ПРОЗА / Михаил ЗУЕВ. ТАЙНА ВЛАСЬЕВА. Рассказы
Михаил ЗУЕВ

Михаил ЗУЕВ. ТАЙНА ВЛАСЬЕВА. Рассказы

09.07.2019
51
1

 

Михаил ЗУЕВ

ТАЙНА ВЛАСЬЕВА

Рассказы

 

Бедность – мать искусства

 

Одним сентябрьским вечером в галерею «МЖ-00», что уютно примостилась в тихом арбатском переулке, молодой прыщавый курьер привез тяжеленную коробку. На входе ражий охранник с надписью «Витязь» на спине сразу отправил его к стройной крашеной блондинке бальзаковского возраста в дорогом брендовом наряде и больших круглых очках. Под ее руководством пара работяг настраивала подсветку развешанных по стенам просторного зала огромных холстов без рам, раскрашенных в самые причудливые цвета.

Парень, отдуваясь, остановился у массивного журнального столика из слэба карагача и вынул накладную: 

 – Я из «Валяй-доставляй», распишитесь. Еле допер, надо бы накинуть за перегруз. 

 – Ладно, вот тебе триста сверху, чтоб не плакал, – ответила та, выгрузив из коробки на столик бутылки шампанского, одноразовые бокалы, пластиковые боксы с закусками и загадочную фигуру из камня и бронзы. Потом подошла к одной из картин, расписанной большими непонятными, будто детскими каракулями, и что-то недовольно скомандовала подручным. Они засуетились и перевернули ее низом верх. Каракули понятней не стали, однако блондинка успокоилась и что-то пометила в смартфоне.

Посыльный, получив деньги, повернул было к выходу, однако остановился, заинтригованный. Потом не выдержал и громко заметил:

 – Че-то это, по-моему, говно какое-то. 

Женщина с брезгливым изумлением, будто заговорил мусорный бачок, обернулась и нахмурила подведенные брови: 

 – А ты, колхоз, кто вообще такой, чтоб судить о современном искусстве? Это же сам Харитон Фуро! – и ткнула пальцем с наманикюренным, черным с блестками, длинным ногтем в этикетку под холстом.

Тут со стороны входа появился вальяжный мужичок с брюшком, густо заросший длинной рыжей бородой. Вылитый гном Гимли из «Властелина колец», если бы злые гоблины отобрали у него боевой топор, шишак и панцирь и, чтобы тупо поржать, нарядили в рваные кумачевые галифе, майку-алкоголичку и обуженный клетчатый пиджак с гвоздикой в петлице. Едва завидев гостя, кураторша расцвела улыбкой и бросилась навстречу, широко раскинув холеные руки в ярких пластиковых браслетах:

 – Харик! Сколько лет, сколько зим!

 Пока они чмокались в щечки, а потом возились у столика, откупоривая вино, курьер на всякий случай пригляделся. На этикетке после имени автора, размеров и названия «Ёпрст – 67531» стояли четкие цифры «18 000 евро». И на других картинах цены были в евро и как минимум с тремя нулями. Вован, как звали его приятели, так и отпал, ибо таких денег не видал отродясь, и, совершенно подавленный, молча поплелся домой.

Он был рядовой маргинал с окраины Москвы, с трудом окончивший в свое время школу, любитель потусить с корешками и телками по подъездам и подвалам да поиграть в интернете. И несправедливость жизни, в которой симпатичный жизнелюбивый пацанчик вынужден шуршать, как веник, за косарь в день, пока какой-то припухший рыжий клоун сидит на попе ровно и толкает свою беспонтовую мазню по цене новой иномарки, ввергла его в ступор, ибо не тому учили его голливудские блокбастеры про супергероев. 

Дома он сразу вынул из холодильника бутылку «Балтики» и забил в Гугле «современное искусство». Через час Вован уже знал все про Джексона Поллака, Марка Ротко, Адольфа Готлиба и прочих деятелей современного искусства, причем по ходу чуть не поперхнулся пивом, увидев аукционные цены на их нетленку. Наконец он оторвался от экрана и с трудом перевел дух. Все в комнате: плакаты с группами на стенах, сухая маленькая вобла, собственноручно подвешенная для прикола к люстре, много повидавшая расшатанная кровать, письменный стол, залепленный картинками от жвачки, вся обстановка, которой он так гордился, вдруг показалась ему несуразной и убогой.

И погиб курьер, навсегда пропал для профессионального курьерского сообщества. Ибо уже мерещились ему высокие пальмы на бульваре Сансет, крутая тачка у богатой виллы и белоснежная яхта с красотками в бикини, сияющая, как жемчужина, в океанском заливе. Ибо жребий был брошен, выбор сделан, Рубикон перейден, а мосты сожжены. Он понял, наконец, для чего был рожден и какова его миссия в этом жестоком мире. Понял, что выбирает Искусство. Понял, что если эта голимая хрень сейчас так ценится, надо тупо рисовать такую же и загонять.

На следующий день он первым делом заглянул в магазин, однако цены на холсты, подрамники, краски и прочую дребедень, столь необходимую живописцу, оказались неподъемными. На эти деньги можно было купаться в пивасе. Но не в его характере было унывать и через несколько дней около контейнера со строительным мусором его вдруг осенило. Сграбастав выброшенные остатки обоев, дома нарезал их на листы по полтора метра, развел водой засохшую гуашь из баночек, что родительница в огромном количестве натаскала с работы, когда много лет назад трудилась воспитательницей в детсаду, и принялся творить.

Увы, домашние не оценили его порыв. Мать, обнаружив сына раскоряченным на полу, только цинично усмехнулась: 

 – Слышь, Айвазовский, свинячишь когда, ковёр не пачкай. Куда ты все это девать собираешься? Кому эта пачкотня нужна? Я ее тут оставить не дам. И вообще, жрать иди.

Но новоиспеченный художник счел ниже своего достоинства обращать внимание на злобную критику закоснелых невежд и продолжал малевать как бешеный. 

Через пару недель он с утра умылся, побрился, причесался, надел батин свадебный костюм и снова появился в дверях «МЖ-00» с большим рюкзаком своих творений.

 – Кристина Исаевна, тут вас курьер спрашивает, – пробурчал охранник в рацию.

 – Я ничего не заказывала.

 – Говорит, по делу.

 – Ладно, впусти.

Парень на ватных ногах вошел в зал с пустыми стенами. Блондинка сидела в углу на дизайнерском кресле из никелированных трубок и коровьей шкуры за уже знакомым столиком и сосредоточенно стучала по калькулятору.

 – Здрассьте! Вот, на искусство пробило, – произнес Вован охрипшим от волнения голосом, развернув рулон. – Посмотрите?

Блондинка смерила его ироничным взглядом и величественно повела подбородком:

 – Раскладывай!

Через полчаса весь пол был застлан обоями. Галерейщица сняла лабутены, надела узкие очки в титановой оправе, встала на стол и оглядела получившуюся панораму. Казалось, какой-то обдолбанный торчок готовится к ремонту своего наркопритона в психоделическом стиле. И тут Вован с облегчением заметил, как холодная брезгливость на ее красивом лице сменяется заинтересованностью.

 – Сам что ли наваял?

 – А то!

 – И зачем принес?

 – Да вот, думаю, может проканает. Типа выставку замутить, на аукцион поставить, ну и все такое.

Кристина прищурила густо накрашенные карие глаза:

– А ты деловой чувак! – еще раз посмотрела на пол. – Что ж, отношения взяты, в цвет попал. До Яёи Кусамы, конечно, далеко, но свежо, занятно. Эдакий концептуальный абстрактный постфовизм местного разлива. Попробовать можно. Сворачивайся и поговорим.

Вскоре они сидели визави за столиком и пили капучино из крошечных стильных чашек.

 – Как я понимаю, раньше живописью не занимался?

 – Только в детском саду. В школе рисование прогуливал, – стыдливо признался юноша.

 – Великолепно! Значит сохранил непосредственность восприятия, некий наив. Это чувствуется. Думаю, публика тоже поймет и оценит. Инфантилов любят.

Тут Кристина на минуту задумалась, снова посмотрела в упор на прыщавое лицо собеседника и вдруг с надеждой спросила:

 – А в дурке часом не сидел?

 – Да вы что! Я и на учете-то нигде не состою, – испуганно ответил тот.

 – Жаль, очень жаль, – разочарованно протянула кураторша, – ну да ладно, будем работать с тем, что есть. Чего же ты хочешь? Славы, признания, восторженных поклонниц, заказов?

 – Мне бабла бы… – потупил взор начинающий художник, затем оживился: – Но и поклонницы не помешают.

 – Понятно. Однако у нас в искусстве бабла без славы не поднять. Как говаривал старик Уорхол, в будущем каждый сможет стать знаменитым. Будущее уже наступило, мы в нем живем. Осталось только прославиться... Короче, сколько хочешь за лот?

Вопрос застал парня врасплох. Он отвел глаза в сторону и стал соображать, чуть не шевеля губами от напряжения:

 – Да штуки три-четыре евро на руки было бы ништяк.

 – Что ж, скромно, но для начала сойдет. Теперь об условиях. Я беру за услуги половину продажной цены, так что для покупателя она удвоится. График у нас плотный, тебя смогу воткнуть, – она полистала смартфон, – где-то через месяц-полтора. Идет?

 – Базара нет! – Вован не мог поверить своим ушам.

 – Тогда нам надо напрячься и многое успеть. Отснять картины, сверстать и издать каталог, проплатить рецензии, разместить в Сети рекламу и посты про тебя и твое творчество, аренда зала на двадцать дней, страховка, развеска, подсветка, телевидение, массовка, фуршет и так далее. На все про все нужно, чтобы лишнего не брать, – она пощелкала калькулятором, – тысяч двенадцать евро. Из них через неделю на предпродажную подготовку половину авансом, – и испытующе поглядела на него.

Пацан ошеломленно открыл рот:

 – А можно потом, после продажи?

 – А после продажи надо вторую половину отдать, – ласково ответила она и замолчала.

Парень хлопал глазами и тоже молчал, лишь мысли метались в его пустой голове, как мухи в банке.

 – Ты пойми, – наконец продолжила блондинка, – сейчас, в двадцать первом веке, искусство – это не создать, создать и мартышка может. Настоящее искусство – созданное продать. А для этого нужна раскрутка. Так везде: и на эстраде, и в поэзии, и в политике, и в парфюмерии – без рекламы и маркетинга – никуда. А они стоят будь здоров, – потом, подумав, добавила: – Ладно, так и быть, зачту тебе часть второй половины из своих процентов с продаж. Чувствуется в тебе какая-то харизма, да и таланта не занимать. Но все равно, без пяти кусков я даже с кровати не встану, хоть ты мне и симпатичен. Здесь не богадельня, себе в убыток не работаем. Подумай хорошенько, все взвесь, ты же умный парень. Пару рулонов новому русскому впаришь – уже в плюсе. А у тебя их штук тридцать. Сейчас рынок на подъеме. В Сети, смотрю, ты уже пошарил, в конъюнктуре сориентировался.

Вован между тем лихорадочно перебирал в уме варианты, где взять бабла. Интуитивно он понимал, что время легких денег прошло и теперь любая прибыль требует предварительных вложений. Да только где их взять!? Наконец он решился, была не была.

 – Ладно, идет. Если вы в доле, я согласен.

 – Тогда давай свои данные для договора.

 – Щекощелкин Владимир Сергеевич, – и протянул помятый паспорт.

Кристина взяла документ, отошла за ширму, где до этого заваривала кофе, и вскоре вернулась с бумагами: – Вот два экземпляра договора, прочти и подпиши.

Вован проглядел договор, проверил сумму аванса, раздел цен и предоставляемых галереей услуг и все подписал.

 – Отлично, с тобой приятно иметь дело! – кураторша тоже подписала бумаги, поставила печати и вернула второй экземпляр.

Всю следующую неделю он бегал, как савраска без уздечки, ища лаве. В итоге занял у всех, кого смог, знакомых и малознакомых, взял кредит в банке под неслабый процент и даже продал недавно купленный навороченный китайский самокат.

И вот в назначенный день он стоял в галерее с пачкой валюты в кармане. На этот раз зал был завешан уже не только раскрашенными, но и порезанными бритвой в разных направлениях холстами. Из разрезов свисали расправленные презервативы, какие-то лямки, мишура, провода и торчали бумажные цветы. Выставка называлась «Опасные связи – сука любовь».

Кристина пересчитала деньги, удовлетворенно хмыкнула, выдала расписку и пригласила сесть:

 – Итак, для начала выберем псевдоним. Предлагаю Вальдемар … Ты где живешь?

 – В Бирюлево.

 – Отлично. Будешь Вальдемар Бирюль. Коротко и со вкусом.

 – А чем плох Щекощелкин?

 – Щекощелкин годится лишь для зарплатной ведомости и стенда «Их разыскивает милиция». А псевдоним – это твой бренд, он должен быть оригинальным, легко запоминаться. Знаешь, как Сальвадора Дали в школе звали? Сальвадор Доменек Фелип Жасинт маркиз де Дали де Пуболь. А Пикассо? Пабло Диего Хосе Франсиско де Паула Хуан Непомусено Мария де лос Ремедиос Сиприано де ла Сантисима Тринидад Мартир Патрисио Руис и Пикассо. И много бы они с такими погонялами наторговали? Ладно, иди к стенке, – и она принялась снимать его на смартфон в различных позах. Дело завертелось.

Где-то через три недели, после торжественного открытия своей персональной выставки, фуршета и интервью телевидению усталый, но довольный Вован сидел в дизайнерском кресле с бокалом игристого. Положив ноги в лакированных штиблетах на столешницу, он в который раз с удовольствием листал каталог своих творений, распечатанный на цветном принтере. Кристина, стоя у одного из бесчисленных кусков раскрашенных обоев, каждый из которых автор собственноручно подписал и датировал, что-то оживленно обсуждала с последним посетителем – солидным толстяком в бандане.

 – Мне здесь помыть надо, может, ноги уберешь? – неожиданно отвлекла его от мыслей о прекрасном упитанная тетка в синем халате со шваброй в натруженных руках, видимо, уборщица на фрилансе.

Виновник торжества недовольно фыркнул и повернулся в кресле, поджав ноги. Баба, наскоро протерев пол от разлитого вина, скорлупы и крошек, уставилась на экспозицию.

 – Че это еще за говно? – вдруг грозно спросила она. – Кто тут все загадил? Мне что теперь, и стены мыть?

 – Много ты понимаешь, деревня! Это в натуре мои шедевры! На цены погляди, – возмутился Бирюль, отставляя бокал.

 – Да я за эти бабки поганым ершиком лучше нарисую. Мой малой такие каля-маля с яслей пачками таскает, – мельком взглянув на цифры, парировала наглая невежда и пошла в туалет выжимать тряпку.

 

Творения новоиспеченного живописца добросовестно провисели в галерее почти три следующих недели, однако больше никого не заинтересовали, несмотря на то, что Вован ходил туда как на работу и чуть не за руки хватал редких посетителей. А те шарахались как от картин, так и от ценников и старались поскорее ретироваться. Нередко выяснялось, что они и заходили-то на выставку случайно, в поисках сортира, будучи введенными в заблуждение авангардным названием.

Первоначальный энтузиазм Исаевны куда-то испарился. Она держалась индифферентно, заявляя, что он лузер и подло ее обманул своей халтурой, что она в нем жестоко ошиблась, что его искусство видимо недостаточно современно, не в тренде и требовала остаток по договору. Между тем заимодавцы стали намекать, что пора и честь знать, и бабло возвращать. Попытки начинающего таланта ввести их в свое положение привели лишь к мордобою, причем он все бои проиграл за явным перевесом противников.

И вот холодным темным ноябрьским вечером неудачливый творец с подбитым глазом и в растрепанных чувствах снова появился у «МЖ-00». Он сам до конца не понимал, на что надеялся и зачем пришел. То ли договориться об организации новой выставки. То ли как-то уменьшить долг. То ли попробовать вернуть свои произведения, которые, быть может, еще ждет успех там, где есть подлинные ценители искусства, в Штатах, например. Но, не дойдя метров двадцати, услышал отчаянную ругань и шум борьбы. Вскоре из знакомых металлических дверей вылетел, нелепо взмахнув руками, коренастый человечек и шлепнулся пузом прямо на газон.

 – И забудь сюда дорогу, бездарный ублюдок! – прокричала из-за широкой спины охранника ему вслед Кристина. – Еще раз сунется – мочи прямо в хайло! – приказала она стражу.

 – Так точно, – бодро ответил тот, широко улыбаясь, – отделаем в лучшем виде!

 – Хоть «Ёпрст» отдай, сука бешеная! – завопил Харитон Фуро, ибо это был он, но дверь уже захлопнулась.

Вован осторожно подошел.

 – А, Вальдемар Бирюль, юный самородок! – зло усмехнулся Фуро, отряхивая испачканные красные рваные штаны и клетчатый, теперь уже тоже рваный пиджак. В его свалявшейся бороде торчала прелая листва и комочки засохшей грязи, лицо со ссадиной на лбу осунулось, маленькие запавшие глаза недобро блестели. Будто Гимли, переодевшись в штатское, чудом вырвался из оркских застенков.

 – Меня-то на самом деле Вованом звать. Просто я из Бирюлево.

 – Да и я ведь тоже отнюдь не Фуро, а… – он приосанился, – Сергей Членистоногих. Эта стерва меня в честь своего хорька назвала, случайно узнал. Тоже за картинками явился?

 – А что, не отдаст?

 – Стопудово! И долг не скостит. Договор надо было внимательнее читать. Там все это кидалово мелким шрифтом в сноске. В срок не заплатил – и картины ее. Ищи их теперь в интернете.

Парень торопливо вытащил договор, захваченный на всякий случай, и при свете телефона щурясь прочел внизу предпоследней страницы под звездочкой абзац петитом, который все подтвердил. Стало еще тоскливей. Рыжий с досады пнул дверь, плюнул на нее и, запахнувшись, похромал прочь. Вован поколебался, а потом подошел к небольшому оконцу сбоку от входа, забрался на урну и заглянул внутрь.

Там царили буйство красок и праздник жизни. Кристина в розово-изумрудном брючном костюме, с длинными золотыми серьгами в ушах как ни в чем не бывало блистала среди публики с бокалами, толпившейся у фуршетных столов и жадно пожиравшей канапе. Все было увешано грубо размалеванными старыми простынями, наволочками и пододеяльниками, многие крепились бельевыми прищепками к натянутым по всему залу веревкам.

У одного из пододеяльников почище в окружении репортеров толстуха в синем халате со шваброй в руках самодовольно демонстрировала на камеру авторскую технику живописи.

А над всем этим великолепием реял под потолком от стены до стены плакат: «Авдотья Чистякова – Пемолюкс. Феминизм в ХХI веке: гендерные проблемы пола».

 

 

Гибель мудреца

 

Широк русский человек! Я бы сузил.

Ф.М. Достоевский

 

 – Говорят, один художник, восьмидесяти пяти лет, вышел с ружьем навстречу президентскому кортежу на Кутузовском у Триумфальной арки. Но метров за двести был сражен пулями ФСО, его еще и джипами переехали. Умер героем, с оружием в руках. Потом отскребали от асфальта, зато кремировали, как викинга, – сказал я и откинулся на спинку железного стула, вытянув ноги.

В подвале XVIII века, где располагалось кафе, было накурено и шумно. Молодые люди за соседними столиками несли дичь, девушки пороли чушь. Видимо, сводчатые кирпичные потолки и стены без окон к этому располагали.

Иван вынул беломорину из редких побуревших зубов и уютным прокуренным баском, чуть грассируя, возразил:

– Знаю я про него. На самом деле он просто застрелился в своей мастерской, хотя точно, из ружья и в восемьдесят пять. А насчет Кутузовского это все пиар его жены – искусствоведки. Хочет подороже картины с романтическим провенансом толкнуть. Она же, небось, его и достала, ведь на тридцать пять лет моложе. И что в этом героического?

Тут не так давно мой учитель жизни Темкин, 1949 года рождения, преставился, царствие ему небесное. Вот это был человек! Сейчас таких уже не делают. Всю жизнь подвижничал, в МГУ на психологическом десять лет учился, пока не выгнали с третьего курса. Нигде дольше трех месяцев не работал, и то лишь грузчиком, сторожем или натурщиком. Божий был человек. В быту скромен до аскетизма, всю жизнь в чужой одежде проходил. Жил, как птицы небесные: не сеял, не жал, на дядю спину не гнул. Стоял, так сказать, над схваткой, вне системы.

Ивана поддержала его подруга Маня, худая носатая женщина неопределенного возраста с двумя легкомысленными короткими русыми косичками и тонкой черной сигаретой в длинных узловатых пальцах с черным же маникюром:

 – Сейчас уже можно сказать открыто: мы тусовались вместе. Прекрасно был воспитан, а как танцевал! Голубоглазый блондин, прямой тонкий нос, рост сто восемьдесят пять сантиметров. В молодости был вылитый Аполлон Бельведерский. Когда в комнату входил, женщины рты открывали и автоматом все были его, благо под гитару песни пел, стихи читал. Мужики страшно ревновали.

– Да, – продолжал невозмутимо Иван, – за что ни брался, все делал великолепно. Сколько с ним охотился, он ни разу не промахнулся. А как пил! Про таких пиндосы говорят: «бон ту ду ит». Еще тридцать лет назад основал орден портвешистов – одно время потреблял с друзьями только портвейн. Выпьют и катят бутылку по коридору, как шар в кегельбане. Еще кричат: «739-я пошла!». Каждой много лет счет вели, как изумрудам у белки в известной поэме. Был бы художник, цены бы ему не было. Целков с Пурыгиным и рядом бы не стояли. Жаль, не на того учился. Я на его примере возрос, многое от него почерпнул. Да только мне и сейчас до него, как до Китая раком!

– А не вызывал ли алкоголизм в нем внутренних борений? Не думал он завязать?

 – Что ты, пьянство прекрасно дополняло его цельную натуру и гармонично с нею сочеталось. Чего только он в таком виде ни вытворял! – поддержала Маня, преисполненная оживления и порывов. – Раз поссорился с третьей женой. Она ушла и заперла квартиру снаружи. У него водка кончилась, хотел сбегать, а ключа нигде нет. Так он по балконам в одиннадцать ночи с восьмого этажа спустился, купил у таксиста и забрался обратно. А ключ потом утром в кармане своей же рубашки обнаружил.

– Я, когда напьюсь, тоже дурная становлюсь, – подала голос моя знакомая, студентка Катя, сидевшая за столиком напротив Мани и доселе молча хлопавшая кукольными ресницами.

– Что вы говорите, – добро поглядел на нее Иван. – И как это у вас бывает?

– Да вот неделю назад набрали с группой бухла после стипендии, так по пьяни стекло в таксофоне разбила. Как до дома добралась, не помню. Пришлось утром похмеляться, – с затаенной гордостью поведала она.

– Не может быть! Крайне любопытно. У меня вот тоже в последнем запое неожиданная тема возникла. Начал, как обычно, с бутылки в сутки, я-то свою норму знаю, и тут вдруг через пару дней, чуть глаза закрою, товарняки стал видеть, будто у переезда стою. Так по рельсам и грохочут.

 – Что-нибудь ценное везли? – заинтересовался я.

 – В основном нефтеналивные цистерны, с надписью «SFAT», а между ними – открытые платформы, и, что интересно, с чертями. Маленькими такими, зелеными, как из журнала «Крокодил». Кривляются, рожи корчат, слова обидные кричат. А то еще наладились на моей «пятерке» кататься, чуть не разбили, всю загадили. Совершенно отвязный народ, засада полная. Ну, думаю, раз такое дело, надо догнаться, клин клином вышибить. Принял еще стакан – действительно, мелкие бесы исчезли, но зато появился основной. Толстый, вальяжный, рога – во, как у буйвола. В одной руке вилы, а другой полный бокал поднимает и говорит: «Ну, с Днем пограничника!».

– Ваня, тебя ж от армии еще мама отмазала, даже на сборах не был. Из тебя пограничник, как из пингвина дирижер, – слабо возразил я.

– Ты не догоняешь, – мягко осадил он. – Сатана ведь не ту, не государственную границу в виду имел.

– Ну, тогда ты белочку конкретную словил, – повторил я дежурную на моей работе фразу.

– А может, Ваня к границе астрала подошел, – опять воодушевилась Маня, которая воспринимала объективную реальность как непрерывный детский утренник в свою честь. Она даже отставила кружку с пивом. – Может, они в этом самом астрале и живут. Ученые-парапсихологи утверждают, что все алкаши видят примерно одно и то же. Темкин мне сам рассказывал, как по пьяни чуть не провалился в пасть к дьяволу, в геенну огненную глубиной с километр, как в жерло вулкана. Он и в астрале много чего повидал, пока ему асуры, черти нерусского бога, лазером мозги не выжгли. Почти как альтисту Данилову. Потом в психушке два месяца отдыхал, его еще врачи отпускать не хотели, так их обаял.

– Теперь, Катя, ты поняла, к кому обращаться в случае чертей? – авторитетно сказал я и накрыл ее узкую ладонь своей, широкой и короткопалой, с мозолями от теннисной ракетки. Я, признаться, давно имел на нее виды. Она помедлила, прежде чем убрать руку, и приняла лирический вид.

– Короче, весь кайф мне обломали, черти. Пришлось зашиться и перейти на мухоморы. Должно, положительно должно что-то торкать и вставлять, иначе скудеет, мельчает наша духовная жизнь, – вздохнул Иван и принялся разжигать потухшую папиросу.

– Да, жесть! – Катя явно была заинтригована. – И что с Темкиным потом стало?

– Пить стал меньше, – Маня заказала еще пива и креветок, благо я угощал, – пытался сочинять психоделирические стихи, по памяти восстанавливал все, что в порыве нигилизма и самокритики уничтожил. Он же неделю не спал после того астрального наезда, плющило и колбасило по всему мясному цеху. Думал, темные сущности его труды хотят присвоить, ну рукописи на фиг и сжег.

Он ведь серьезно, на метафизическом уровне занимался проблемой времени и пространства. Все хотел докопаться, почему для пьяного индивидуума время течет медленнее, чем для трезвого, и пространство то сжимается, то растягивается, то двоится. Много экспериментировал на себе, другими из гуманных соображений рисковать не хотел.

Знаешь, как он раз сказал? «Я познание сделал своим ремеслом. Я знаком с высшей правдой и с низменным злом. Все тугие узлы я распутал на свете, кроме смерти, завязанной мертвым узлом». Правда здорово?

А в психушку его четвертая жена сдала, когда с дачи вернулась и увидела его никакого в разгромленной квартире. Он даже унитаз сгоряча в окно выбросил. Хотя я бы лично, наверное, за квартиру убила бы. Сейчас эта дама, кстати, с дочкой в Париже живет.

После больницы его поп отчитал в Костромской области, где он последнее время в деревне обретался. Полегчало, с йогой и медитацией завязал, снова женился. Я считаю, удачно. Люба его очень уважала как личность. Сейчас все время вспоминает.

 

Темкин проснулся рано. За окном стыло мутное октябрьское утро. Среди черного тумана, заполнявшего тяжелую голову, путались обрывки мыслей. Холодная испарина щекотала виски, во рту будто кошки нагадили. Все признаки острого неопохмелита были налицо.

Наконец, поморщившись, он открыл глаза и понял, что лежит одетый ничком на кухонном диванчике. Начал восстанавливать цепь последних событий и остро осознал: ни денег, ни бухла не осталось. Отсюда следовал вывод: надо срочно достать и ехать в деревню.

С трудом встал, жадно напился из крана холодной воды, обшарил всю кухню и, как всегда, убедился в своей правоте. В глубине квартиры послышались шаги. Темкин поспешно лег обратно и отвернулся к стене. Вскоре под шум спускаемой воды из совмещенного санузла появилась его бывшая жена Люба в халате и со следами былой красоты на слегка опухшем ото сна узком лице. Поставила чайник, включила радио и громко сказала в худую спину, обтянутую ее старым свитером:

– Вставай, обормот!

– Молчи, прошу, не смей меня будить. О, в этот век, преступный и постыдный, не жить, не чувствовать – удел завидный. Отрадней спать, отрадней камнем быть, – глухо отозвался «обормот», не поворачиваясь.

– Пойди умойся, всю кухню перегаром провонял.

– Не могу. Я сам из тех, кто спрятался за двери, кто мог идти, но дальше не идет. Кто мог сказать, но только молча ждет, кто духом пал и ни во что не верит. Время точит мой дух, я стенаю от боли, а невидимый враг, всем мольбам вопреки, жрет и жрет мою плоть, свирепея всё боле.

– Твой главный враг – ханка. Не жри ее – и тебя никто жрать не будет, – раздраженно ответила Люба, нарезая хлеб.

Темкин неохотно сел и потер обеими ладонями глаза с покрасневшими белками в сетке морщин на бледном, с правильными чертами лице. Затем вдруг воодушевился:

 – А знаешь ли ты, что водку еще древние греки потребляли? Мне в Грузии один старик в горном ауле рассказал подлинный, кавказский миф о Прометее. Он, оказывается, украл у богов и подарил людям не просто огонь, а жидкий огонь. То, что обжигает не только снаружи, но и изнутри. Чачу, короче говоря. Именно ее греки стали считать напитком богов, когда в Колхиду пришли. Прометей передал людям секрет ее изготовления, познакомил с конструкцией перегонного аппарата, а Гефест изготовил по его чертежам. На древних чернофигурных амфорах археологи недавно обнаружили изображения Прометея, держащего фиал с пылающим самогоном. Так в древности проверяли его крепость.

Но как только люди узнали секрет огненной воды, сразу раскрепостились, впали в атеизм и забыли о жертвах богам. Те обиделись, разобрались, откуда ноги растут и приковали Прометея в Скифии, то есть на юге России, к скале в горах Кавказа рядом с его детищем. И вот с тех пор питается он одним самогоном, потому что больше нечем.

Богам от своего напитка не бывает даже похмелья. А Прометей-то из титанов, потому быстро допился до белой горячки и ему открылись великие тайны судеб мира и богов. И давно умер бы от цирроза, но боги надеются, что Прометей рано или поздно спьяну разболтает им свои великие тайны. Поэтому раз в год посылают на орле бога врачевания Асклепия, и тот пересаживает герою новую печень, чтобы мучился дальше.

Многие герои, включая Геракла, пытались освободить Прометея, но не смогли, так как начинали пить вместе с ним. Об этом еще у Эсхила –  по-моему, очень сильная трагедия имеется.

 – Ты на что своим мифическим бредом намекаешь? Что и тебя боги к бутылке незримыми узами приковали? Что же ты у них стырил? Никак, мед поэзии. Но к тебе-то никто не прилетит цирроз лечить. И стихи не помогут. Допрыгаешься, когда-нибудь по пьяному делу кони двинешь, мудрец недоделанный, – гнев исказил отжившие черты супруги.

 – Доставлю радость я тебе – умру от горя и замолчу навек. Случится это вскоре. Тогда-то пожалеешь, раскаешься – да поздно будет. Не осталось в России ни пророков, ни гениев, ни героев, одни воры, мошенники и самозванцы. Не ценят меня по достоинству при жизни, не оценят и после смерти. У нас это обычное дело. И какой-нибудь мелкотравчатый графоман-циник опустит мою личность в своей писанине ниже плинтуса. Напишет в рассказе саркастически, что жил, мол, такой тунеядец и алкоголик, певец кипяченой и ярый враг воды сырой, все прикалывался не по делу, пока не окочурился.

Но ты же должна понимать: я мыслитель-космист, натурфилософ, испытатель природы, работаю на вечность, кропаю нетленку, вопреки всем препонам и рогаткам, – Темкин обиженно отвернулся и поглядел в окно. Там среди обшарпанных пятиэтажек угрожающе чернели вздыбленные ветви голых деревьев и разливались обширные лужи.

И вдруг он задушевно начал:

– Осенний день хмур и мглист, уже к концу идет год. На землю падает лист, а там и снег упадет. И можно только гадать и календарь ворошить, как долго мне еще ждать и сколько мне еще жить.

– Достал уже со своими стихами и мифами! Несешь какую-то хрень, испытатель портвейна, матрасов и моего терпения. Чего я вообще с тобой связалась? Ох и дура была! – не повелась и грубо прервала его Люба. – Когда молодой человек занимается всякой мурой, это искания и широта интересов, но когда пожилой – это уже маразм. Ведь есть же где-то нормальные люди, работают, семьи кормят. Из всех, кого я знаю, из всех друзей ты самый никудышный. Не мужик, а какое-то недоразумение, не пришей кобыле хвост. Хорошо, хоть наконец развелись.

Темкин ответил, только вернувшись из ванной, куда быстро ретировался и где успел немного побриться и умыться, так и не раздевшись:

– Видал я таких, только богатство их интересуют. Нет друзей, одни стяжатели вокруг, всех снедает алчности недуг. Люди – звери двух сортов, их делю я на свиней и псов. Отличаются одни собачьей хваткой, а другие свинской, грязною повадкой. Ничтожность по запаху скуки и зла узнавай, по пестрым шелкам и обильным словам узнавай. Но я не таков. По бедной одежде и вечному золоту мыслей души благородство и разума блеск узнавай.

И торжествующе уселся за стол, где рядом с бутербродами дымилась чашка дешевого растворимого кофе. Завтрак прошел в молчании. Впрочем, ела только бывшая жена. Мыслитель-космист машинально хлебал горячую бурду, раздумывая, как бы опохмелиться. Потом хозяйка убрала со стола, а Темкин со словами:

– Все изменяется под хладною луною. Как изменилась ты! Как холодна со мною! Страдаю я, и ты страдаешь тоже, и под счастливою луной печально наше ложе. Но если я теперь ничто в твоих глазах, то истину тебе не дал узреть Аллах, – принялся мыть посуду, коей в раковине лежала гора.

Когда он закончил, Люба вынула из кармана несколько мятых купюр:

– До обеда можешь остаться, а потом чтобы духу не было. Ты вроде в деревню собирался.

– Да, ведь жизнь на природе способствует восстановлению гармонии в душе и баланса инь и ян, – сразу оживился натурфилософ.

– Водяру тебе там жрать сподручно, а не баланс восстанавливать. Я ж тебя, старый хрен, насквозь вижу.

– Жена, я тебя никогда не забуду, с тобой мое сердце всегда и повсюду. Представ перед богом, достигнув конца, сперва о тебе вопрошу я творца, – Темкин быстро вытер подрагивающие руки о засаленный фартук, спрятал деньги и пошел в прихожую.

 

Вечером поезд уже уносил поправившегося натурфилософа к забытому богом полустанку в Костромской области. Он пристроился на верхней полке общего вагона, достал из старой матерчатой сумки потрепанную общую тетрадь и углубился в последние записи.

«И увидел я, что энергия – это проявленная в материи воля, стихийная или сознательная. Вселенная многомерна, в ней существует тьма иных пространств, иных видов материи и энергии. У всех есть свой ритм и частота. Между различными мирами огромные частотные барьеры, поэтому они ничуть не мешают друг другу. Чем тоньше материя, тем выше степень свободы. И всюду бурлит своя жизнь. Я бывал в некоторых из них, ведь в тонком теле можно летать силой мысли, мгновенно перемещаться в любую точку Вселенной, надо только знать ее план. В человеческом ментале он есть.

Я почти дошёл до ментала, заглядывал в астрал, где нет привычного линейного течения времени. Там все появляется и исчезает непонятно по каким законам, практически не меняясь. Он похож на мир идей Платона. Тот, видать, тоже там бывал. А может, там времени вообще нет. В астрал душа обычного человека попадает только после смерти. Умирает ведь только тело, но душа остаётся, что бы ни квакали разные атеисты-нигилисты. Я выходам в астрал научился за неделю и встречался там с душами. Не только слышал их мысли, но и видел их. Все чувства и мысли имеют свой цвет, зависящий от содержания. Злые и низменные ближе к черному, хорошие – к белому, и между ними вся гамма. Мысли и чувства зависят от питающей их энергии. Все живые тела окруже­ны красивым свечением, то радужным, то красным или фиолетовым. С утра примешь дозу, и аура зарозовела.

И так я порхал, пока ко мне не явился один непроницаемый тип и не заявил, что давно ведет меня, и мои способности – его дар. Это он отвечал мне на все вопросы, таскал в астрал и ментал. Он и его коллеги – наши старшие космические братья, руководящие эволюцией Земли, проверяли меня все это время, и я им подошел. Он предложил работать на них агентом влияния, как Горбачеву на ЦРУ. Растворяясь в воздухе, предупредил: «Даже не думай откосить! Из-под асфальта достанем! Ренегатов, отщепенцев и предателей рвем, как тузик грелку!».

Тут я почуял, что это враги, готовящие какую-то глобалистскую пакость. Скорее всего – асуры. Бесы так глубоко не пашут. Я попал в их сети, но Родине не изменил. И тогда они подловили меня в астрале и так шарахнули из психотронного бластера, что напрочь башню снесло. Долго не мог спать, еле-еле на реланиуме с донормилом оклемался.

Так вот, на Земле пока немного таких продвинутых, как я. Но наше число растет. Мы подводим человечество к скачку в новое мировоззрение, к раскрытию новых колоссальных возможностей. Я вижу, что техническая цивилизация скоро себя исчерпает. Человеку, в сущности, техника и не нужна. У него и так всё есть. Приборы и механизмы только заменяют человеческие способности – это протезы, тормозящие их развитие и атрофирующие.

Любой йог средней руки, даже с выжженными лазером мозгами, может то, на что не способны самодовольные специалисты. Так, я знаю, как навсегда осчастливить человека. Для этого надо нажимать ему несколько минут на определенную точку на грудине. Секрет в том, чтобы знать, куда, как сильно и сколько времени. Если мне когда-то станет плохо, нажму и себе. А психиатры годами подбирают антидепрессанты несчастным пациентам и все впустую.

В астрале меня научили, уходя, забирать тело с собой, чтобы не досталось врагу, чтобы на Страшном Суде быть как огурчик. Ведь так хочется еще пожить в царствии небесном, поработать, хоть одним глазком посмотреть, чье будет пришествие: Христа, Саошьянта, Будды Майтрейи или все-таки Шивы Натараджи. А биологи ничего умнее бальзамирования не придумали. Чего париться – выпотрошил труп, сунул в формалин – и готово. Или тупо заморозить жидким азотом.

Определенно, наука – тормоз на пути прогресса человечества. Она идёт наощупь. Ученые в своих исканиях похожи на бомжа, пытающегося по запаху старой покрышки узнать зарплату главного механика автобазы. Так что и науки, и образование, и технику нужно обязательно отменить, учебники и научные книжки сжечь, а ученых всех разогнать поганой метлой. Для начала хотя бы в этой стране. И энергичные усилия нынешнего правительства в этом направлении внушают оптимизм».

Темкин сделал пару стилистических правок, но в целом остался доволен проделанной работой. Потом открыл, позевывая, последнюю страницу и стал читать молитву, аккуратно написанную шариковой ручкой:

«Я – исключительный и уповать могу лишь на Себя, на гения и скромного героя. Давно в груди живет к Себе любовь и в паспорте ношу Свое святое имя. От сладости его сладка моя гортань. Я не один, со мной неисчерпаемое подсознанье. Я без него ничто, как ноль без палки. Но лишь прильну к нему – и становлюсь другим, мужаю на глазах. Желания Мои – единственный закон, сам черт теперь не брат. Я, опираясь на Себя, иду вперед своим путем. Иду, хотя со Мной никто идти не хочет. Иду, хотя все достают, мешают жить и капают на мозги. Я верю, что дойду, в обнимку с подсознаньем».

 Он убрал тетрадку, еще немного повозился, и вскоре забылся тяжелым сном, положа сумку под голову.

 

Мутный солнечный луч, падающий сквозь маленькое окно с выцветшими занавесками, освещал большой стол, заставленный разнокалиберными стаканами, тарелками с объедками, консервными банками, полными окурков. Вокруг валялись пустые бутылки, оставляя узкий проход к двери. За столом сидели Темкин, его приятель и одногодок Володька, последним жизненным успехом которого было успешное окончание в 1966 году ленинградской физико-математической школы, и хозяин дома, местный житель Леха, лет на десять моложе. Судя по всему, здесь пунктуально отмечали все религиозные и светские праздники, а также памятные даты, начиная с католического Рождества, и собирались дотянуть до Цагалгана, а то и до Дня Парижской коммуны.

– Как хорошо, когда, отдыхая душою, о преходящем размышляешь лениво в клубах табачного дыма, – сказал Темкин, затягиваясь чужой папиросой и откидываясь на лавке у стены.

– Хорошо, когда хорошему человеку хорошо, – сильно окая, заметил Леха, проснувшийся ни свет ни заря и пребывавший поэтому в самом мрачном расположении духа. – Да только при советской власти тебя давно за тунеядство сослали бы, куда Макар телят не гонял. Эх, оставил нам товарищ Сталин крепкое государство, а мы его профукали.

– Всё твердое, замечу вам, непрочно. Таится в мягком прочности начало. А если вы мне верите не очень, я приоткрою рот, для вас нарочно. Язык мой цел, зубов – как не бывало, – и Темкин открыл щербатый рот. Он был не прочь пошутить, что бывало нечасто.

– Ты можешь говорить что хочешь, – Леха, правда, употребил более крепкое слово, – но работа мужика держит. Баба, она всегда по хозяйству шуршит, у ей дети, ей думать некогда. А мужику без работы нельзя, умствовать начинает и оттого быстро спивается. Вот почему ты сейчас здесь, а не в рабочем офисе в Москве, как все порядочные трудоголики? Ты ж здоровый мужик, не пенсионер еще, – сам Леха не работал уже лет пятнадцать, с тех пор, как развалился колхоз. Пай свой он давно продал.

 – Добру и злу дано всегда сражаться. И в вечной битве зло сильнее тем, что средства для добра не все годятся, меж тем как зло не брезгует ничем. Меняется мир этот бренный и к худшему все перемены. Несправедливо распределяется счастие жизни. Распад СССР и череда системных кризисов роковым образом сказались на моей творческой судьбе. Да, я в ладье! Меня разлив не тронет! Но как мне жить, когда народ мой тонет? Я просто жертва обстоятельств в переходный период ломки общественно-экономических формаций. Не издают меня редакторы, деньги, сволочи, не платят. Ненавижу, всех этих засранцев, ненавижу! Только в литературном объединении мои труды и ценят.

– Нет, Темкин, ни редакторы, ни кризисы тут ни при чем, – глубокомысленно заявил Володька, наливая всем по стакану. – Просто ты – паразит на теле трудового народа. И ничего хорошего нашему народу ни сказать, ни сделать не можешь. И в объединении твоем, небось, такие же бездельники и алкаши собрались. Сами себя хвалите – и счастливы. Стишок в газетку тисните – и обмываете неделю. Стыдно!

Леха согласно закивал, плотно обхватывая плохо вымытой рукой грани своего стакана:

 – Да, ты как морской лупоглазый бычок. Все смотришь вверх, а сам забился в грязную тину на дне.

– Да вы черти, принявшие облик людской. Вы рабы своей похоти, полные скверны мирской. Еще скажу я: прав или не прав, не молви слова, гнев не обуздав. Чтобы потом, когда уж сделал дело, раскаянье тобой не овладело, – миролюбиво сказал, присоединяясь, паразит.

– Ну, за святость наших алтарей! – провозгласил Володька. Все выпили, закусив сайрой в масле и кабачковой икрой на черном хлебе.

Темкин, расчувствовавшись, сообщил:

– Мой бутерброд икрою мажут, налит стакан до половины, а мне икра не лезет даже, со мною рядом нет любимой. Как научиться управлять страстями, когда они от века правят нами? Возможное порою невозможно – что просто одному, другому сложно. Опять, мужики, поссорился. Выгнала, мещанка.

В этот лирический момент в дверь постучали, и появился, стряхивая снег с потертой монгольской дубленки и сивой бороды, монументальный художник Николай, живший по соседству. Снял енотовый треух, просморкал толстый красный демодекозный нос, широко перекрестился в пространство за неимением икон, покрутил от тяжелого духа головой:

– Здорово честной компании! С наступившим!

– Здорово, коль не шутишь, садись, – Леха придвинул пустой стакан.

– Спасибо, но я сейчас за рулем, а завтра в Москву рвану. Хотел сегодня, да метет. Ничего никому передать не надо?

Собутыльники мутно переглянулись. Володька с Лехой покачали головами, а Темкин вдруг сказал с неожиданным пафосом:

– Когда в столице, может быть случайно, тебя вдруг спросят, как живу здесь я, ты передай: как пики гор туманны, туманно так же в сердце у меня.

– Да кто спросит-то? – цинично хохотнул Николай. – Всем по большому счету с высокой горы по барабану. Да, у соседки тебе из Москвы посылка лежит. Ну, прощевайте, – и, нахлобучив треух, с деловым видом вышел.

– Злой человек – земли недолгий гость. Его сжигает собственная злость. Коль ты о людях говоришь плохое, пускай ты прав – нутро в тебе дурное, – резюмировал Темкин после долгого молчания, изредка прерывавшегося бульканьем, и, пошатываясь, встал, тоже собираясь уходить.

– Ты куда? Смотри, какая вьюга, хозяин собаку из дому не выгонит! Не ровен час замерзнешь! Завтра заберешь, – загомонили друзья.

Но космист был непреклонен. Постепенно надел видавшую виды синюю куртку со сломанной молнией, лыжную шапку с надписью «Олимпиада-80» и грязные резиновые сапоги. Встал у выхода, поглядел куда-то поверх голов, в темный угол, где когда-то были иконы, произнес:

– И старые, и юные умрут, чредой уйдут, побыв недолго тут. Нам этот мир дается не навеки, уйдем и мы, и те, что вслед придут. Печальна жизнь. Удел печальный дан нам смертным всем, иной не знаем доли. И что останется? Лишь голубой туман, что от огня над пеплом встанет в поле. Если что, на могиле напишите:

Всё в мире покроется пылью забвенья,

Лишь двое не знают ни смерти, ни тленья:

Лишь дело героя да речь мудреца

Проходят столетья, не зная конца.

 

И тяжело вышел, прикрыв дверь. Приятели грустно покачали небольшими головами и опять сосредоточились на паленой.

  

 – И где Темкин в Костромской области жил? – я живо представил идиллическую билибинско-васнецовскую избушку на берегу экологически чистого озера.

– В основном у знакомых, – вяло отозвался Иван, – у него ведь, кроме квартиры в Москве, ничего не было, полный был, как говорится, дигамбар. А я там в одной деревне еще в восьмидесятые дом купил. Потом и друзья мои, богема разная, подтянулись и поблизости осели. Тогда все дешево было, а избы добротные, на века. Народ свои квартиры в Москве сдавал и дауншифтинговал по полной программе на свежем воздухе и натуральных продуктах. И Темкин там пристроился.

– Да, – поддержала Маня, снова закуривая, – как раз перед этим он развелся с очередной женой, и они долго жили втроем в одной квартире с ее любовником, как Брики с Маяковским. Сейчас уж не понять, кто у них был за Осю, а кто за Владимира Владимировича.

– Сколько же у него всего жен? – для Кати, как и для любой женщины, это был вопрос № 1.

– Законных – пять, не считая гражданских. Немного до Евтушенко с Кончаловским не дотянул. С ним никакая долго выдержать не могла. Да и он после пятидесяти сильно сдал. Растерял половину зубов, отпустил седую бороду и стал как Хемингуэй отечественного разлива, – Маня немного погрустнела.

– А погиб-то как? – попытался я вернуть беседу в конструктивное русло.

– Замерз в единственную за ту зиму серьезную пургу, вскоре после Рождества. Возвращался из гостей в осенней куртке, – Иван задумчиво выпустил дым из ноздрей. – По пути стало плохо, понял, видимо, что три километра до поселка, где его ждали, не пройдет. В ближайшей деревне попросился к бабке, но та не пустила. Залезть в пустой дом какого-нибудь дачника, печку затопить не догадался. И повернул обратно, а по дороге слег и позвонил с мобильного последней жене в Москву, сказал, где находится, попрощался. Та связалась в райцентре с милицией. Менты выехали на УАЗике, поискали, ничего вдоль дороги не нашли. Звонят ему, а в ответ: «Абонент вне зоны доступа». Заехали в деревню, нашли ту старушку, она отвечает:

– Стучался давеча в дверь сердешный, просился, да я не пустила. И пошел он себе дальше с богом.

– Что же не пустила? Замерз ведь человек.

– Да испужалась до смерти, вдруг маньяк. Вон их сколько по телевизору-то показывают.

– Так, говорят, ты давно его знала.

– Знать-то знала, да в трудную минуту человек по-всякому может повернуться. И полнолуние как раз было. А он, уходя, тут вот на заборе чтой-то накарябал. Я без очков и не разберу.

Менты посветили фонариком и прочитали на покоробленной фанерке, закрывавшей дыру в заборе, стихи, – Иван покопался в рюкзачке, вытащил записную книжку и прочитал:

Как жаждою измученный верблюд,

Я ждал, что здесь найду защиту и приют.

О, как со мною вы безжалостны и злы,

А я прославил вас, я вам слагал хвалы.

Пусть холит злобную верблюдицу рука –

Верблюдица не даст ни капли молока.

 

На следующий день, когда ветер стих, тела опять не нашли, но на обочине обнаружили его паспорт с написанными на страницах «для детей» стихами, – Иван опять заглянул в блокнот:

Когда в душе погаснет свет

Горелкой газовой без газу,

И ум, блиставший столько лет,

Как тряпка, полиняет сразу,

И пьяный, где-нибудь в снегу, умру,

То знайте, не с Земли, не с Ховрино я родом.

Но я живых и этот край не прокляну:

Астрал открылся, я иду к его воротам.

  

«Странно, где-то я все это уже раньше слышал», – подумал я, а вслух сказал:

– Красивые стихи. Сам написал?

– Уверена, он бы не опустился до плагиата, – твердо заявила Маня. – От него еще несколько тетрадей осталось. Третья жена сейчас разбирает, хочет издать.

– И что дальше?

Иван ответил спокойно, но чувствовалось, что спокойствие дается ему нелегко:

 – В общем, решили, что где-то упал в яму и занесло, но ни весной, когда сошел снег, ни летом так ничего и не обнаружили. Да, не получилось, как сказал поэт: «Труп нашли в предутренней росе. Не хотел он быть таким, как все». А бывшие жены его в итоге решили поставить памятник на местном кладбище. Уже и плиту заказали со стихами, что он друзьям прочел, когда квасил в последний раз. Знаешь, один из них ведь спустя год тоже помер. Прямо геопатогенная зона какая-то.

Темкин потом всем знакомым часто снился. Многие стали творить. Я вот балкон застеклил, а ведь до этого семь лет все только собирался.

Я поглядел на часы, потом на Катю. Надо было идти, пока работало метро. Я вспомнил, что хотел взять у Ивана номер мобильного. Он продиктовал, но предупредил:

– Эту сим-карту скоро сменю, барахлит. Звонит иногда среди ночи, а в трубке только неясное буркотание. Смотрю – звонят-то с номера Темкина. Перезваниваю, а там говорят: «В настоящий момент абонент временно находится вне зоны доступа». Чертовщина какая-то, ведь его мобильника не нашли, небось и аккумулятор-то уже накрылся.

 

 

Тайна Власьева

 

 – Станция Малые Жебруны, – невнятно прохрипел из динамика грубый мужской голос, лязгнули открывающиеся двери и электричка остановилась.

Два молодых человека живо соскочили из тамбура на щербатый асфальт низкой платформы, затерянной в новгородских лесах. Пока поезд набирал ход, они вскинули увесистые рюкзаки и двинулись по тропинке прочь от станции. Впереди, пыхтя, шагал неказистый щуплый очкарик, чуть отстав, легко двигался пружинистым шагом черноволосый мужчина с трехмесячной бородой, почти не хрустя ветками и демонстрируя отличную физическую подготовку.

 – Значит, Петя, сегодня что-нибудь стоящее найти можно? – спросил черноволосый с легким акцентом, продолжая прерванный разговор.

 – Наверняка. Я еще в школе недалеко отсюда в раскопках участвовал, – ответил тот, слегка картавя, – там культурные слои местами по нескольку метров. А один знакомый м.н.с. с моего факультета каждый год копает, на кандидатскую уже нарыл. Пару языческих капищ нашел, остатки жертвоприношений, древние захоронения. Осенью защищается. Правда, радиоуглеродный анализ данные дал противоречивые. Самые ранние находки датируются чуть не мезолитом, а самые поздние – прошлым веком. Наверное, неаккуратно образцы отбирал. Мы как раз мимо его раскопок по берегу пройдем. Наверняка что-нибудь интересное и для тебя, Тимур, останется. Не мог же он все выкопать.

Брюнет кивнул с иронической ухмылкой, покачав длинным фирменным чехлом, внутри которого угадывался металлоискатель. С ним в поездках он не расставался, как впрочем и с охотничьим ножом, и травматическим пистолетом.

В ельнике было прохладно, как нередко бывает в июне в пасмурный день. Пахло хвоей, прелью и сырой землей. Комары и мошки лезли в лицо. Глинистая тропинка, слегка присыпанная прошлогодними сгнившими листьями, скользила под ногами. Пару раз Петя падал боком на влажные подушки темно-зеленого мха, роняя карту и компас, по которым то и дело сверялся. Долгое время шли молча. Молчали и птицы. Было тихо, даже слишком тихо.

Неожиданно Тимур спросил, указывая на крупные следы, пересекавшие тропу:

 – Тут звери дикие водятся?

 – Может и расплодились, – бросил Петя, – деревни кругом заброшенные, народ-то весь разбежался.

Тимур между тем остановился и замер, глядя куда-то в чащу. Метрах в сорока от них среди кустов стояла большая серая собака с опущенным хвостом и смотрела в их сторону.

 – Ну, что там? – раздраженный Петя обернулся и проследил его взгляд.

А тот прислонил к ближайшей осинке свой прибор и, подняв с земли деревяшку, бросил ею в сторону пса, засвистев. Зверь не сдвинулся с места и зарычал, оскалив здоровенные зубы.

Петя остановился и снял рюкзак:

 – Ты что, собак не видел?

Пес тем временем подался назад, повернулся широким, заляпанным грязью боком и исчез из виду. Тимур приложил тонкую веточку к отпечатку на земле:

 – Не нравится мне это. След-то не похож на собачий, скорее волчий. Могут быть неприятности.

Петя вытащил из кармана джинсов скомканный носовой платок и вытер потный лоб:

 – Ерунда, мне археолог о волках не говорил.

Тимур поглядел на следы, на чащу и двинулся дальше, на всякий случай повесив на пояс нож:

 – Ладно, долго еще идти? Где остальные будут ждать?

 – Все продумано, – оптимистически заявил Петя, – скоро уже река, пойдем вдоль нее мимо раскопок прямо до поляны. Кирилл на машине кого сможет, из Новгорода туда же подвезет. Остальные дойдут от станции Власьево, там близко.

Путешественники снова тронулись в путь и через полчаса вышли к излучине неширокой чистой речки, с сонным журчанием огибавшей высокий берег. Другой, пологий густо зарос камышом и тальником. На этом же все пространство между водой и лесом бугрилось из-за множества ям, поросших бурьяном.

Петя устало присел на поваленную березу и указал в сторону развесистого дуба в сотне шагов от речки:

 – Там, по-моему, еще не копали.

Тимур быстро собрал металлоискатель, вооружился саперной лопаткой и уверенно направился к лесному великану, широко раскинувшему длинные руки-ветви.

Небо потихоньку расчистилось и выглянувшее из-за низких туч солнце стало припекать. Петя снял куртку, защитного цвета панаму и закурил, думая о предстоящем мероприятии. Анархист по убеждениям, историк по образованию и журналист по трудовой книжке, он, будучи человеком, искренне стремящимся, так сказать, припасть к истокам, последние пять из своих двадцати пяти лет регулярно отмечал праздник Ивана Купалы. И в этот раз в ходе организационной подготовки разослал друзьям по Интернету, а особо одаренным выдал под расписку следующее воззвание:

«Все люди доброй воли, все прогрессивное человечество готовятся в очередной раз встретить в ночь с 23 на 24 июня общеиндоевропейский праздник летнего солнцестояния, он же Иван Купала, он же Лиго, он же Яанипяэв, он же Юханнус, он же Мидсомма. Приглашаешься и ты! Сбор в 12-00 на станции Малые Жебруны Октябрьской железной дороги (ответственный П.Сенин) либо в 13-00 на станции Власьево (ответственный К.Белозеров).

Форма одежды древнерусская, походная. Головной убор – венок из цветов и трав, не внесенных в Красную книгу Новгородской области. С собой иметь палатку, пенку, спальник, воду и чего-нибудь пожрать.

В эту знаменательную ночь, как известно, цветет папоротник, лечебные травы набирают самую силу, аспирин исцеляет все, а рюмка водки валит с ног. Поэтому распитие спиртных напитков строго воспрещается.

Халявщики предупреждаются, что в случае получения знамения о необходимости человеческих жертвоприношений их кандидатуры будут рассматриваться оргкомитетом в первую очередь. Всем, включая особ женского пола, быть внутренне готовыми к участию в древних ритуалах плодородия и манипуляциям с фаллическими символами».

Ездила на праздник в основном молодая интеллигенция: анархисты – товарищи Пети по партии и сочувствующие. Народу бывало до двух десятков человек, которых, во избежание неприятных сюрпризов, подбирали только среди хороших знакомых. Залогом успеха являлось четкое распределение ответственности среди членов оргкомитета. Кто-то отвечал за матчасть, кто-то за информационную поддержку, кто-то за еду. Недели подготовки обычно хватало. Отмечать праздник старались каждый раз на новом месте.

И, несмотря на то, что накануне не раз бывали грозные предзнаменования вроде падения на капот кирилловой четверки сука старого тополя во дворе или неожиданного поноса у заместителя председателя оргкомитета по экологии, все в итоге проходило вполне весело и пристойно. Было замечено: даже если день с утра бывал пасмурным, погода неизменно к вечеру улучшалась, и никто не простужался.

Основным негативным моментом, мешавшим организаторам сполна ощутить праздник в душе и насладиться плодами своих усилий, являлось стихийное раздолбайство народных масс, о которое эти усилия неизменно разбивались. Нередко, когда Кирилл, назначенный начпродом, строго спрашивал у вновь прибывших: «А вы что привезли из еды?», многим нечего было ответить, и они только стыдливо улыбались, опустя очи долу. Тактика халявщиков была проста, как «Пионерская правда» – прийти налегке и как можно позже, когда уже не ходят электрички. Не погонят же в ночь люди добрые.

На этот раз Петя решил убить нескольких зайцев сразу. Накануне он получил редакционное задание – подготовить репортаж о возрождении народных традиций (как говорится, на ловца и зверь бежит), а также цикл статей об аномалиях, имеющих место на просторах области. Единственная известная ему аномалия находилась в окрестностях деревушки Власьево, в 120 км от Новгорода, неподалеку от небольшого заповедника. В том же районе по ранее судоходной речке пролегал когда-то торговый путь. Во всяком случае, места были с древности обжитые, намоленные, к языческим праздникам располагающие.

Он составил маршрут, сагитировал знакомого с хорошим металлоискателем и сейчас пытался совместить праздник с поиском древностей и сбором материала.

Власьевская аномалия заключалась в том, что эта деревня с непритязательным названием, к тому же помеченная на карте как нежилая, являла собой род оазиса посреди разрухи, царящей не первое десятилетие в области, как и во всей стране. Мужики там, как ни странно, не пили, работали, сеяли, сажали, окучивали, жали, косили и пасли на окрестных лугах стада тучных коров и мохнатых овец, продавали где-то плоды своего труда и жили на удивление хорошо, зажиточно и долго. Причем в этой деревушке отродясь не водилось никаких староверов или сектантов, там и церкви-то никогда не было. В войну немцы ее почему-то не сожгли. Да и в наше время бандиты обходили стороной. Об этом удивительном месте Пете поведала старая корректорша из редакции, у которой во Власьево еще с советских времен была дача, ни разу за все эти годы не ограбленная.

Интересно, что эти сведения хорошо коррелировали с рассказами о временах своей молодости Анастасии Евстафьевны, его двоюродной бабушки. Она была родом из тех мест и с упоением рассказывала, пока не выжила из ума лет пять назад, как хорошо жилось ей там в первой трети ХХ века.

Баба Настя, как он звал ее с детства, была ладной, сухощавой, доброжелательной старушкой, по-своему уникальной. Одевалась всегда в какие-то народные сарафаны, пошитые ею самой на дореволюционной швейной машинке с чугунной станиной. На улицу без платочка не выходила. Пока могла, ездила летом за город собирать травы, которые потом сушила на антресолях. Разговаривала с птицами, наливала для ос варенье в блюдечко на балконе. Когда Петя болел, шептала над ним заговоры на полупонятном языке.

Ее собственное здоровье казалось несокрушимым: в районной поликлинике до восьмидесяти трех лет не было карточки, очки первый раз завела в восемьдесят пять, у зубного ни разу не была за отсутствием надобности.

Пете казалось, что за семь лет, что он жил в ее квартире на окраине Новгорода, она совершенно не изменилась. Недуги, которые подступили к ней на девятом десятке – костный туберкулез, перелом шейки бедра, проходили, как с белых яблонь дым, через пару месяцев в убогой областной больнице, а те, что помельче, исчезали, стоило ей лишь попить свои отвары и поголодать недельку.

 – Не по годам сильны у вашей бабушки регенеративные процессы, – уважительно говорил знакомый врач.

Однако, когда потребовалось прописать к ней Петю, чтобы после смерти не ушла квартира, в жизни ее неожиданно обнаружились темные пятна. Для установления родства он поднял бумаги Власьевского сельсовета в Новгородском областном архиве. Метрик бабы Насти там не было и лишь с большим трудом обнаружилась рукописная бумажка с нечитаемой подписью, подтверждавшая, что его родная бабушка Антонина Васильевна и Анастасия Евстафьевна – двоюродные сестры. Гораздо больше упоминаний было о какой-то другой Анастасии Евстафьевне, местной знахарке, которая, в свою очередь, приходилась его родной бабушке то ли бабушкой, то ли прабабушкой. Ему вспомнилось, что родная бабушка всегда звала ее по имени-отчеству, несмотря на минимальную разницу в возрасте.

В архиве он также нашел документальное подтверждение аномалии: по свидетельствам о смерти выходило, что власьевцы раньше восьмидесяти лет практически не умирали. Для сравнения, в совхозе под Новгородом, куда он раньше ездил осенью за картошкой, механизаторы-пенсионеры отсутствовали. До шестидесяти никто из мужчин не доживал.

Однако в бочке меда имелась своя ложка дегтя. Проглядывая на всякий случай газеты за последние пятьдесят лет, Петя нашел несколько любопытных заметок о случаях исчезновения или гибели людей в окрестностях Власьево. Поиск в интернете на свежем материале подтвердил – там и сейчас продолжали пропадать и гибнуть люди. Однако, как и прежде, исключительно приезжие – какие-то сомнительные риэлторы, торговцы, сотрудники ЧОПов, несколько начинающих бандитов и даже один новгородский криминальный авторитет кавказской национальности. Расследование, если не заходило в тупик, как правило, приходило к выводу о несчастном случае, самоубийстве или бандитской разборке. Петя выписал девять таких историй в блокнот и захватил с собой в поход.

Однако вернемся к бабушке Насте. Время постепенно взяло свое – при вполне здоровом организме стал отказывать мозг, развилась амнезия. Она вдруг забыла, который сейчас год, на вопросы о возрасте загадочно отвечала, что живет «спокон веку», забыла, что работала на швейной фабрике. Стала называть себя вещуньей-кощунницей и говорить, что всю жизнь только молилась, любила, исцеляла и размышляла. Она целыми днями бесцельно слонялась по двухкомнатной квартире и доставала его своими речами:

 – Бездельники, уроды. Никто ни черта не делает! Все на мне! Ни хрена делать не буду, подохну, а вы тут как хотите. Куда деваться? Ау! Где ребята? Есть хочешь? Когда домой поедем? Как на улице?

Причем ответы на свои риторические вопросы мгновенно забывала, и задавала их снова каждые пять минут. Нередко с утра бывали такие диалоги:

 – Где Петя?

 – Он здесь, это я.

 – Не знаю, кто ты, но ты не Петя. Мне надо домой.

 – А ты где?

 – Не знаю.

Врачи определили болезнь Альцгеймера, которая не лечится, и выписали лекарства, почти не помогавшие. Домашнее хозяйство теперь вел он, так как баба Настя не могла ни готовить еду, ни убирать по дому. Все продукты, что попадались ей на глаза, она мелко резала и перемешивала, а вещи и предметы прятала неизвестно куда. Часто, выйдя из дому, назад вернуться уже не могла. Он положил ей в карман пальто листок с адресом и телефоном и уже три раза забирал после звонков из магазинов и с рынка. В конце концов он сменил на входной двери замок, а ключ носил с собой.

Но на сей раз и это не помогло. Аккурат 21 июня баба Настя опять пропала, причем входной замок оказался закрыт. Петя обегал всю округу, ходил в милицию – бесполезно, она как в воду канула. Скрепя сердце, он все же поехал во Власьево, а поиски продолжила мама, проживавшая у нового мужа. Последний звонок матери по мобильному из электрички не дал ничего нового. В лесу связи уже не было.

А в это время Тимур, водя рамкой прибора и сосредоточенно следя за показаниями дисплея, думал конкретно. По жизни его интересовали только две вещи – деньги и секс. А в данный момент – найдет ли он под землей что-нибудь стоящее и будет ли с кем переспать сегодня вечером. На праздник он увязался за Петей только за этим, а также чтобы завести побольше знакомств.

Прошлое его было темным, а будущее, в силу природного оптимизма и хорошего здоровья, рисовалось в радужных красках. В Новгороде он появился недавно, только пускал корни и использовал Петю, которому отрекомендовался представителем кабардинских анархистов, для обустройства. Он, хотя и не читал Бакунина, как, впрочем и других философов, конечно, был анархистом. Но анархистом только в том смысле, в котором каждый человек, живущий по законам родоплеменного общества, им является.

А именно: государство, его законы, а также многочисленные кодексы, начиная с Уголовного и кончая Лесным, он в грош не ставил. Главным для него во взаимоотношениях с государством было занять со временем хорошую должность и спокойно и быстро набивать свой карман. Ни о каких самоуправляющихся коммунах, с которыми носился Петя, он и заморачиваться не хотел. Пока он рассчитывал перетащить сюда из своего аула родню, друзей и развернуться в области по-настоящему. Конкурентов для реализации своих планов он не наблюдал, а если бы они и были, нейтрализовать их ему было не впервой.

На этот раз счастье ему не улыбнулось – за час он обнаружил на площади в двести квадратных метров лишь несколько консервных банок и корявых железяк. Ценностями и не пахло, м.н.с. поработал хорошо. Когда Петя подошел посмотреть на результаты работы, то обнаружил злого кавказца, курящего под дубом возле старого кострища среди вскопанной земли и разбросанного мусора. Пластиковые и стеклянные бутылки, банки, пакеты, использованная одноразовая посуда валялись повсюду, образуя правильный круг.

 – Ну, как успехи?

 – Ничего, – ответил Тимур, разбирая прибор.

 – Зря ты тут весь мусор разбросал.

 – Все так и было, мусором пусть женщины занимаются, – бросил Тимур и не торопясь двинулся к речке.

А Петя огляделся и задумчиво обошел вокруг дуба, поворошил отбросы ногой, что-то прикидывая. Потом поковырялся в ямке в центре кострища, достал из золы обгоревшие косточки и стал рассуждать вслух:

 – Так, тут какую-то птицу сожгли, похоже, курицу или петуха. Мусор разложен строго на расстоянии пяти шагов от костра, по кругу. Рядом с костром пусто и дальше только трава и ветки. А ведь похоже на место жертвоприношения, – он поднял голову и поглядел вверх: высоко в кроне дуба на ветках было привязано с десяток разноцветных полосок ткани. – Вон и лоскуты на ветках. Кто-то колдует помаленьку.

Приглядевшись, он увидел следы на коре дерева. Как будто лезли на дуб и оставили в нескольких местах по четыре глубоких борозды в десяти сантиметрах друг от друга.

 – Больно широкая лапа для медведя. Может, толкинисты озоровали. Хотя откуда им тут взяться?

Петя, сфотографировав и кострище, и мусор, и следы на коре, присоединился к Тимуру. Дальше шли без остановок по тропинке, вьющейся вдоль реки, под аккомпанемент кузнечиков, мимо кустов бересклета, орешника, осин, темных елей и сосен, источавших запах смолы и хвои.

На место добрались к четырем. Там уже тусовался Кирилл – здоровый мордастый мужик с кудлатой бородой, уже тронутой сединой. Он рассказал, как, собираясь на праздник, нашел вчера на свалке кусок наличника со знаком Перуна – шестилучевым кругом-громовиком и синий фаянсовый чайник с выпуклым изображением парня и девушки. Все это было истолковано как добрый знак и привезено на поляну. Петя закрепил кусок наличника наверху обломанного ствола сухой березы, а чайник объявил переходящим призом за артистизм при намечавшемся в дальнейшем исполнении прыжков через костер в голом виде.

Кирилл привез также три секции старого штакетника и дверь, выброшенную соседями после ремонта. Из двери соорудили стол, одну секцию положили рядом для барахла, другую спустили к реке в качестве лестницы, а третью прислонили к березе на всякий случай. Девушки позже сушили на ней купальники и полотенца.

 – Вот сделали стол, теперь сюда туристы повадятся, – сказал историк.

 – Если я правильно понимаю свой народ, – ответил Кирилл, – то самое большее через пару недель тут и следа от него не останется.

Жизнь позже полностью подтвердила его правоту. Через неделю и стол, и секции забора исчезли без следа.

Среди приехавших с Кириллом была Оля – строгая кареглазая девушка в очках, с острым птичьим носом, анархистка неопределенного возраста ростом не выше холодильника «Ока» старых выпусков. Ее все, включая Петю, уважали за непреклонность в политической борьбе. Она с самым серьезным видом предложила угощаться надранными где-то по пути недозрелыми яблоками размером с крупную сливу, от одного вида которых начинал слабеть желудок, а сама потихоньку оприходовала сырок «Орбита», который Петя выложил на общий стол вместе с остальными припасами. Потом, проковыряв пальцем его же пакет с курагой, принялась и за нее.

Сама себя она много лет называла Винни, в честь героини малоизвестной английской сказки. Как доверительно поведал Кириллу Петя, это породило у нее кризис самоидентификации, и она окончательно запуталась в том, кто же она на самом деле. Оля очень надеялась, что праздничные ритуалы помогут ей этот кризис преодолеть.

Ребята нарубили сухих веток для факелов. На них навернули старые хлопчатобумажные тряпки, привезенные Кириллом же, закрепили проволокой и замочили в ведре со скипидаром, которого в итоге ушло четыре литра. То же проделали с круглым ободом от венского стула, который в зажженном виде предполагалось скатить с обрыва в реку. Кто-то откопал в куче тряпья старинные военные кальсоны и сразу радостный их надел. Девушки наплели венков для всех участников.

К девяти часам вечера, когда уже потянуло влажным холодом с реки, успели поставить палатки, развести два костра: профанный для приготовления еды и священный, который без спичек, одним трением развел Кирилл. На профанном девушки сварили вегетарианский плов.

Постепенно подтягивались и другие участники. Появился из леса одинокий лысоватый мужичок в брезентовой штормовке и муджахедских штанах с мотней до колен, солидно представился:

 – Нирмал, что на санскрите означает «чистый».

 – А по батюшке? – поинтересовался Петя.

 – Наверное, Нирмал Нирваныч? – ехидно уточнил парень в кальсонах.

 – Ну, в миру я был Григорий Петрович, – степенно ответил он.

Уже перед самым началом действа подошла низенькая толстая улыбчивая тетя по прозвищу Ватрушка, безо всяких следов былой красоты, тоже анархистка. Будучи босиком, привела с собой босоногую же чумазую семилетнюю дочку. Ватрушка страдала топографическим кретинизмом, отягощенным временной дебильностью, из-за чего заблудилась и опоздала. С собой у нее, как у заправского халявщика, ничего, кроме духовности, не было. Скорее всего и в электричке она ехала зайцем.

 – А я по дороге в лесу зверей видела, все куда-то бежали, – сказала она с растерянной улыбкой, присев у костра. Ей не поверили, но дочку накормили жареными купатами, купленными в сельпо.

Без четверти одиннадцать солнце наконец скрылось, оставив узкую кровавую полосу заката, и из-за деревьев торжественно вышел Петя, выступавший в роли волхва-самоучки (других, к сожалению, не было), в длинной вышитой народной рубахе и с факелом в руке. К заходящему солнцу он обращаться не стал, только коротенько обрисовал историю становления языческой традиции в новейшее время. Петя налил сакрального напитка, состав которого не разглашал, в медную архаическую братину, позаимствованную у знакомого художника, и пустил по кругу. Каждый с удовольствием отпивал и высказывался на любимые темы. Всем почему-то захотелось подвести итоги, поздравить с Новым годом и пожелать чего-нибудь хорошего. Кирилл, когда до него дошла очередь, принялся зачем-то рассказывать неприличные полинезийские мифы, которых начитался в ходе подготовки к празднику. Позже пытались петь купальные песни из этнографических сборников, но они, как и все русское народное, резали слух поколению пепси, детям города.

Небо тем временем позеленело, погасло и высыпали первые звезды. От сакрального костра подожгли факелы и обод и торжественно прошествовали с ними вдоль реки. Кто-то даже пытался затянуть «Взвейтесь кострами». Факелы воткнули в косогор, торжественно скатили обод в реку и побежали купаться. Вид голых девушек, сигающих с обрыва к воде при свете факелов, навевал воспоминания о фильме «Андрей Рублев». Жаль, съемки были запрещены. Купаясь, заметили в воде две низенькие горящие свечки, плывшие в банках из-под шпрот по речке. Где-то выше по течению, видимо, тоже гуляли.

Потом прыгали голыми через священный костер. Некоторые рыбкой, с перекатами и кувырками, с пируэтами, напоминающими двойной тулуп, по двое, а то и по трое. Кто-то аккомпанировал, стуча сучком по пионерскому барабану и дуя в глиняную свистульку. Получалась чуть ли не капоэйра, было прикольно. Потом снова купались. Комары, весь вечер надоедавшие, куда-то на время попрятались.

К двум часам ночи народ постепенно разделился. Более приземленные налегли на ос­тавшуюся еду, другие устраивались на ночлег. Халявщиков беспощадно жрали вновь оживившиеся комары. Бездомные девушки залезали ко всякому, кто не поленился заранее поставить палатку. Тимур не упустил случая и половил рыбки в мутной воде, загодя разбив на отшибе хороший натовский тент.

Ватрушка, давно уложившая дочь, Нирмал, Петя и Оля, все чаще бросавшая на анар­хиста задумчивые взгляды, остались у сакрального костра травить байки, попивая зеленый чай. Нирмал, лежа на земле с венком из одуванчиков на лысине, не торопясь рассказывал, как работает в Минусинске у Виссариона Христа конюхом, как в общине ему выдали молодую жену и как хорошо живется там, в экологически чистом месте. О самом Виссарионе он, правда, ничего не рассказал.

 – А тут у вас неплохо, прямо праздник какой-то, – подытожил он. Соскучился, видать, в Минусинске по анимации.

 – Если бы не Петя с Кириллом, никакой тусовки бы не было, – подала реплику Оля.

 – Да, забыл народ традиции, никому ничего не надо. Всех надо расталкивать, – Петя крутил свой венок в руках, глядя в костер. – Но мне не это обидно. Обидно, что в истории не та религия побеждает, которую народ любит, а та, что власти лучше лижет и больше щеки надувает. Понапишут всякого бреда, разведут бюрократию, нарубят бабла и давай остальных чмырить. Христиане, вон, надергали идей и ритуалов по всему древнему Востоку, от буддизма до манихейства, причем даже сейчас видно, откуда что стырили, с римскими императорами договорились и погнали волны во все стороны. Лишь о Восток зубы сломали.

А у нас извели злые монотеисты в конце концов под корень всю народную сла­вянскую веру. С волхвами не церемонились. Был случай – в XIII веке вышел в трудную годину из лесу кудесник и обратился к народу с обличением христианства, возглавил, так сказать, диссидент оппозицию. Местный князь почувствовал, что пахнет жареным, подступил к нему с дружиной и спросил:

 – Если ты такой умный, скажи-ка, что с тобой вскоре случится?

Надо сказать, тогда языческие жрецы позиционировали себя и как лекари, и как сказители, и как предсказатели. Все могли делать, как сейчас шаманы. Волхв что-то неопределенное пробурчал, а князь выхватил из-под епанчи припрятанный топор да и порешил его на глазах у изумленной публики. Разрешил, так сказать, исторический спор. Во какие были строгие нравы и весомые аргументы.

 – Да, неплохой сейчас был бы тест на профпригодность для нынешних астрологов и экстрасенсов. Сурово, но справедливо. А как волхва-то звали? – поинтересовался Нирмал, уютно позевывая. Чувствовалось, что ему хорошо и покойно лежать на пенке вот так, у костра, струящего в черноту ночи языки пламени, глядеть на искры и ничего не делать.

 – История, к сожалению, имени не сохранила. У нас вообще с первоисточниками и летописями огромные проблемы. Сам Петр Первый в начале XVIII века в Москве кучу древнеславянских рукописей сжег, сволочь. И так у нас всегда – уроды все разграбят, пожгут, уничтожат, а потом вопят, что так и было, что нет и не было в России ни цивилизации, ни культуры. Так, сидели дикари по лесам, по болотам, ханку жрали.

Христианство-то сверху насаждали, оно враждебно другим религиям. А язычество – снизу шло, в толще народной тысячелетиями складывалось. У всех политеистов корни общие. Сейчас все воцерковленные стали, особенно руководящее ворье. Почему мы, честные пролетарии умственного труда, должны с ними одной веры быть? Надо хоть попытаться исторический реванш взять.

 – А что, ведь удалось же литовцам свой язык возродить, а израильтянам – иврит. В Латвии, я слышала, один профессор до войны латышское язычество реконструировал, – блеснула эрудицией Оля, возлежавшая на пенке в романтической позе.

 – Да, если бы пораньше, в 90-е кто-то умный попытался. В то время все, что угодно можно было практически на шару раскрутить. Тогда и Виссарион твой вылез, – Нирмал, не открывая глаз, согласно кивнул. – А сейчас, чтобы все по уму сделать, бабла много требуется и обязательно государственная поддержка. Нам же денег никто не дает. Возрождением язычества, по крайней мере в интернете, занимаются в основном полуграмотные придурки – провокаторы, каким-то образом увязывающие его с нацизмом. Все какой-то виртовщиной пропитано. Эмоций много, а научных фактов минимум.

Зато если честно попытаться в язычестве разобраться, такие бездны могут открыться, только держись. В фольклоре много информации, историки массу сведений накопили. В 70-е годы археологи раскопали в лесах где-то на севере Украины древнее капище длиной метров сто. Нанесенная на земле широкой полосой угля, граница капища обозначала антропоморфную фигуру. Напротив рта фигуры находился вход со следами столбов, в районе сердца – каменный алтарь. В области желудка – кострище с обгорелыми костями людей и животных. Похожие вещи и обряды жертвоприношений описывали римляне у древних галлов.

Какие можно было бы ритуалы проводить, каких святилищ понастроить! Под Васнецова с Билибиным храмы расписать в стиле русского модерна! Фрески, витражи, мозаики замутить. Священные книги, молитвы написать на основе сказок, былин и заговоров, эсхатологии подпустить, ритуалы реконструировать. И не забыть новое название придумать, а то «язычество» звучит как-то неубедительно. Вряд ли кудесники себя так называли. Вот для индусов их религия – просто «дхарма» – закон.

 – Может, «родноверием» или «исконной верой» эту реконструкцию назвать? Звучит солидно и перекликается со всякими древностями, – Нирмал даже приподнялся на локте.

 – А что, неплохо. Никто и не разберет подмены, простым людям что ни поп, то батька. Со временем можно было бы опять Николая Мирликийского в Велеса обратить, Илью-пророка – в Перуна, Иоанна-Предтечу – в Ярилу, Параскеву Пятницу – в Макошь. Крест с громовиком совместить, солярных знаков на ризах понавышивать. Самая большая проблема заключается в том, что найти сейчас носителя традиций восточнославянского язычества практически нереально, если только нас в расчет не брать. А без этого не будет устной передачи предания, придется все в книгах искать. Правда, вчера по дороге сюда я на следы жертвоприношения наткнулся. Может, кто балуется, а может, традиция жива, – подытожил Петя, отхлебывая чай.

Повисла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием головешек и писком комаров. И чем дольше длилось молчание, тем как-то очевидней всем становилось, какую ахинею несет Петя.

 – А пойдем-ка цветок папоротника искать! – неожиданно бодро сменила тему Оля.

После некоторого размышления историк, у которого от долгих разговоров голова стала тяжелой, поднялся, разминая затекшие члены, взял фонарик, и они двинулись в лес. Клевавшие носами Ватрушка с Нирмалом остались у костра. Метров через двести у большой осины девушка прильнула к Пете, неловко обняв за шею и упершись очками ему в нос. Он снял свои и только обнял подругу за поясницу, как рядом раздался треск и что-то большое и темное промчалось буквально в пяти шагах от них. Они испуганно обернулись и тут, бесшумно взмахивая крыльями, совсем рядом пролетела крупная птица. В чаще что-то зашевелилось, в призрачном свете луны с шорохом замелькали смутные тени. Весь лес, словно в сказке, оживал. Всюду кто-то полз, бежал, летел, причем в одном направлении. Оля вскрикнула и бросилась бежать, Петя за ней. Вскоре, после нескольких падений, оказалось, что двигаться можно только туда, куда стремилось все живое, иначе можно было запросто наступить на какого-нибудь барсука или змею.

Молодые люди, поминутно обгоняемые темными существами, которые их полностью игнорировали, быстро потеряли ориентацию, словно попав в плохой голливудский триллер. Тем временем где-то далеко впереди, там, куда стремились лесные обитатели и куда в смятении чувств брела парочка, между крон деревьев мелькнул слабый свет.

Вдруг сквозь хруст веток, топот лап и шуршание крыльев послышался резкий крик, то ли звериный, то ли человеческий. Животные резко прибавили и вскоре лес вокруг незадачливых ботаников опустел. Они прошли по инерции еще минут пять, когда обнаружили, что находятся на краю широкого лога, местами поросшего кустарником.

Лог был полон самого разнообразного зверья, которое молча окружало маленькую женскую фигуру в длинной цветастой одежде. Бледно-зеленые лучи били из нее во все стороны. У ног расположился средних размеров бурый медведь. Рядом стоял большерогий бородатый лось.

Женщина медленно подняла и развела в стороны руки. В правой оказался большой красный цветок, сверкающий не хуже стоп-сигнала на дорогой иномарке. Тут же ей на плечо уселся большой ворон, слетевший с ближайшей сосны.

Петя от удивления открыл рот, однако мужественно высунул голову из-под куста, за которым прятался, и впился, наскоро протерев запотевшие очки, глазами в фигуру.

 – Да это же баба Настя! – охнул он, и его нижняя челюсть вновь отвисла.

А лицо женщины вдруг преобразилось и сарафан вспыхнул и засиял не хуже новогодней иллюминации. Она вновь закричала, да так, что кровь чуть не застыла у молодых людей в жилах. Медведь, дотоле мирно лежавший, вдруг поднял большую косматую голову и принюхался. Потом легко вскочил и, негромко рыча, бодро направился к кустам, где залегали люди. Звери расступились, образовав перед ним живой коридор. Парочка не стала ждать развязки и в ужасе рванула прочь, скользя по утренней росе и не разбирая дороги.

Ветки хлестали, кололи и царапали их, корни цепляли за ноги. Только через полчаса, все в поту, хвое и паутине, обессилев, они выбежали к реке. Небо на востоке уже посветлело и отливало зеленью, с каждой минутой все виднее становились отдельные кусты и деревья. Переводя дыхание, Петя как-то отстраненно проследил одинокую чайку, бесшумно пролетевшую по-над укутанной тума­ном рекой, тихо струившей свои темные воды. Немного передохнув, они побрели налево, вдоль берега. Оля, повредив во время бегства левую ногу, все сильнее хромала.

Деревья вскоре отступили от реки, появилась мощеная гравием дорога, ведущая к черневшим вдали постройкам. Петя с повисшей на плече Ольгой подошли к крайнему дому.

Небольшая изба, сложенная из толстых, почерневших от времени бревен, с широкими резными наличниками и массивными раскрашенными ставнями стояла на отшибе, ближе к лесу. Под коньком черепичной крыши белел конский череп, а венчали все это великолепие две спутниковые антенны рядом с дымовой трубой из дикого камня. Сквозь щели высокого забора из заостренных бревен мелькал свет в одном из маленьких окошек.

Ребята подошли к большим воротам с навесом. Петя громко постучал кулаком в калитку на массивных железных петлях. Вскоре скрипнула входная дверь. Кто-то, медленно ступая, подошел изнутри.

 – И хто там? – послышался хрипловатый старческий голос.

 – Мы тут заблудились, я ногу подвернула. Можно у вас передохнуть? – жалобно ответила Оля.

Наступила долгая пауза, их видимо кто-то рассматривал в незаметное отверстие и, судя по тому, что калитка в конце концов отворилась, был удовлетворен результатом. В проеме стоял невысокий старичок лет восьмидесяти на вид, заросший длинной сивой бородой, и пронзительно глядел на них из-под лохматых бровей выцветшими голубыми глазами. Несмотря на лето, на нем была потрепанная телогрейка и серая войлочная шапка. Одежду стягивал узкий кожаный ремень с металлическими подвесками – брелками и потертыми берестяными ножнами, откуда торчала плексигласовая наборная ручка ножа. Старик опирался на палку и смахивал на толкиенского гнома, решившего передохнуть между битвами с гоблинами и орками.

 – Ну что ж, заходите, значит, коли помощь-то нужна, – гном посторонился, махнул рукой в сторону избы и споро запер калитку, звякнув железной щеколдой. – Тише, Полкан, свои! – крикнул он здоровенной серой собаке с грязным боком, сидевшей у крыльца и недовольно рычавшей.

Молодые люди опасливо прошли мимо зверя. Старик, шаркая опорками, поднялся на крыльцо и открыл низкую дверь, сужающуюся кверху. В сенях под потолком висели связки трав, дубовые веники. Полки вдоль стен были заставлены бутылями с мутными разноцветными жидкостями и пыльными банками, лавки под ними завалены различной утварью. Пахло кожей, дегтем, кислой капустой. В горнице почти четверть площади занимала русская печь с огромным устьем. Пол был застлан пестрыми домоткаными половичками. В самодельном шкафу стояли глиняные миски и горшки, на полках виднелись гусли, гудок, дудки из бересты, на стене рядом с бубном висели ружье и патронташ. В углу чернел громадный, окованный железом сундук. На массивном столе блестел начищенный электрический самовар. Петя покрутил головой в поисках икон, но ни одной не обнаружил. Однако в углу виднелась чурка с грубо вырубленной человеческой головой, увитая расшитым полотенцем и колосьями. Перед чуркой стояла маленькая миска с какими-то объедками. В целом обстановка производила впечатление недорогой декорации к фильму-сказке советского периода.

 – Ну, кто то есть сами будете, откудова? Из городу, поди? Что ж вас, касатиков, к нам так далече занесло? – добродушно спрашивал старик, усадив гостей за стол, как только те разделись и умылись. Сам он остался в серой рубахе, рукава и ворот которой были обшиты красными полосками с русским орнаментом. Длинные седые волосы его оказались перехвачены тисненым кожаным ремешком.

 – Мы из Новгорода, отмечали в лесу Ивана Купалу. Я Петр, журналист и историк, а это Ольга – дизайнер сайтов, – ответил парень, рассматривая колоритного деда, – у нее что-то с ногой, ступать больно.

 – А меня рекут Шевяк Егоров сын. Можно, тае, просто Егорыч, – сказал тот, задирая девушке штанину и ощупывая ногу. – Ну, где, значит, болит?

Оля слабо пискнула.

 – Похоже на это самое, растяжение связок то есть. Сейчас, ягодка, чего-нибудь смаракуем, – он принес из сеней банку из-под майонеза и небольшую палочку. Присел на маленькую самодельную табуретку у ног девушки, и с самым серьезным видом забормотал, водя палочкой над больным местом:

 – Боль ушла, кровь стоит, мясо цело, чтоб ничего не болело. Ой ты, осиновый сучок, нет у тебя ни скорбей, ни болезней, ни тяготы, ни ломоты, ни жжения, ни можжения. Так бы и у Ольги не ныло бы, не болело, не жгло и не мозжило. Откуда ты, боль, пришла, туда и иди. Не раз, не два, не три, не четыре, не пять, не шесть, не семь, не восемь и не девять. Девятая сила первую прогоняет, Ольгу от боли и скорби освобождает. Не девять, не восемь, не семь, не шесть, не пять, не четыре, не три, не два, не раз.

Потом он завернул палочку в старую скомканную газету, бросил в печку и зажег. Пока костерок горел, помазал больное место вонючей массой из банки и обвязал чистой тряпицей.

 – Сиди тихонько-тихонько, должно, тае, скоро полегчать, а пока отдохните, – чувствовалось, что хозяин сдержанно рад гостям, неожиданно скрасившим его одиночество. Он согнал с сундука матерого черно-белого кота и расстелил полосатый матрас, на который Оля сразу же перебралась и затихла.

Пете, как ни странно, спать не хотелось. То ли по молодости, то ли с перепою зеленым чаем. Он умылся из рукомойника и позавтракал вместе с Егорычем топленым молоком с хлебом. Приободрившись, с любопытством спросил, кивнув на чурку в полотенце:

 – Не скажете, для чего это?

 – Да это, стало быть, домовой. Помогает мне избу в порядке содержать, значит, а я его подкармливаю маненько. Старуха-то моя померла, дети разъехамшись. Живу, тае, один, питаюсь чем боги пошлют, с огорода.

 – А мы сегодня такого насмотрелись, – события ночи вдруг всплыли в памяти Пети и он, решив оставить пока вопрос с домовым, рассказал гостеприимному хозяину все с самого начала: как наткнулся у берега реки на круги из мусора, про игрища на поляне своих товарищей, про сходку зверей и про кричавшую старушку, так похожую на бабу Настю. Егорыч слушал с интересом, буровя глазками и кивая седой головой.

 – Что-то тут у вас странное творится. Зачем кому-то в мусоре копаться и по деревьям лазать?

 – А я тебе так скажу, значит, – ответил, помолчав, старик, – не бери ты это, тае, в голову. Это все значит леший озорует. Он, сукин сын, подглядывает за мной, и потом, пралик его расшиби, подражать пытается. У него же норов, тае, как у обезьяны – дразнит, пакостит все время. А заклятье наложишь – обижается, в рот ему ситного с горохом.

Петя помолчал, поглядел на собеседника с некоторым смущением и продолжал:

 – Не пойму тоже, как в лесу баба Настя оказалась. Она же совершенно беспомощна. А тут, гляжу, среди зверей, как дрессировщица в цирке.

 – А ты шибко уверен, что она и есть значит твоя двоюродная бабуля? – обнажил в улыбке ровные и крепкие, как у негра, зубы старик.

 – Конечно, – Петя вытащил из бумажника сложенный вчетверо листок с ее фотографией. Такие он расклеивал у себя в районе перед отъездом. Дед разгладил листок мозолистой рукой и поднес к глазам. Потом ответил:

 – А ить я ее знаю. Она меня в детстве от коклюша лечила, значит. В соседней то есть деревне жила. С моей бабкой дружбу водила. Погоди-тко, – он полез в буфет и вынул жестяную коробку с истертым изображением приятно улыбающейся дамы в огромной шляпе на крышке. Вскоре он держал старую фотографию. – Вишь ты, бабуся, тае, деду на фронт в Манчьжурию послала, да письмо вернулося. С тоей поры, значит, и хранится, – он бережно положил карточку на стол.

С нее смотрели две женщины. Одна, лет сорока пяти, с серьезным выражением лица, в длинном темном платье городского фасона с множеством пуговок стояла возле резного стула. Другая, лет на двадцать постарше, в сарафане и чудном головном уборе с лентами, сидела на этом стуле, улыбаясь в камеру. В ней Петя без труда узнал бабу Настю, а в сарафане – ее платье на сходке зверей. Фото было черно-белым, но он хорошо запомнил и необычный покрой, и орнамент. Почувствовав легкое головокружение, Петя тем не менее собрался и раздраженно вскричал:

 – Что за ерунда! Это, наверно, бабушка моей бабы Насти. Не могут же люди по сто шестьдесят лет жить!

 – А ить ту-то, значит, тоже Настей кликали, и детей у ней отродясь не было.

 – Ну и где же она сейчас?

 – А я почем знаю, касатик! Изредка, пару раз в году тута бывает. Намедни ее видал – мимо села, тае, в лес-то шла. И одёжа на ей така же была. Идет, а сама песни поет, заслушаешься!

Петя пригляделся к старику. Это было слишком. Слишком уж много пурги. Ему нравилось язычество, мифы, сказки, но лишь как культурный феномен. В жизни он ни с чем сверхъестественным никогда не сталкивался и мысли не допускал о существовании чего-то подобного. «Неужели и у этого Шевяка Альцгеймер?» – обреченно мелькнуло у него в голове.

А тот, не спеша отхлебнув молока и вытерев изжелта-седые усы тыльной стороной ладони с татуировкой в виде колеса с шестью спицами, продолжал:

 – Тут надо понимание иметь. Ведашь, то твоя бабка от старости с глузду съехамши? Как бы не так! То есть предвечная бабушка. То – Праматерь всего сущего на земле воплощимшись. То – Макошь в человечьем облике, подательница урожая, хозяйка, тае, зверей. От ей все свойства. Энтой бабушке один только дедушка – не внук. Люди перед ей – как курята мокрые. Вам, значит, дюже повезло, что вчерась ее в лесу увидамши да живы ушли. Боги, тае, шутить не любят. Не любят оне, тае, шутить-то. Такие, понимашь, дела, – гном замолчал, глядя на журналиста в упор.

В наступившей тишине стало слышно, как в бревенчатой стене скребется шашель.

«Какой-то бред. Откуда он знает про Макошь? Откуда тут быть языческой богине? Что за реинкарнации в этой забытой богом аномальной дыре? Кто он вообще такой? Слишком уж складно говорит для Альцгеймера», – переваривал услышанное Петя, таращась в ответ.

Егорыч спокойно выдержал его взгляд, приосанился, поправил пояс с подвесками и продолжал, медленно и убедительно:

 – Ты вот, поди, думашь, мы тут живем в лесу, молимся колесу? Мол сидят значит, одни старики спимшись да чокнутые старушки по избам, творогом торгуют, автолавки ждут? А у нас тута, тае, места особые, священные места-то. Мы тут веру храним праславянскую, на нас только все и держится. Ведашь, как люди мудрые-то бают: «Не стоит чащоба без лешего, не стоит деревня без праведника». Вот мы те самые праведники и есть. Ты думашь, мечется бешеная бабка по лесам, зверей скликает, смерти ищет? Да если с ей, не дай-то боги, случится чего, помрет и замены не найдется, Макошь сызнова не воплотится. А Макошь уйдет – во всей земле Новгородской ни одной душеньки-то русской не останется, понаедут инородцы-супостаты, все заполонят-позахватят.

У нас тут, ведашь, и бог Велес в земле отразимшись. Был бы птицей, да сверху на округу-то нашу, тае, поглядел, сразу б увидал – тута он лежит, владыко, царь наш подземный, однова дыхнуть. В небо, на братца своего Сварога, царя небесного, смотрит, налюбоваться не может. А Власьево – в самом, то есть, сердце господа-то нашего. Ему мы, тае, требы кладем, жертвы приносим, а он нас, значит, и хранит-боронит. Вот откудова вся благодать-то! И идет так из века в век. К добру гребемся, от худа шестом суемся.

А на Христа, не к ночи будь помянут, надежи-то ведь никакой. Зря только Спасом кличут. Его вон самого под белы ручки – да на дерево, ни за что, ни про что распяли. Попался, тае, как кур в ощип. А избранный народ у евонного бога, свирепого да ужасного, один – явреи. В Ветхом Завете ж все ясно написано, остальные, тае, гои могут отдыхать. Не в свои, значит, сани не садись! При царе, помню, попы все тщилися у нас церковь построить, народец-то окрестить. Да не вышло, слабо оказамшись. Зато теперь, тае, вся страна за христьянство, за отход от веры истинной расплатимшись, накошляли на шею себе, значит.

А у нас-то, понимашь, даже в войну немца не видали – грузовики в грязи позастрявши. И все деревенские с фронта вернумшись. Потому как обереги от пуль да осколков носили. Сам заговаривал. В тридцатые тут никого, тае, не раскулачили. Ни один активист досюда не доехавши. Да и нонче, ведашь, мало здеся что ли лихих людишек колобродит? Да как говна-пирога! Кто иконы ищет, кто за гроши паи земельные скупает, кто лес вырубить хочет, кто просто зверя без спросу стреляет. Все хочут нас, тае, обуть, надуть, да как липку ободрать. Капитализьм, понимашь, будь он неладен!

Лонись вот какие-то ряхи на джипах приезжали, думали коттеджи по-над рекой беспременно замутить-поставить. Дюже им места наши заповедные, экологически чистые приглянувшись, значит. Да не спаило дело-то! Не попустил господь Велес – всех прибрал. Тута по лесам косточек разбойничьих да риэлтерских видимо-невидимо белеется.

Потому-то, значит, ни у кого в деревне по сю пору, тае, межевого дела и нет. Не числимся мы, божьи люди, нигде. Взять с нас нечего, и убить нас некого. Никто тута не пьет и зельем бесовским не балуется. Живем, тае, в свое удовольствие, у Велеса за пазухой. Однако работать приходится, службу справлять. Обойдешь деревню, опашешь по кругу, петуха зарежешь, кровью побрызгаешь – оно на полгода и хватает. Боги-то они, как большое начальство в городу, почет, тае, любят, жертвы. Чтобы, значит, все по порядку. Службу, ее не знать, ее ведать надо. Раз маху дашь, век не оправишься, – дед вошел в раж и покраснел, борода его растрепалась.

Петя сидел, разинув рот. «Вот тебе и аномалия. Какой материал! Тут и выдумывать ничего не нужно», – вспомнил он вдруг о задании.

 – Шевяк Егорыч, а вы-то во всем этом как участвуете?

 – То есть как как? Самым то есть непосредственным образом. Да я здеся значит главный волхв, а по совместительству, тае, сельский староста, глава сельского поселения, понимашь, – он задрал бороду и сверкнул глазами.

 – А как же вы им стали? Учились у кого? – Петя почувствовал, что поторопился ночью у костра с выводами.

 – Да я им, значит, завсегда и был, меня батя покойный сыздетства всему научил. Я ж прямой потомок Будилы. Слышал о таком волхве?

 – Что-то не припомню.

 – Эх, молодежь, чему вас, значит, только учат? В ниверситетах-то ваших? – Петя заерзал под насмешливым взглядом. – Будилу ж новгородский князь в 1227 годе лично топором, понимашь, зарубил, а потом тело прилюдно на площади-то и сжег. Еле прах, значит, собрали и сюда привезли. Недалече отседа, в гробнице и закопали. Там все, значит, новгородские волхвы и кудесники лежат, покой наш стерегут.

 – А сами чем занимаетесь? Камлаете?

 – Однако не без того. Делов-то, значит, хватает. Порядок тоже блюсти надо, чтоб лиходеи, тае, не озоровали, зло не чинили, требы справляю. На жизнь, опять же, заработать надо, пенсия-то с гулькин нос. Лечиться кто приедет или я к болезному съезжу. Начальство-то только попам да муллам помогает.

 – Ну а перспективы какие-нибудь видите? Вон, христиане на рай, на второе пришествие, на воскрешение надеются, а вы? Знаете, чем все кончится?

 – Чем все кончится, пытаешь? Для меня-то все просто. Если помру, то, коли все обряды соблюсти, прямо, тае, с костра погребального в ирий душа моя-то и пойдет. Туда, откудова птицы весною к нам прилетают. Потому как живу праведно, по правде живу-то. А об мире всем… Не ведаю, что у вас в городу мудруют, а я по своим грамоткам так, значит, вижу. Будет сеча злая всех языческих богов против главного семитского бога-отца, как его там, не упомню – Яхве, Саваофа или Аллаха. И уж тогда ему, злыдню-узурпатору трона небесного, тае, не сдобровать.

А на Земле от того война страшная произойдет Европы-Америки против Азии-Африки, значит. Потому как наплодилось однако человечества цельная пропасть. Тяжко Мати – Сырой земле такую обузу семимиллиардную на груди держать, да еще плодами своими кормить. А после войны, глядишь, ей облегченье-то и выйдет. Благолепно, понимашь, станет, тихо, просторно. Сплошное благорастворение воздухов, значит. Новая эпоха, тае, начнется. И христьяне, однако, это нутром чуют, вон как в Апокалипсисе расписали.

– Шевяк Егорыч, я ведь язычеством увлекаюсь, в институте курсовые, диплом об этом писал. Вот, народ на Ивана Купалу сагитировал. Но, честно сказать, никак не думал встретить живого языческого жреца. Да еще и потомственного.

 – А и ты здеся, понимашь, не случайно оказался. Я еще намедни, тае, как в воду глянул, так вас и увидал, – он ткнул в сторону подоконника, где рядом с чахлым столетником стояла грязноватая глиняная миска. – Судьбина тебя сюда привела, доля твоя, значит, такая. Ты сам этого хотел.

 – А нельзя ли на гробницу вашего пращура взглянуть? Мне, как историку, очень интересно, – Петя отставил чашку с травяным чаем и в волнении подался вперед.

 – Отчего ж не посмотреть, коли, тае, охота. Я вижу, человек ты правильный, старину, значит, уважаешь. Тебе доверять можно, – рассудительно ответил Егорыч. Его глаза сторожко глядели на Петю, будто дикие зверьки из кустов. – Да и духу-охранителю пора бы тебя представить, чтобы глянул, что ты за человек такой, понимашь, есть, познакомился. За час обернемся. Только ничего не снимай.

Быстро собравшись, они тихонько прошли мимо спящей Ольги и направились через огород в лес. Дед свистнул. Из-за поленницы выскочил Полкан, завилял хвостом и с независимым видом потрусил вперед. Егорыч легко шагал, опираясь на длинный, окованный снизу, резной посох. Его венчало бронзовое навершие в виде сидящего сокола. Было жарко.

Неожиданно из леса появилась высокая фигура. Она громко закричала, замахала руками и бросилась наперерез. Петя сразу узнал Тимура в куртке, с металлоискателем за плечами и повязкой на лбу.

– Привет! Куда же ты пропал? – сказал он, переводя дыхание. Потом вопросительно поглядел на старика.

 – Здорово! Зря беспокоился. Мы с Ольгой уже обратно собирались, – радостно ответил Петя, – это Егорыч, местный старожил. А это мой приятель Тимур.

Черный копатель молча поздоровался с Егорычем, скептически оглядев его тщедушную фигуру. Рукопожатие старика оказалось неожиданно крепким.

 – Куда вы сейчас? – он жадными глазами скользнул по богато расшитой рубахе и серебряным амулетам старика.

 Петя замялся, но старик, спокойно глядя в наглые черные глаза, ответил:

 – Хочу, значит, другу твоему святилище показать.

 – Можно с вами? – быстро спросил копатель, чувствуя близость поживы.

 – Отчего же нет, коли хороший человек. Только, тае, никому не рассказывай и веди себя достойно. А то как бы чего не вышло, – и Егорыч снова бодро зашагал вперед.

Тимур чуть не вприпрыжку двинулся за ним. Собака порычала на нового человека, но потом затихла. Вскоре в глубине леса, на берегу ручья, немного не доходя до реки, показался холмик метров трех высотой и пятнадцати в диаметре, заросший травой и молодыми березками. Вокруг валялись кости, на стволах сосен висели черепа зверей. В центре торчало грубо вытесанное из дубовой колоды раскрашенное изваяние c бычьими рогами, смахивавшее на индейский тотемный столб.

 – Ого! – только и сказал потрясенный Петя.

Собака тем временем спрыгнула в неглубокий ров, огибавший курган со стороны ручья. За ней, кряхтя, последовал Егорыч и быстро спустился Тимур. Егорыч дошел до конца траншеи и присел, очищая от веток низенькую железную дверь и снимая громадный амбарный замок, закрытый надрезанной полиэтиленовой бутылкой. Пес скреб дверь лапой и скулил, путаясь под ногами.

 – Заходить по одному, – строго сказал старик, с усилием открыв дверь за толстое ржа­вое кольцо.

Полкан сразу нырнул внутрь, вошел и старик. За ним на четвереньках пролез Тимур, прикрыв дверцу за собой. Раздосадованный Петя остался наверху.

Старик вынул из кармана и зажег светодиодный фонарик. Глаза Тимура радостно за­блестели. В центре большой круглой комнаты со стенами из дикого камня каменная колонна подпирала низкий сводчатый потолок. И она, и стены были увешаны бронзовыми, серебряными, золотыми пластинками с чеканными изображениями растений, животных и сказочных чудовищ. Под потолком виднелись маски, торчали рога, на камнях вдоль стен лежали пожелтевшие черепа, стояли большие горшки.

«Ну, теперь пора, – решил Тимур, осторожно доставая из-под ветровки травматик. – Шарахну в висок. Если и очухается, потом ничего не вспомнит. Пете скажу – несчастный случай, поскользнулся».

И только поднес оружие к голове старика, ставшего на колени перед колонной, как пес, до того внимательно наблюдавший за манипуляциями чужака, прыгнул и вцепился в запястье, повалив на землю. Егорыч обернулся и увидел схватку, а также пистолет на земле. Копатель, изрыгая проклятия, лихорадочно шарил свободной рукой по поясу. Однако вынуть нож не успел. Волхв быстрым отработанным движением ударил его концом посоха в висок. Тот сразу обмяк и затих. Молодая кровь проступила сквозь зеленую повязку, залив арабскую вязь. Егорыч оттащил рычавшего пса, измазал кровью острый выступ колонны на уровне головы, выглянул наружу и озабоченно позвал журналиста:

 – Скорей сюды! Беда-то какая, страсть! Приятель-то твой, в рот ему дышло, неподготовлен оказался к встрече с прекрасным. Поскользнулся, упал, голову расшиб, убился, сердешный.

Петя быстро нырнул под курган и помог извлечь незадачливого кладоискателя на свет божий. Старик сноровисто снял с него куртку, отстегнул с пояса нож, вынул из карманов бумажник, паспорт, мобильник, потрепанную книжку на арабском. Пострадавшего уложили на землю, соорудили из двух жердей и куртки волокушу и потащили в деревню.

В доме у Егорыча проснувшаяся Ольга, которой стало гораздо лучше, омыла и полила перекисью водорода ему рану на виске. Спустя какое-то время он открыл глаза, однако никого не узнавал и бредил на непонятном языке с обилием шипящих, хрипящих и гортанных звуков.

 – УкъэкIуэжауэ пщыхьэпIэу, – кричал он, – услъэгъуащ! Ля туфаккир, ляха мудаббир! Нады нимак! Смина бахантос!

Позже вызванная бригада скорой помощи отвезла его на раздолбанном УАЗике в районную больницу.

А вечером того полного событиями дня грустный историк с чуть прихрамывавшей Олей, возвращаясь к своим, заглянули в лог, на место сходки зверей. Все кругом было истоптано и загажено звериным пометом, в который девушка пару раз сослепу вляпалась, однако больше ничто не напоминало о таинственных событиях.

На праздничной поляне, как оказалось, остальные времени не теряли, оттягиваясь в полный рост. Молодежь все доела, весь день загорала и плавала по реке на надувном матрасе. Перед отъездом мусор сожгли и закопали. Праздник всем, особенно халявщикам, понравился, хотя обратно добираться пришлось довольно долго.

В Новгороде журналист первым делом нашел в Гугл мэпс окрестности Власьево и с изумлением обнаружил подтверждение словам старика, которого где-то в дальнем уголке сознания продолжал считать безумцем. Река с притоками, на которой стоит деревня, удивительным образом напоминала человеческую фигуру, два пруда были похожи на глаза, старица реки очерчивала рот, густые леса, будто волосы, обрамляли суровое лицо божества. Лесные просеки и дороги тянулись подобно рукам и ногам. Власьево располагалось точно на месте сердца, а курган – на месте желудка. Нечто подобное Петя наблюдал только в телепередаче про город Кашин Тверской области, где излучина реки вокруг города имеет форму сердца, что и отражено на его старинном гербе.

В редакцию он отдал наспех состряпанный репортаж, где в характерном для желтой прессы стиле напустил таинственного тумана и договорился аж до леших, призраков и НЛО, однако название деревни указал другое. Потом оформился внештатником и договорился присылать материалы по интернету. Бабушка Настя так и не нашлась. Маме Петя сказал, что хочет уехать, чтобы как следует разобраться в себе, забрал из опустевшей квартиры пожитки и сдал квартиру на длительный срок.

А в августе вместе с Олей переехал жить во Власьево. Они с Егорычем наладили интернет. Петя стал писать всякую лабуду для газеты, а Ольга продолжала работать дизайнером сайтов. В свободное время помогали старику по хозяйству и перенимали древнюю языческую науку. Шевяк учил историка читать грамотки, выцарапанные или написанные черничным соком на обработанной бересте глаголицей. Куча коробов с ними хранилась у него на чердаке. Жили дружно, хорошо, в Новгород наведывались лишь раз в месяц, за деньгами. Егорыч и поженил молодых, с важной миной и заклинаниями обведя вокруг ракитового куста у ручья. Этот торжественный день запомнился им на всю жизнь, что-то с тех пор перевернулось у них в душах.

Но где-то через год Егорыч занедужил, стал быстро слабеть и все чаще уединялся с Петей, надиктовывая мифы, песни или горячо шепча на ухо тайные заговоры. И вот однажды, в непогоду, когда пес скулил весь день, а на крыше что-то стучало и шуршало, старик вечером достал с чердака необычный пузатый глиняный горшок с ручками и крышкой в виде бородатой человеческой головы и подозвал историка к себе. Сказал спокойно, как английские аристократы в фильмах говорят о погоде:

 – Срок мне, тае, положенный подошел. Знак был. Сего дня ночью и умру, значит. Я тебе достаточно поведал тайн, дальше уж сам. Как оформишь смерть, сразу сожги меня ночью у кургана, на старом кострище. Дрова знаешь, где взять. Как сгорю, прах собери и вместе с оберегами и ножом положи в этот горшок. На нем имя напиши, схорони под курганом. Так, чтобы не видел никто. И не говори, значит, никому. Я через несколько дней из ирия приду, сам все проверю. Тризну справить не забудь, чтобы все как у людей, соседей позови. Полкана не держи, пусть делает что хочет. К тебе свой страж придет. Ну, с богами!

Петя от растерянности ничего не ответил, а тот не спеша разделся, аккуратно повесил на спинку стула портянки и вскоре уже похрапывал на печке. Утром он не проснулся. Оля поплакала, а историк сделал все, как велел Шевяк. Полкан присутствовал на кремации и выл все четыре часа, что горел гигантский костер, источавший жирный вонючий дым, а потом лег у кургана и уже никуда не отходил. Через пару дней Петя нашел пса мертвым и закопал тут же. В положенный срок справили тризну, с песнями, плясками, играми, жертвами. По ходу дела выпили пятидесятилитровый жбан домашнего пива.

Вскоре к ним приблудилась из лесу бодрая коротконогая кудлатая собачонка темной масти. Она стерегла двор, всюду следовала за Петей, приносила из лесу разные интересные вещи и проницательно глядела умными карими глазами. Отзывалась только на «Полкана» и все понимала.

Молодые не теряли оптимизма, готовясь к грядущим битвам. Впереди у них была целая жизнь, насыщенная тяжкими трудами, духовными подвигами и служением высокой цели.

Состояние Тимура так и не улучшилось. Да, надо сказать, врачи его особо и не лечили – у них не было ни нужного оборудования, ни лекарств, ни квалификации, ни большого желания. Приехавшим из Кабарды родственникам в больнице сказали, что у парня отек мозга. Родственники всюду искали Петю, но не нашли, и вскоре вернулись обратно, увезя с собой и черного копателя.

А в доме престарелых одного из новгородских райцентров появилась новенькая. С полустанка Малые Жебруны привезли пенсионерку лет семидесяти в немного запачканном красивом сарафане, с платочком на голове. Никаких документов при ней не было. Сама она ничего не соображала, не помнила, ни как ее зовут, ни сколько ей лет, ни откуда сама, ни какой сейчас год. В остальном же была вполне здорова. Ее почему-то сразу полюбили и беспрекословно слушались кошки, ошивавшиеся при кухне. Старушка доброжелательно поглядывала на всех и время от времени порывалась петь народные песни приятным, немного дребезжащим тенорком.

 

Комментарии

Комментарий #19105 14.07.2019 в 20:04

Ты куда? - В Бирюлево.
Где живешь? - В Бирюлеве
И про тайну Власьева не забудь.