался очень доволен всем, что видел...».

Следующее упоминание о Гумилеве имеется в письме Чемерзиной от 14 января 1911 года (видимо, другому адресату), однако речь там идет о тех же предновогодних событиях — как в русской миссии праздновали Сочельник и Рождество: «Елка у нас была также, привезли деревцо, напоминающее наши елки, украсили свечами громадными да цветами и лентами; в общем было недурно. Зажигали в Сочельник и на Рождество в присутствии доктора <Кохановского> и русского Гумилева...».

В дальнейшей переписке Чемерзиной имя Гумилева уже не встречается, однако мы имеем твердое свидетельство, что Гумилев оставался в Аддис-Абебе, по крайней мере, до Рождества, 25 декабря. Кроме того, в письме от 1 января она писала, что он «скоро уезжает через пустыню и Черчер», добавляя: «...решил предпринять этот путь, после тысячи самых невероятных проектов...». Таким образом, можно утверждать, что не позже начала 1911 года Гумилев покинул столицу Абиссинии. До возвращения в Россию у него оставалось почти три месяца.

Но и в Аддис-Абебе Гумилев находился около полутора месяцев, вряд ли он провел их, сидя в душной гостинице, где к тому же, по сведениям Лукницкого (полученным не от Ахматовой, а, так сказать, из первоисточника — самого Чемерзина), его обворовали.

 Прежде чем «выстраивать» дальнейший путь Гумилева, предположим, чем он мог заниматься, оставаясь в городе. Скорее всего, постоянно выезжал из города, и, наверное, не только на охоту. Однако без охоты, конечно, не обошлось, об этом сообщается в похожей на дневниковую записи Гумилева, в главе V «Африканской охоты» (ПСС, т. VI, №14). Гумилев рассказывает о том, что ему приходилось выезжать из Аддис-Абебы весьма далеко: «...Мой друг, молодой и богатый абиссинец лидж Адену, пригласил меня погостить в его имении. — «О, только два дня пути от Аддис-Абебы, — уверял он, — только два дня по хорошей дороге». Я согласился и велел на завтра оседлать моего мула. Но лидж Адену настаивал, чтобы ехать на лошадях, и привел мне на выбор пять из своего табуна. Я понял, почему он так хотел этого, сделав с ним в два дня по меньшей мере полтораста верст. Чтобы рассеять мое недовольство, вызванное усталостью, лидж Адену придумал охоту, и не какую-нибудь, а облаву...».

Хотя Гумилев отправился в тот раз в Абиссинию без каких бы то ни было специальных заданий, не так, как в 1913 году — в экспедицию, однако из поездки он привез не только шкуры убитых на охоте зверей, о чем чаще всего почему-то вспоминают. Из африканской поездки Гумилев вернулся 25 марта, а уже 23 апреля вышел №18 «Синего журнала», где целый разворот озаглавлен «Искусство в Абиссинии». Во вводной статье сказано:

«Только что вернувшийся из путешествия по Абиссинии молодой поэт Н.Гумилев привез редкую коллекцию картин абиссинских художников и предоставил последнюю нам, для воспроизведения на страницах «Синего Журнала». Содержание картин приведено ниже. Интересно сопоставить их с помещаемыми в этом номере снимками с картин открывшейся в Петербурге выставки «союза молодежи». Право, по замыслу и по технике рисунка африканцы не только не уступают русским художникам-модерн, но даже превосходят их во многих отношениях. Впрочем, предоставляем читателям сделать должное заключение...». Редакция «Синего журнала» таким своеобразным образом раскритиковала (поместив репродукции картин) русских «художников-модерн» Михаила Ларионова и Наталью Гончарову, которые через несколько лет, в Париже, стали близкими друзьями Гумилева (сохранились их зарисовки поэта — очень симпатичные).

Известно, что в Абиссинии до сих пор сохранились уникальные древние христианские храмы, особенно в районе расположенного севернее Аддис-Абебы озера Тана (в Гондаре и Лалибэла). Аддис-Абеба (в переводе с амхарского — «новый цветок») — город молодой, основан Менеликом II в 1887-1891 гг., так что найти древности там было сложно. Правда, в конце XIX века уже был построен неоклассический собор Св. Георгия (греческие и итальянские архитекторы). Вполне вероятно, что Гумилев совершил «вылазку» в северные «христианские области», где работали местные художники. О том, что он хорошо знал о них, сказано в том же «Синем Журнале», в пояснительной заметке: «Существуют две школы (теченья) живописи: гондарская, с большим влиянием европейцев (изящная и с уклоном к реализму), и анкоберская (византийское влияние, живопись чаще всего церковная) — искусство крайне древнее; но памятников старинных почти не сохранилось». Привезенные Гумилевым картины относились к «гондарской школе», так что Гондар (или его окрестности) на берегу озера Тана — вероятное место, которое поэт посещал, живя в Аддис-Абебе. Именно там он мог купить эти картины. В других районах Абиссинии, где Гумилев до того побывал (от Джибути до Аддис-Абебы) они вряд ли встречались. По всей видимости, их приобретение относится именно к этому периоду.

Помимо картин (которыми воспользовался Вяч. Иванов при написании стихотворения «Розы Царицы Савской»), Гумилев привез собранные и переведенные им образцы абиссинской народной поэзии. Эти образцы Вяч. Иванов подверг подробному положительному анализу на заседании ОРХС 13 апреля 1911 года. Скорее всего, и образцы поэзии были собраны Гумилевым тогда же…

Живя в Аддис-Абебе, Гумилев общался с семейством Чемерзиных, представителями русской миссии и местным населением. Почти всех, со слов Чемерзина, упоминает Лукницкий, и письма Чемерзиной подтверждают это. Но одно имя ни Лукницкий, ни Чемерзина не назвали, лишь однажды оно вскользь упомянуто Чемерзиной при описании одного из приемов: «...мы остаемся среди русских. Их немного: наш доктор да какой-то бывший офицер, носящий абиссинскую одежду, С...». Доктор — это, без сомнений, Кохановский. Личность второго, обозначенного у Чемерзиной литерой «С», «раскрыл» в своих книгах А.Давидсон. Причем не только выяснил его имя, но и убедительно доказал, что к этому человеку было обращено начало знаменитого стихотворения Гумилева «Мои читатели», — стихотворения-завещания, одного из последних (если не самого последнего), написанного поэтом в июле 1921 года, незадолго до ареста.

Старый бродяга в Аддис-Абебе,

Покоривший многие племена,

Прислал ко мне черного копьеносца

С приветом, составленным из моих стихов...

 

Однако, прежде чем рассказать о «старом бродяге» подробнее, попробуем проследить третий отрезок пути Гумилева по Африке.

Собственно, речь идет уже о возвращении, которое, тем не менее, продолжалось три месяца... Итак, Гумилев окончательно покинул Аддис-Абебу в самом начале января. Куда он мог направиться? До сих пор всеми утверждалось, что по «проторенной дорожке» — через Джибути и пароходом до России. Так записано у Лукницкого, потому что это предполагал Чемерзин. Но именно — предполагал (вспомним многочисленные вопросительные знаки в описании Лукницким в «Трудах и днях» этапа возвращения Гумилева). Для Чемерзина такое предположение естественно: Гумилева он больше не видел и другого пути в Россию не знал. Однако, как мы уже выяснили, в начале путешествия, в октябре, Гумилев добрался до Аддис-Абебы по еще не знакомому ему пути (незнакомый участок дороги от Харрара до столицы значительно превышал по протяженности уже знакомый, от Джибути до Харрара) менее чем за три недели. Если бы Гумилев решил возвращаться тем же путем, он во второй половине января мог уже сесть на пароход и не позже середины февраля быть дома. Но появился Гумилев там только в конце марта! По всей видимости, он выбрал совсем другой маршрут. Вот и Брюсову незадолго до отъезда в Африку писал: «Думаю, через Абиссинию проехать на озеро Родольфо, оттуда на озеро Виктория и через Момбаз в Европу. Всего пробуду там месяцев пять...». Конечно, это свидетельство косвенное: планы в таких поездках часто менялись и с Гумилевым, как мы знаем, такое случалось неоднократно. Вероятно, потому никто из исследователей и не рассматривал всерьез подобный вариант.

Однако очень существенно, что в недавно обнаруженном письме Гумилева Маковскому, направленному уже с дороги, из Порт-Саида, он пишет: «...Я попросил бы, если это не очень затруднит «Аполлон», выслать мне переводом (почтовым или банковским) в Момбазу (Восточная Африка) 150 или 200 р. на обратный путь<...>.

Во всяком случае, напишите мне туда до востребования, чтобы я знал, чего держаться...». Мы видим, что, во-первых, Гумилев хочет попасть в Момбазу, во-вторых — он хочет добраться туда, чтобы получить деньги на обратный путь. Напомним также, что Гумилева обворовали в гостинице Аддис-Абебы. Конечно, он мог попытаться занять деньги на обратную дорогу у Чемерзиных, однако посвященные ему строчки в письме жены Чемерзина: «он богатый человек, очень воспитанный и приятный в обращении...» <...> «...Вероятно, он скоро уезжает через пустыню и Черчер; решил предпринять этот путь, после тысячи самых невероятных проектов...», — доказывают, что за деньгами к Чемерзиным Гумилев не обращался. Более того, Чемерзина не знает, куда намерен направиться Гумилев, а если бы речь шла о знакомом ей Джибути, скорее всего, она так бы и написала.

 Последняя экспедиция Гумилева 1913 года в Африку начиналась в Харраре (сейчас принято писать — Харэр). Далее с проводниками он двигался на юг, через Черчерские горы, Шейх-Гуссейн, до самой южной точки маршрута — Гинира. Затем, кружным путем, опять к северу, до дороги, соединяющей Дире-Дауа с Аддис-Аббебой, по которой Гумилев впервые проехал в 1910 году. Теперь решающий аргумент — свидетельство самого Гумилева. Приведем последние строки подлинного «Африканского дневника». Запись эта сделана Гумилевым еще до начала экспедиции 1913 года, при сборах в Харэре (позже он ее не редактировал и ничего не исправлял):

«...Аулиа здешние мусульмане называют всё обладающее силой творить чудеса во славу Аллаха. Есть аулиа покойники и живые, деревья и предметы. Так, на базаре в Гинире мне долго отказывались продать зонтик туземской работы, говоря, что это аулиа. Впрочем, более образованные знают, что неодушевленный предмет не может быть священен сам по себе и что чудеса творит дух того или иного святого, поселившегося в этом предмете...». Самое главное здесь для нас не аулиа, а Гинир!

Следовательно, Гумилев побывал в Гинире ранее, то есть после своего отъезда из Аддис-Абебы в январе 1911 года. Совершенно исключено, что он попал в Гинир во время одной из своих прогулок, когда жил в Аддис-Абебе. Слишком это далеко, чтобы обернуться за несколько дней туда и обратно.

Дальнейший маршрут Гумилева (от Гинира) в 1911 году не поддается точной реконструкции. Однако выскажем предположение о возможном участии Евгения Всеволодовича Сенигова (ранее упоминавшегося под литерой «С» — «старого бродяги») в путешествии Гумилева. Честь раскрытия его имени принадлежит А.Давидсону, в книгах которого можно найти рассказы о фантастической биографии этой личности (все сведения о Сенигове цитируются по книге А.Давидсона «Николай Гумилев. Поэт, путешественник, воин», 2001 г.).

В 1911 году Сенигов жил неподалеку от Аддис-Абебы, и его называли «белым эфиопом». В Эфиопии он оказался на рубеже веков — по одной версии, в составе военной миссии, по другой — вместе с несколькими друзьями, которые охотились, собирали этнографические редкости, жили в палатках. Потом все они вернулись на родину, а Сенигов остался. Император Менелик даровал ему небольшое имение и нередко прибегал к его услугам, когда нуждался в переводчике. Что немаловажно, Сенигов в Абиссинии был известен как художник, талантливый самоучка. Его приглашали рисовать портреты знатных людей Абиссинии, самого Менелика и императрицы Таиту. Чешский ученый Чеслав Есьман называл его русским Гогеном и писал со слов очевидцев: «Сенигов рисовал большие композиции на листах грубой бумаги, предвосхищая того Гогена, которого выдумал Сомерсет Моэм». Эти картины Сенигов почему-то уничтожал. Сенигов владел языками нескольких местных народов, жил по местным обычаям, одевался как эфиоп. Ходил босым, от чего знатные эфиопы уже отказывались.

Представителям местной российской власти Сенигов казался подозрительным. Например, А.Орлов, глава российской миссии, доносил в Петербург 10 апреля 1901 года: «Около трех лет уже проживает в Абиссинии лицо, называющее себя русским подданным и поручиком запаса Сениговым. Лицо это ранее проживало в Харраре, а год тому назад перешло на службу к г. Леонтьеву. В настоящее время Сенигов, не довольствуясь скромным вознаграждением, получаемым от Леонтьева, поступил на службу к Расу Ольдо-Георгису, правителю Каффы, куда на днях и уезжает в качестве инструктора войск Раса». Через несколько лет, в июне 1906-го, глава российской дипломатической миссии в секретном донесении министру иностранных дел Извольскому упоминает «одного совершенно абиссинившегося бывшего русского офицера Сенникова, живущего в Каффе, не имеющего не только никаких связей с Россией, но даже враждебно к ней относящегося». Отношения Сенигова с властями Российской империи, очевидно, не улучшились и в дальнейшем. Во всяком случае, в телеграмме, посланной Николаю II в Ливадию на Рождество 1912 года русской колонией в Абиссинии, подписи Сенигова нет. Поэтому не удивительно, что Чемерзина в письме в Россию не называет его полной фамилии.

Журналист Сергей Кулик писал, что на караванной дороге из Эфиопии в Кению в маленьком селении Локинач, возле реки Омо (впадающей в озеро Рудольф, недалеко от озера, в Каффе; это то самое «озеро Родольфо», которое упомянуто в письме Брюсову), ему, уже в семидесятых годах двадцатого века, показали связку книг, принадлежавших когда-то жившему там европейцу, которого называли «белым эфиопом». Одна из книг оказалась русской: «Наши черные единоверцы, их страна, государственный строй и входящие в состав государства племена». Издана И.П. Сойкиным в Петербурге в 1900 году. В левом углу побуревшая чернильная надпись — Senigoff.

В 1923 году Сенигов оказался в России (все эти интереснейшие подробности почерпнуты у А.Давидсона), и в своей автобиографии записал: «...В 1901-1918 годах начальник правого крыла армии раса Вольдегиоргиса и управлял соответствующей провинцией». (Провинция эта — Каффа, крупнейшее древнее государство на юго-западе современной Эфиопии, сейчас южная ее провинция, примыкающая к озеру Рудольф и Кении). Сенигов, «покоривший многие племена» в составе войск раса Вольдегиоргиса, безусловно, был человеком авантюристического склада, но и глубоко художественной натурой. Только о нем мог Гумилев сказать: «...Прислал ко мне черного копьеносца // С приветом, составленным из моих стихов...».

 Сенигов находился в Аддис-Абебе одновременно с Гумилевым, и они не могли не сойтись! Планируемый Гумилевым маршрут, как он изложил его Брюсову: «...на озеро Родольфо, оттуда на озеро Виктория и через Момбаз в Европу...», — должен был пройти именно через Каффу. Скорее всего, так и прошел. Не исключено, что Сенигов на какой-то части этого пути стал попутчиком Гумилева или, по крайней мере, подробно описал Гумилеву весь маршрут. Но повторяю, это лишь предположение. Главное же: во-первых, Гумилеву необходимо было попасть в Момбасу, чтобы получить там средства на обратный проезд; во-вторых, подобный маршрут вполне соответствует реальным срокам его возвращения в Россию; наконец, в-третьих: «Пальмы, три слона и два жирафа, // Страус, носорог и леопард: // Дальняя, загадочная Каффа, // Я опять, опять твой гость и бард!..». Эти стихи появились в России летом 1911 года.

И еще пара соображений по поводу вероятного посещения Гумилевым кенийских саванн и тропических лесов в 1911 году. Наверное, не самых серьезных, однако... Хорошо известно, что в рассказах Гумилева об Африке часто фигурировали жирафы. Достаточно вспомнить смешной шарж Н.Радлова — Гумилев верхом на жирафе! Да и мог ли автор знаменитого стихотворения «Жираф» («Ты плачешь?.. Послушай: далеко, на озере Чад // Изысканный бродит жираф»), впервые посланного Брюсову в письме (№20) из Парижа 26 сентября 1907 года, много раз уже побывавший в Африке, не стремиться увидеть настоящего жирафа в естественных местах его обитания?

Однако, если заглянуть в энциклопедию и посмотреть описание животного мира Эфиопии, окажется, что на всем протяжении от Джибути до Аддис-Абебы, а также севернее столицы и в тех местах, которые охватила экспедиция 1913 года, — жирафы не встречаются. Они проживают лишь в самых южных, примыкающих к Кении районах и, конечно, в самой Кении — в районе озер Рудольф и Виктория. Пробираясь через экваториальные тропические леса Гумилев, между прочим, и подхватил тропическую лихорадку, которая продолжала долго мучить его в Петербурге.

В Аддис-Абебе же он был еще здоров. У Лукницкого об этом сказано со слов М.Зенкевича — акмеиста, одного из ближайших друзей Гумилева, которого тот посвятил в часть своих «африканских похождений»: «1910-1911. В Абиссинии написано стихотворение «Видение» («Лежал истомленный на ложе болезни») <М. А. Зенкевич>». Можно предположить, что и стихотворение из сборника «Шатер» «Экваториальный лес» про встреченного участника исчезнувшей французской экспедиции — вовсе не фантазия автора, а еще один повод для дальнейших поисков:

Я поставил палатку на каменном склоне

Абиссинских, сбегающих к западу, гор. <...>

И однажды закат был особенно красен,

И особенный запах летел от лесов,

И к палатке моей подошел европеец,

Исхудалый, небритый, и есть попросил.

Я спросил, почему он так мертвенно бледен,

Почему его руки сухие дрожат,

Как листы...

—  «Лихорадка великого леса», —

Он ответил и с ужасом глянул назад. <...>

Через год

              я прочел во французских газетах,

Я прочел и печально поник головой:

— Из большой экспедиции к Верхнему Конго

До сих пор ни один не вернулся назад.

 

Замеченное многими свойство поэзии Гумилева, особенно наглядно проявившееся в сборнике «Шатер»: либо описывать пейзаж и события глазами автора (от первого лица) — и тогда обязательно находятся реальные прототипы поэтических образов, либо давать описание как сон или мечту. Весь «Экваториальный лес» написан от первого лица, как и большая часть стихов в «Шатре». Этот сборник, как и поэма «Мик», требуют нового прочтения. Гумилев еще при жизни издал свой достаточно полный «Африканский дневник», но не прозаический — поэтический! В стихах «Шатра» присутствуют подлинные реалии его африканских путешествий, о которых современники сплошь и рядом слушать не хотели, считая все это произвольным фантазированием, поэтической бутафорией, элементом ложноромантического ориенталистского «колорита». Однако «Шатер» вовсе не «География в стихах», как презрительно назвал его Э.Голлербах в своей рецензии, опубликованной в газете «Жизнь искусства» 30 августа 1921 года (именно тогда, когда поэт был уже расстрелян, но весть об этом еще не стала достоянием гласности). То же определение, увы, повторила и Ахматова в своих «Записных книжках»: «Шатер» — заказная книга географии в стихах и никакого отношения к его путешествиям не имеет...» (с. 279). Но ведь и Ахматова могла заблуждаться, невольно впасть в противоречие... Тем более, если вспомнить, как последовательно она доказывала: Гумилев — самый «непрочитанный» русский поэт ХХ века.

И последнее... На маршруте 1911 года Гумилев наконец-то пересек экватор — Момбаса находится уже в южном полушарии. Поскольку Гумилев вернулся из путешествия 25 марта, на пароход в Момбасе он должен был сесть не позже 1 марта. От Момбасы до Джибути около недели плавания, а от Джибути до Одессы — порядка двух недель. Таким образом, «таинственные странствия» поэта продолжались около двух месяцев.

Вполне достаточно, чтобы добраться до конечной точки — Момбасы. Или до любой точки между Момбасой и озером Виктория, которые связала еще до начала века проложенная англичанами железная дорога. Вероятно, эта железнодорожная линия и была той «финишной ленточкой», которую Гумилев пересек где-то в конце февраля 1911 года.

25 марта Гумилев был в Петербурге, и в первый день после возвращения попросил жену прочитать написанные ею стихи. «Ты поэт — надо делать книгу», — такова была реакция. Псевдоним Анна Горенко себе выбрала в отсутствие Гумилева: Ахматова.

И в русской поэзии появилось новое имя. Первые публикации Ахматовой в периодике приходятся на март 1911 года. 26 марта в дневнике Кузмина появляется короткая запись: «Обедал с Женей и Гумил<евым>...». Далее Кузмин пишет про своего портного, можно подумать, вчера только виделись... Сам Гумилев 5 апреля 1911 года сделал доклад о своем путешествии в редакции журнала «Аполлон» (о чем сохранилась достаточно невразумительное сообщение: «Гумилев и русский Парнас», СПб-1992, сс. 101-103). Опубликованная запись Вяч. Иванова больше говорит (и, заметим не лучшим образом) о слушателях доклада, чем о рассказчике, поэтому не будем ее цитировать. Однако в ней нет ничего, вступающего в противоречие с нашей новой реконструкцией второго абиссинского путешествия Гумилева. Она фиксирует лишь то, что путешественника просто не захотели услышать. Так, например, Г.И. Чулков писал 6 апреля 1911 г. жене о том, что Гумилев читал доклад «о дикарях, зверях и птицах»; К.И. Чуковский увидел в поэте в тот день «голую изысканность, — без ума, чувства действительности, без наблюдательности»; М.А. Кузмин отметил в дневнике, что «доклад был туповат, но интересный».

Пожалуй, наиболее полно и относительно объективно об этом докладе вспоминал друг Гумилева А.Кондратьев: «...Помню состоявшийся в редакции «Аполлона» доклад Гумилева об одном из его путешествий в Абиссинию и о художниках этой страны. Самая большая из комнат редакции была заставлена привезенною им с собою большой коллекцией картин темнокожих маэстро (по преимуществу на библейские темы). Николай Степанович рассказывал тогда и об охотах своих на африканских зверей, о неудачном подкарауливании льва, о встрече с буйволом, высоко подбросившим поэта в колючие кусты, о столкновениях с разбойничьим племенем адалей и тому подобных интересных вещах. Рассказывал Гумилев о своих охотничьих подвигах очень скромно, без всяких прикрас, видимо, более всего боясь походить на Тартарена. Тем не менее, друзья-поэты изобразили его похождения в нескольких юмористических стихотворениях...». Гумилев предпочел о многом умолчать, чтобы, как писал тот же А.Кондратьев Брюсову, «не напомнить героя нескольких наиболее удачных романов Додэ...».

В апреле 1913 года Гумилёв и его племянник Николай Сверчков командированы в официальную экспедицию. Гумилев пишет: «Я должен был отправиться в порт Джибути, оттуда по железной дороге к Харару, потом, составив караван, на юг, в область между Сомалийским полуостровом и озёрами Рудольфа, Маргариты, Звай; захватить возможно больший район исследования».

Экспедицию преследовали неприятности: сначала из-за размытых путей исследователи не смогли добраться по железной дороге до Харара, на одной из переправ по пути в селение Шейх-Гуссейн Сверчкова чуть не утащил крокодил, после этого возникли проблемы с провизией, но всё же цель была достигнута. Там Гумилёв решил проверить свою греховность – по абиссинской традиции он должен был обнажённым пролезть в узкую щель между двумя камнями. Если испытуемый застревал, то умирал в страшных мучениях – никто не смел помочь ему выбраться и даже дать воды или хлеба. У камней лежало множество костей, видимо, грешников было много. Гумилёв рискнул – и благополучно вернулся. В сентябре поэт и его племянник вернулись на Родину.

Все материалы, собранные в экспедиции, были переданы в Музей антропологии и этнографии, где и хранятся до сих пор.

…И спустя годы его вклад в изучение Африки остаётся одним из самых больших в России. Отвергнутый поэт, помчавшийся в Африку, чтобы доказать возлюбленной и себе, что он достойный и настоящий мужчина, превращался в большого исследователя, антрополога, этнографа, который мог бы изменить историю нескольких стран, если бы не роковые события российской и мировой истории...

Гумилев четырежды побывал в Африке:

1. Египет – осень 1907 года;

2. Джибути и восток Абиссинии (неофициальное название Эфиопии, долгое время употреблявшееся в России) – 1908 г.;

3. Абиссиния – сентябрь 1910 – март 1911 г.;

4. Абиссиния – 1913 г. первая научная экспедиция МАЭ для сбора этнографической коллекции.

Экспедиция состояла из поэта Николая Степановича Гумилева и его племянника Николая Сверчкова…

Действительно, во всех стихах, использующих африканскую атрибутику, Гумилёв плачет о себе любимом, а не об Африке. Вы заметили, как НАПРЯЖЁННО звучит всё, что он говорит об Африке? А такие стихи как "Африканская ночь" и "Сомалийский полуостров" — так это же просто крик души (ДУШИ, а не тела – африканские дикари на души европейцев не замахивались: они убивали только тело!) погибающего (морально) человека! А в сборнике "Шатёр" найдётся ли хоть одно слово об Африке? Особенно впечатляет "Вступление". У вас слёзы не наворачиваются на глаза при чтении этих проникновенных стихов о РОДИНЕ? Где ещё вы встречаете пример столь же ПЛАМЕННОЙ любви к Родине? За одно это стихотворение ему уже можно было бы ставить памятники в каждом городе, где он бывал.

 

Описание красот и чудес далекой Африки подробно, многоцветно, зримо. Это не выдумка, а воспоминания человека, действительно наблюдавшего необыкновенные для глаза, привыкшего к спокойному русскому пейзажу, картины. Но сам рассказ об «изысканном жирафе» волшебен, лирический герой преображает и без того прекрасную реальность. Этому преображению помогают красочные эпитеты: «грациозная стройность», «волшебный узор», «цветные, паруса», «мраморный грот», «немыслимые травы»; сравнения: жираф сравнивается с цветными парусами корабля, бег его уподобляется радостному птичьему полету. Картину оживляет движение, которое чувствуется и в плавном беге жирафа, и в изменчивом отражении дробящейся в озере луны. Все это сказочное описание для того, чтобы отвлечь возлюбленную от грустных мыслей в пропитанной туманами и дождями России. «Веселые сказки таинственных стран» могли бы спасти от скуки и тяжести обыденности, но лишь усугубляют одиночество и отчужденность героев: последние строки стихотворения почти повторяют окончание первой строфы, но уже почти безнадежно:

Ты плачешь? Послушай... далеко, на озере Чад

Изысканный бродит жираф.

 

Африканская поэма “Мик”. Это неожиданный (по крайней мере, для меня) Гумилев. Детский Гумилев. Нет, его образность и экзотичность присутствует в поэме, но они как-то сглажены обращением к юному читателю, самим построением сюжета, в котором маленький абиссинец путешествует с сыном французского консула в страну обезьян. Иванов-Разумник считал, что и манера написания, и завязка сюжета роднят африканскую поэму Гумилева «Мик» с «Мцыри» Лермонтова, и вот вам еще один мостик, связывающий один колоссальный объем несбывшегося с другим. Но речь не просто о стихах и книгах, которые так и не были написаны, я хочу обратить ваше внимание на вполне определенный аспект. История не предрешена. Возможно, что у нее все же есть своя философия, трудно осознаваемое, но видное на большом протяжении деление на стадии. Но жизнь каждого человека – поле возможностей.

И вполне вероятно, что несколько случайностей привели к тому, что мы потеряли еще одного отличного детского писателя. Два, три мелких изменения в ходе событий, и «Мик» был бы столь же привычен, как «Крокодил» или «Кошкин дом», стоял бы на полке в каждом доме, а мы бы с вами обсуждали преимущества иллюстраций к нему Конашевича над иллюстрациями Калиновского (или наоборот). Не сбылось.

Стихотворение «Жираф» было опубликовано в 1908 году в сборнике «Романтические цветы» и надолго стало визитной карточкой Николая Гумилёва в литературе. Поэта всегда привлекали экзотические места. Детское любопытство к миру, страсть к путешествиям, любовь к яркой живописи — всё это он вложил в стихотворение. Обращаясь к некой загадочной женщине, которая грустит и ни во что не хочет верить, автор на самом деле ведёт диалог с читателем. В стихотворении поэт сравнивает два пространства: далёкое и совсем близкое. Про то пространство, которое «здесь», он почти ничего не говорит, да это и не нужно. Здесь лишь «тяжёлый туман», дождь, грусть да слёзы, в этом мире нет красок — он бесцветен, и потому кажется, что рай на Земле невозможен. Но поэт хочет доказать любимой женщине, что «далёко, на озере Чад» — всё по-другому. Там мир полон радости, он переливается и сияет всеми красками, словно драгоценный алмаз. И там «изысканный бродит жираф».

Для описания этого удивительного существа автор нашёл необыкновенные слова:

Ему грациозная стройность и нега дана,

И шкуру его украшает волшебный узор…

Вдали он подобен цветным парусам корабля,

И бег его плавен, как радостный птичий полёт.

 

Поэтический образ жирафа можно назвать аллегорией. Это дивная грёза — воплощение красоты Африки, о которой мечтает поэт. Лирический герой сближен с автором. Он предстаёт в стихотворении оптимистом, романтиком и мечтателем. У стихотворения кольцевая композиция, и в начале, и в конце — одни и те же слова:

Послушай… далёко, на озере Чад

Изысканный бродит жираф.

 

Поэтическое обрамление стихотворения создаёт такое впечатление, будто лирический герой готов вновь и вновь без устали повторять свой рассказ о рае на Земле, чтобы заставить любимую женщину (и нас, читателей) взглянуть на мир по-иному. Мелодия стихотворения спокойна и грациозна — сродни образу жирафа. Звуки, протяжные и мелодичные, дополняют сказочное описание волшебного края. Для передачи настроения поэт использует красочные эпитеты (изысканный жираф; немыслимые травы; мраморный грот; таинственные страны), необычные сравнения (подобен цветным парусам корабля; бег его плавен, как радостный птичий полёт), метафоры (вдыхала тяжёлый туман).

 

Африканский период его жизни и творчества, в общей сложности, длился чуть менее двух лет.

А.А. Блок, который в целом относился к Н.Гумилеву доброжелательнее, чем принято думать, однажды все-таки сказал К.Чуковскому: «Странный поэт Гумилёв. Все люди едут во Францию, а он в Африку. Все ходят в шляпе, а он в цилиндре».

А вот строки самого Гумилёва:

Да, я знаю, что вы мне не пара,

Я пришёл из другой страны,

И мне нравится не гитара,

А дикарский напев зурны.

 

Как ни странно это звучит, но «дикарский напев зурны» привлекал Гумилева по той причине, что ощутить себя царем ему легче всего в среде дикарей. Мечта об Африке – это прежде всего мечта о не испорченном цивилизацией обществе, в котором еще встречается белый герой. Возможно, героическое время белого человека так остро чувствуются в Африке потому, что белых там мало. Гумилев с удовольствием вспоминает, как в Абиссинии, когда он добрался, до сердца страны, мулы, не видевшие до этого белых, в ужасе шарахались от него. Гумилев этим гордился. Однако, в обществе себе подобных поэт не мог рассчитывать ни на такой пиетет, ни на такой шок от своего появления. Время героев в России кончилось, а та оболочка, в которой пребывает герой, никого не впечатляет.

 

У Гумилева случались и минуты слабости. Например, он однажды сказал Лозинскому: «Ну да, Африка, Африка. И, начитавшись моих стихов, все тоже говорят об Африке. А что такое Африка? Грязное страшное место, трусливые проводники, которые вечно требуют денег и отказываются идти дальше, непослушные рабы, страшная вонь повсюду, поголовная дизентерия, понос – в общем отвратительно».

И все-таки навсегда останется в памяти другие слова поэта: «Пересечения экватора я не заметил. Я читал на моём верблюде. И читал Бодлера».

 

Более 100 лет назад — в апреле 1913 года – Николай Гумилев взошел на палубу корабля российского Добровольного флота "Тамбов", направлявшегося из Одессы в Джибути, не как путешественник, а как руководитель российской научной экспедиции. Она была организована Музеем антропологии и этнографии (МАЭ) имени Петра Великого ("Кунсткамера").

В своем дневнике Гумилев так формулировал цель экспедиции: "захватить большой район исследований, делать снимки, собирать этнографические коллекции, записывать песни и легенды, собирать зоологические коллекции".

Готовили Гумилева к экспедиции два выдающихся ученых: Радлов и Штернберг – соответственно директор и главный хранитель музея. Они проводили инструктаж и объясняли, как и что нужно фотографировать, какие коллекции собирать, о чем говорить с информантами.

Позже Гумилев напишет:

"Я собирал этнографические коллекции, без стеснения останавливал прохожих, чтобы осмотреть надетые на них вещи, без спроса входил в дома и пересматривал утварь, терял голову, стараясь добиться сведений о назначении какого-нибудь предмета...

Надо мной насмехались, когда я покупал старую одежду, одна торговка прокляла, когда я вздумал ее сфотографировать, и некоторые отказывались продать мне то, что я просил, думая, что это нужно мне для колдовства.

Для того чтобы достать священный здесь предмет — чалму, которую носят харрариты, бывавшие в Мекке, мне пришлось целый день кормить листьями ката (наркотического средства, употребляемого мусульманами) обладателя его, одного старого полоумного шейха... Я копался в зловонной корзине для старья и нашел там много интересного. Эта охота за вещами увлекательна чрезвычайно: перед глазами мало-помалу встает картина жизни целого народа и все растет нетерпенье увидеть ее больше и больше...".

На карте, которой пользовался Гумилев (она сейчас хранится в МАЭ), особо выделены три пункта. Джибути – место прибытия. Харар – там Гумилев уже бывал ранее. И Шейх Хусейн.

Директор МАЭ доктор исторических наук Юрий Чистов рассказал:

"Это самое известное мусульманское святилище на территории Восточной Африки. Его посещение приравнивается к хаджу. Туда и задумал добраться Николай Гумилев.

И добрался. Он общался с шейхом, составил описание святилища, обнаружил потрясающие рукописи на арабском. Не зная языка, он их сфотографировал, около 30-ти страниц. Это было сделано впервые в мире".

Экспедиция продолжалась около пяти месяцев. За это время пройдено, как записано в дневнике Гумилевым, 975 километров. По словам Чистова, помимо "Африканского дневника" и полевых записок, в МАЭ сегодня хранится 103 предмета, собранные экспедицией, описи этих предметов, сделанные вполне профессионально рукой Гумилева, рисунки, 243 фотографии. Чистов заметил:

"Очень мало Гумилев жалуется в своих полевых записках на тяжести этого почти тысячекилометрового похода. Иногда в них упоминает о том, что нечего было есть, воды не достать. Денег не было абсолютно. Кроме того, видимо, в конце экспедиции он заболел. Это случилось в Шейх Хусейне. До этого несколько дней экспедиция была без воды. Гумилев попил из скального водохранилища (местные жители его считают святым источником). Мы, когда там были, наблюдали: как только стало темнеть, сотни обезьян пришли к этому источнику – можно себе представить, сколько там было заразы".

Издавна конь был верным спутником воинов амхара и галла — двух основных народов Эфиопии. Быть пахарем или воином — есть ли для мужчин занятие достойнее? Эфиопы всегда старались богато отделывать сбрую и седла. О величайшем уважении к лошади говорит такая примечательная деталь. Боевым кличем верных воинов Менелика II служило не имя императора, а кличка его лошади — Аба Данья, что означает «Отец-судья».

Знаменитый военачальник Менелика II, рас (дословно это означает «голова», но значит и «князь». — В.Б.). Гобана, галла по происхождению, присоединивший к Эфиопии галласские земли Харэра в конце прошлого века, замечательный кавалерист и храбрец, погиб, сбитый с лошади во время игры в гукс.

Лучшая конница у Менелика была галласской — ею любовался поэт Гумилев:

Как саженного роста галласы, скача

В леопардовых шкурах и львиных,

Убегающих страусов рубят с плеча

На горячих конях исполинах.

 

В записях Гумилева вместо даты потери независимости Харэра поставлено многоточие. Этот год, который не успел проверить исследователь, — 1887. И дальше идет фраза: «В этом году негус Менелик в битве при Челонко в Гергере наголову разбил харарского негуса Абдуллаха...». Так пал Харэрский султанат, в истории которого много примечательных страниц.

Поэт Гумилев восхищался «величавой простотой абиссинских песен и нежным лиризмом галласских» и приводит для примера галласскую песню, где воспевается «Харар, который выше земли данакилей...».

В галласских военных песнях, народных преданиях запечатлена одна удивительно колоритная фигура, пожалуй, самого знаменитого правителя в истории независимости Харэра. Человека, который вел в середине XVI века опустошительную «священную войну» с Эфиопией. Это Ахмед аль-Гази, прозванный Грань-Левша, объявивший себя имамом и бросивший в глубинные районы христианской Эфиопии армии мусульман.

Могучая фигура Граня с саблей в левой руке сеяла ужас в стане эфиопских войск, и народная фантазия приписывала ему сверхъестественные качества.

Еще во время экспедиции Гумилева жители могли показать следы его сабли на камнях или источник в скалах, появившийся после удара копья Граня.

От огня и меча — а есть сведения, что войска Граня имели еще и пушки, — гибли церкви и монастыри, замечательные рукописи и иконы. К Харэру потянулись колонны невольников, стада скота, караваны с награбленными тканями, золотом, слоновой костью, драгоценными камнями. Обозы с трофеями подчас мешали движению армий. В узком проходе между скалами, который и сейчас показывают в Эфиопии, Грань-Левша однажды остановил войска и приказал рубить головы всем, чьи мулы, обремененные добычей, не смогут пройти через скальный проход.

Только португальская пуля из мушкета одного из стрелков отряда Криставана да Гама (сына известного мореплавателя Васко да Гамы), сражавшегося на стороне эфиопского императора, оказалась смертельной для имама Ахмеда-ибн-Ибрахима аль-Гази. Место, где погиб Грань, до сих пор зовется Грань Бэр — «Ущелье Граня». Тридцатилетняя война продолжала опустошать земли Эфиопии и Харэрского султаната, начались эпидемии холеры и оспы.

«Уже с горы Харар представлял величественный вид со своими домами из красного песчаника, высокими европейскими домами и острыми минаретами мечетей, — писал Гумилев. — Он окружен стеной, и через ворота не пропускают после заката солнца».

На эти приземистые ворота в невысокой стене можно и не обратить внимания, если не знать, сколько они помнят и что они видели. Много богатых караванов прошло через них. Мулы воинов Грань-Левши везли награбленные сокровища из далеких эфиопских земель, брели измученные рабы, захваченные неистовым имамом. В последний год тридцатилетней войны, не принесший Харэрскому султанату ни славы, ни процветания, молодой Hyp, возглавивший войска после гибели Граня, бросил к ногам его красавицы вдовы, в которую был страстно влюблен, голову павшего на поле боя эфиопского императора. В те дни, проходя через ворота, жители Харэра отворачивались от высокого столба с обезображенной головой юного императора Гэлаудеуоса, горестно шепча: «Жестокая казнь навлекла на всех нас небесную кару: засуху, голод, болезни...».

Через крепостные ворота Гумилева беспрепятственно впустили в город, показавшийся ему Багдадом из сказок Шахерезады. Накопилось много неотложных экспедиционных дел (подготовка каравана, хлопоты с пропуском оружия через таможню, оформление разных нужных бумаг), и пришлось задержаться. Гумилев с удовольствием ходил по извилистым ступенчатым улочкам, присматриваясь к быту и нравам жителей разноязычного города.

...Вечный город — Гумилев любил толкаться среди люда на площадях, поторговаться из-за приглянувшейся старой вещи на базарчиках. Пока его спутник Сверчков гонялся за насекомыми, крошечными красными, синими, золотыми красавцами в окрестностях города, Гумилев собирал этнографическую коллекцию. «Эта охота за вещами увлекательна чрезвычайно, — помечал он в дневнике, — перед глазами мало-помалу встает картина жизни целого народа, и все растет нетерпенье увидеть ее больше и больше». Гумилев копался в темных закоулках в поисках старья, не дожидаясь приглашения, заходил в дома осмотреть утварь, старался понять назначение какого-либо предмета. Как-то купил прядильную машину. Чтобы понять ее устройство, пришлось заодно разобраться и в ткацком станке.

В записках Гумилева есть сценка с юмористическими, психологически точными деталями, которую можно было бы назвать так: «Как меня пытались обмануть при покупке мула».

Узнав, что католическая миссия готовит переводчиков из местных жителей, Гумилев знакомится с ее воспитанниками, чтобы выбрать помощника для экспедиции. Правда, при этом не удерживается от ироничного замечания: «Они отдают свою природную живость и понятливость взамен сомнительных моральных достоинств». Раскланиваясь на чистеньком дворе, напоминавшем уголок французского городка, с тихими капуцинами в коричневых рясах, беседуя с монсеньером, епископом галласским, предполагал ли Николай Гумилев, что ранее тут уже бывал другой поэт? Вряд ли.

В «харэрской тетради» упоминается имя лишь Бодлера. Как жаль, что Николай Гумилев не мог знать о поэте, прожившем в Харэре долгих и мучительных десять лет.

В трудные минуты поэт советовался с епископом Жеромом, чуть ли не единственным близким здесь ему человеком. Поэта звали Артюр Рембо. Да был ли хоть с кем дружен неистовый скиталец Артюр Рембо, по выражению Гюго, «Шекспир-дитя»? Есть некая предопределенность судеб двух поэтов: оба стремились в Африку; у обоих пересеклись пути в крошечной точке великого континента, в Харэре, хотя с разницей в двадцать лет; оба увлекаются судьбой одного и того же народа галла, причем Рембо даже пишет исследование о жизни галла и представляет его в Парижское географическое общество.

Но какие разные цели преследовали они! Гумилев едет в Африку как ученый-исследователь, а двадцатичетырехлетний Рембо, начитавшись книг о конкистадорах и африканских сокровищах, покидает Францию, чтобы нажить «свой миллион».

Истинный поэт, стихи которого увидели свет лишь после его смерти, бросает поэзию и превращается в авантюриста, торговца слоновой костью и кофе. В погоне за призрачным «золотым миллионом» он пересекает на верблюде пустыню, живет в палатке. У него уже десятки слуг-эфиопов, свой торговый дом, бойко меняющий дешевые бусы и материи на золото. Но сказываются тяжесть африканской жизни, тропические болезни. Начинает болеть нога, из-за опухоли Рембо не может ходить, и рабы уносят его на носилках из Харэра. Изнурительная под тропическим солнцем дорога к побережью, дорога, оказавшаяся последней для Рембо.

Но выхода не было. В Харэре того времени, имевшем столько же населения, что и в наши дни, отсутствовала всякая врачебная помощь. Лишь спустя несколько лет после отъезда Рембо туда прибывает вслед за упомянутым выше Булатовичем первый санитарный отряд русского Красного Креста. И поныне стекаются сюда, в старейший госпиталь в стране, страждущие со всей округи.

...Рембо, с трудом добравшийся до Марселя, перенеся тяжелейшую ампутацию ноги, пишет из больницы родным: «Какая тоска, какая усталость, какое отчаяние... Куда девались горные перевалы, кавалькады, прогулки, реки и моря!..». В последние дни жизни тридцатисемилетний Артюр Рембо ни разу не вспомнил, что был когда-то поэтом. В своем юношеском произведении «Лето в аду», единственной книге, изданной при жизни, он, прощаясь с поэзией, писал: «Я покидаю Европу. Морской ветер сожжет мои легкие; климат далекой страны выдубит мне кожу... Я вернусь с железными руками, смуглой кожей, бешеным взглядом... У меня будет золото».

Обманутый в своих мечтаниях, Рембо умирал калекой на жалкой больничной койке, и в горячечном бреду перед ним проносились африканские видения его юношеской несбывшейся «золотой» мечты.

В марсельском госпитале в больничной книге записали, что скончался негоциант Рембо. Никто из окружающих не подозревал, что не стало большого поэта Артюра Рембо.

Но поэт Николай Гумилев не знал о харэрской трагедии поэта Артюра Рембо.

Наблюдая за размеренной жизнью католической миссии, Гумилев даже не мог предположить, что сюда нетерпеливо вбегал Рембо, чтобы поделиться сомнениями и надеждами со своим единственным другом монсеньером Жеромом, будущим епископом Харэра и единственным учителем сына раса Мэконнына. Это известное по всей Эфиопии имя Гумилев сразу же по прибытии в Харэр заносит в дневник:

«После победы Менелик поручил управление Харэром своему двоюродному брату расу Маконнену (тогдашнее написание имени. — В.Б.), одному из величайших государственных людей Абиссинии».

Лишь один Мэконнын из всего императорского окружения согласился стать правителем столь отдаленной окраины, населенной непокорными мусульманами. И успешно справился с этой задачей, завоевав у населения огромной провинции авторитет не меньший, чем императорский.

Заинтересовавшись такой выдающейся личностью, Гумилев не мог не знать мнения о нем при императорском дворе, отношения к нему в Русской миссии. Все европейские путешественники и дипломаты, побывавшие в Харэре, центре пересечения караванных путей, отмечали дипломатические способности Мэконнына, его умение управлять провинцией, где жило столько племен, мусульмане и христиане. От искры национального, религиозного столкновения огонь войны мог вспыхнуть в один момент. Однажды это чуть не произошло...

До захвата Харэра войсками Менелика там высились только минареты мечетей. Но теперь, когда в городе появились амхарцы из центральной провинции Шоа, Мэконныну пришлось задуматься о строительстве христианских храмов. Но смирятся ли с этим мусульмане? Рас не хотел применять силу, чтобы не раздувать религиозный конфликт.

Искушенный дипломат, он разрешил эту отнюдь немаловажную проблему удивительно простым, не лишенным остроумия способом. Мэконнын пригласил на совет мусульманских старейшин и заявил, что отказывается от строительства церкви, идя им навстречу. Но так как христиане должны где-то общаться с богом, то он предлагает разделить мечеть на две части: одну оставить мусульманам, другую отдать христианам из Шоа. Старейшинам ничего не осталось, как согласиться со строительством церкви. Может быть, эта древняя церковь на площади и была тем первым храмом, возведенным хитроумным расом?

Гумилев отмечает и «удачные войны» Мэконнына. Тот расширил пределы своей провинции, возглавил авангард стотысячной императорской армии и разгромил крупный отряд итальянского экспедиционного корпуса. Этим начался разгром итальянских захватчиков, разгром, которого не знала история колониального порабощения Африки. Историческая победа под Адуа до сих пор отмечается в Эфиопии как национальный праздник.

Возможно, из уважения к Мэконныну-старшему не уклонился независимый Гумилев от встречи с его сыном Тэфэри, воспитанником монсеньера Жерома, друга Рембо. Кроме того, от Тэфэри Мэконнына, правителя Харэра, зависела выдача пропуска для дальнейшего путешествия по стране.

Встреча во дворце правителя Харэра и сцена фотографирования его с женой ярко запечатлены в дневнике Гумилева. Он достаточно ироничен в описании дома губернатора и самого Тэфэри Мэконнына, который «мягок, нерешителен и непредприимчив». Можно бы на этом и не останавливаться, если бы не одно обстоятельство, до сих пор никем не отмеченное. Гумилев встретился в Харэре не просто с сыном Мэконнына, а с будущим регентом Заудиты, дочери Менелика II, не без помощи Тэфэри Мэконнына посаженной на трон.

Может быть, осторожность правителя Харэра, остерегшегося выдать разрешение на проезд русскому путешественнику, позволила ему выждать свой час и стать императором Хайле Селассие I. Вряд ли мог предвидеть такой поворот в судьбе правителя Харэра Гумилев, преподнося ему в дар — по совету знающих людей — ящик вермута.

Много неожиданных встреч, полезных и приятных, подчас забавных или огорчительных, было у Гумилева во дворцах и на улицах старого Харэра. Внимательный и доброжелательный к незнакомым нравам и обычаям, он всегда возмущался, видя несправедливый суд и узаконенное рабство.

 

Еще в XII веке интересовались в России далекой африканской страной, а с середины XVIII века ее древний язык геэз стали изучать. В XIX веке эфиопский язык изучают в Петербургском университете, начинаются поездки в Эфиопию многих русских ученых и путешественников, отчеты об экспедициях которых, о жизни и культуре народов Эфиопии широко публиковались. Россия была заинтересована в существовании независимой Эфиопии, и в разгар итало-эфиопской войны Менелик II направляет в Петербург чрезвычайное посольство.

Естественно, что передовая общественность целиком поддерживала борьбу эфиопского народа с захватчиками, и поэтому широкий отклик вызвала статья Льва Толстого «К итальянцам» — обличение преступлений итальянского правительства, пытающегося поработить Эфиопию. По всей России собирали средства, и на них был отправлен в Африку медицинский отряд.

О сражающейся Эфиопии знали, говорили все мыслящие люди, и она не могла не попасть в поле внимания Гумилева.

И еще: не связана ли тяга поэта-Гумилева к Эфиопии с именем Пушкина? Как известно, прадед великого поэта, сын одного из правителей северных районов Эфиопии, был пленен турками, попал в Стамбул, а оттуда русским посланником был вывезен в Россию, где Петр I нарек его Абрамом Петровичем Ганнибалом.

Разве не тяготеет гумилевский стих к пушкинскому? Возможно, ему хотелось ступить на землю предков Александра Сергеевича?

Но, пожалуй, и сам «Африканский дневник» Гумилева открывает побудительную причину предпринятого путешествия. В начале тетради он пишет о «мечте, живучей при всей трудности ее выполнения». Гумилев намеревался отыскать в Данакильской пустыне «неизвестные загадочные племена». Он был уверен, что они свободны, и жаждал «их объединить и, найдя выход к морю, цивилизовать». «В семье народов прибавится еще один сочлен», — так мечталось Гумилеву. Возможно, и это влекло его в Эфиопию? До сих пор в ленинградском Музее антропологии и этнографии сохраняются эфиопские коллекции поэта-путешественника. И вместе с его звучными строками о «колдовской стране»…

 

Перед своей третьей поездкой в Африку Гумилёв сообщает Брюсову: «Дней через десять я опять собираюсь ехать за границу, именно в Африку. Думаю, через Абиссинию проехать на озеро Родольфо, оттуда на озеро Виктория и через Момбаз в Европу. Всего пробуду там месяцев пять».

Озеро Рудольф находится в Кении. Именно туда и направляется Гумилёв в начале 1911 года. "Восемьдесят дней шел мой караван" повествует он об этом своём походе.

На караванной дороге из Эфиопии в Кению в маленьком селении Локинач, возле реки Омо, впадающей в озеро Рудольф, недалеко от озера (то самое "озеро Родольфо", о котором поэт сообщал когда-то Брюсову), в Каффе в 70-е годы ХХ века была обнаружена книга на русском языке с побуревшей чернильной надписью – Senigoff.

Евгений Всеволодович Сенигов стал именно тем человеком, который помог Гумилёву проложить путь в Кению.

По дороге на юг Гумилев посещает Гинир, упоминая о нём в следующей записи: "...Аулиа здешние мусульмане называют все обладающее силой творить чудеса во славу Аллаха. Есть аулиа покойники и живые, деревья и предметы. Так, на базаре в Гинире мне долго отказывались продать зонтик туземской работы, говоря, что это аулиа".

Пальмы, три слона и два жирафа,

Страус, носорог и леопард:

Дальняя, загадочная Каффа,

Я опять, опять твой гость и бард!..

 

Эти строчки стихов родились у Гумилёва уже в России летом 1911 года, поэт ещё раз подтверждает ими своё пребывание в этой самой южной, граничащей с Кенией области Эфиопии.

Я верю в то, что Николай Степанович побывал на озерах Рудольф и Виктория, ведь конечной точкой его путешествия стала Момбаса – порт и в одно время столица Кении на берегу Индийского океана – за экватором. По возвращении в Россию Гумилёв неоднократно пытался рассказать об увиденном: и о неудачном подкарауливании льва, и о встрече с буйволом, высоко подбросившим поэта в колючие кусты, и о столкновениях с разбойничьим племенем адали, и ночном ржанье зебр, и о переправах через крокодильи реки, и о ссорах и примирениях с медведеобразными вождями посреди пустыни, и о величавом местном святом, никогда не видевшим белых в своем тропическом лесу… Но ему, мягко говоря, мало кто верил. Над ним только посмеивались.

Именно там, в Кении, Гумилев впервые увидел жирафов, которые в Абиссинии не водятся, но о которых он писал, потому, что видел их вживую. Пробираясь через саванну и влажные экваториальные леса Гумилев, между прочим, и подхватил тропическую лихорадку, которой прежде, находясь в Эфиопии, ни разу не болел.

Возвращается поэт в Россию 25 марта 1911 года, тяжело больной тропической лихорадкой. Врачи уверяли родных поэта, что по состоянию здоровья он больше не может ездить в Африку, но Николай Степанович считал иначе. Полтора года он боролся с болезнью, писал стихи, перерабатывал свои африканские впечатления и обдумывал план новой экспедиции.

 

В ранних поездках Гумилева немалую роль сыграло стремление к эксцентричности, желание привлечь к себе внимание. Отчасти и попытки уйти от самого себя. И, разумеется, любопытство. Но последнее путешествие вызвано уже глубоким интересом, любовью к тем краям и стремлением их понять, — трактует значение, цели и смысл африканских путешествий поэта А.Б. Давидсон. В монографии «Муза странствий Николая Гумилева» А.Б. Давидсон обращает внимание на следующие слова поэта: «Самое ужасное — мне в Африке нравилась обыденность. Быть пастухом, ходить по тропинкам, стоять у плетня». Эту обыденность Давидсон связывает с первозданностью африканского континента, его подлинной, девственной природой, которая и привлекала поэта.

Однако любовь Гумилева к чудесам и тайнам земли вызывала насмешки современников: Иванова-Разумника, Л.Н. Войтоловского, В.Л. Львова-Рогачевского, Б.А. Садовского и др. Все эти литературные критики видели в Гумилеве Тартарена русской поэзии, упрекали его в бутафорских эффектах и бегстве от современности в декоративный, условный Восток. «У Н.Гумилева большое тяготение к Востоку, — писал В.Л. Львов-Рогачевский, — он любит придумать что-нибудь этакое экзотическое, он любит небывалые плоды, нездешние слова. У Алексея Толстого один из его помещиков уехал из своего медвежьего угла в Африку и оттуда прислал своему дядюшке Мишухе Налимову банку с живым крокодилом. В поэзии Гумилева, как в банке симбирского помещика, плавает темно-изумрудный крокодил. Впрочем, тут целый зверинец: изысканный бродит жираф, встречаются свирепые пантеры, слоны, львы, обезьяны, какаду, перья страуса».

Многообразие флоры и фауны, характерное для образного ряда стихотворений Николая Гумилева, является, однако, доказательством чудес и тайн земли, указанием на красоту и необычность тварного мира. Даже в небесных сферах поэт видит зоологический сад планет (стихотворение Память). Первозданность африканской природы сближает ее с раем. Но эта подлинная, девственная природа искажена первородным грехом. В сборнике «Шатер» изображена не только прекрасная в своей первозданности, но и страшная, ужасающая Африка. Так, в стихотворении Судан, после описания тенистых рощ и галерей лесов, тихого озера Чад и самых чудесных, неожиданных птиц и животных перед читателями предстает картина африканской охоты:

Бродят звери, как Бог им назначил,

К водопою сбираются вместе,

К водопою сбираются мирно.

И не знают, что дивно прекрасны,

Что таких, как они, не отыщешь,

И не знает об этом охотник,

Что в пылающий полдень таится

За кустом с ядовитой стрелою,

И кричит над поверженным зверем,

 Исполняя охотничью пляску,

И уносит владыкам Судана

Дорогую добычу свою...

 

Африка — это отражение рая, искаженное, смутное земное воспоминание о рае, которое наполняет душу лирического героя поэзии Гумилева тоской по раю небесному.

Образ рая — земного и небесного — в творчестве Н.С. Гумилева связан с архетипическим сюжетом изгнания из рая. Этот сюжет присутствует в ряде стихотворений поэта, таких как Адам, Сон Адама, Райский сад, в поэме Блудный сын и т.д. Господь, изгнав человека на землю из рая, вселил его на ней прямо из рая сладости (Быт 3, 24), чтоб он, непрестанно обращая взоры к раю и вместе питаясь надеждой возвращения в рай, пребывал в непрестанном плаче покаяния, — писал свт. Игнатий (Брянчанинов). Надежда на возвращение в райский сад, сны о святой земле (Индии Духа) являются для лирического героя поэзии Гумилева путеводной звездой, сопровождают его в странствиях. Так, в стихотворении «Райский сад» перед читателями предстает картина Эдемского сада:

В золотисто-лиловом мираже

Дивный сад предо мною встает.

Ах, такой раскрывался едва ли

И на ранней заре бытия,

И о нем никогда не мечтали

Даже Индии солнца — князья.

Бьет поток; на лужайках прибрежных

Бродят нимфы забытых времен;

В выем раковин длинных и нежных

Звонко трубит мальчишка-тритон…

 

Уже современники и соратники по второму Цеху поэтов отмечали, что экзотизм африканских стихов Гумилева обладает совсем иной породой, нежели экзотизм Гогена и все, что ему родственно. «Только близорукому Гумилев покажется потомком Гогена, — справедливо утверждал Г.Адамович в рецензии на вышедший в Севастополе сборник «Шатер». — Он всегда был и остался в новой своей книге прежде всего мужественным в смысле желания работать в мире, преображать его, как любят у нас говорить, а не очаровываться им. Природа этих стихов совсем иная, — продолжал Г.Адамович. — Есть мир и есть человек, хозяин его. Хорош тот хозяин, который все любит и все хочет описать».

Если в пассивном экзотизме Гогена Адамович видел выдумку мечтательного и усталого поколения, отвыкшего от действия и ищущего утешения и обмана, то в африканских стихах сборника «Шатер» поэт и соратник Гумилева по второму Цеху совершенно справедливо усмотрел желание одухотворить огромную, беспредельную во всех измерениях материю, преобразить движением, поэтическим ритмом косный сон стихий. Однако, как резюмировал Адамович в своей рецензии на «Шатер»: «Огромная, беспредельная во всех измерениях материя еще не одухотворена, и наша культура есть еще младенческий слабый лепет.

Родное в гумилевской сакральной географии постигается через вселенское, Русь-Россия — через мировую культуру. Русская культура сосредоточила в себе модели различных культур, различные культурные парадигмы. Сердце России в стихотворении Н.С. Гумилева «Наступление» названо золотым (Золотое сердце России / Мерно бьется в груди моей). В записных книжках А.Ахматова отмечала:

«Сколько раз он говорил мне о той золотой двери, которая должна открыться перед ним где-то в недрах его блужданий, а когда вернулся в 1913 году, признался, что золотой двери нет. (См. «Пятистопные ямбы».) Это было страшным ударом для него.

Золотая дверь как религиозный символ связана с мистическим посвящением и, одновременно, с вечно женственным началом мироздания. После насыщенных и ярких странствий под чужими небесами именно Россия оказалась для Гумилева заветной золотой дверью, ведущей к Индии Духа. Россия понимается как пространство духовного змееборчества, небесными покровителями Руси-России в произведениях Гумилева предстают герои-змееборцы: Вольга, св. Георгий Победоносец, Михаил Архистратиг.

Сакральная география произведений Н.С. Гумилева — это единство родного и вселенского, топонимика, осмысленная в религиозно-философском и культурологическом контексте.

 

 

 

ПРИКРЕПЛЕННЫЕ ИЗОБРАЖЕНИЯ (1)

Комментарии