БЕСЕДА / Владимир БОНДАРЕНКО – Александр МИНКИН. ПОНИМАЕМ ЛИ МЫ ОНЕГИНА? Беседа, навеянная книгой «Немой Онегин»
Владимир БОНДАРЕНКО

Владимир БОНДАРЕНКО – Александр МИНКИН. ПОНИМАЕМ ЛИ МЫ ОНЕГИНА? Беседа, навеянная книгой «Немой Онегин»

 

Владимир БОНДАРЕНКО – Александр МИНКИН

ПОНИМАЕМ ЛИ МЫ ОНЕГИНА? 

Беседа, навеянная книгой «Немой Онегин»

  

Мы с Александром Минкиным — давние оппоненты, всегда относящиеся с уважением друг к другу. Устав от политических споров, мы вернулись к своей любимой русской литературе. Я пишу книги о Лермонтове, о Бродском, о Гумилеве, о Северянине. Александр написал о "Евгении Онегине". Это не литературоведческое, а человеческое исследование великой поэмы. "Немой Онегин" — так называется эта книга Минкина. Для меня она стала новым открытием Пушкина и новым открытием его героя. Думаю, книга вызовет и споры, и восхищение, и негодование. Но многие вновь захотят перечитать Пушкина, это несомненно. 

Книга «Немой Онегин» — о самом знаменитом произведении русской литературы — вышла минувшей осенью и сразу привлекла внимание читателей, стала «лидером продаж». Но — нигде о ней ни слова, мёртвая тишина. Молчат даже профильные издания»: «Литературная газета», «Книжное обозрение» и прочие. Увы, это не удивляет. Мы много лет наблюдаем пошлую и постыдную картину: есть дюжина авторов, о чьих произведениях пишут всюду и всегда (какого качества ни была их очередная продукция); тем же авторам по очереди выдают солидные премии. Остальная современная русская литература для дряхлых и надменных членов критического политбюро просто не существует. Вот так и вышло, что о книге Александра Минкина «Немой Онегин» первое сообщение появляется в «Дне литературы», хотя, казалось бы, это имя из чуждого нам лагеря.

 

— Когда ты приступал к работе над «Онегиным», что ты искал? И что ты в итоге нашёл?

— Я не приступал к этой работе. Она ко мне приступила сама. Всё началось совершенно случайно. Просто вдруг прочёл какой-то фрагмент «Онегина» как в первый раз. Я вдруг увидел то, чего раньше никогда не замечал. А потом оказалось, что этого раньше вообще никто не замечал. Потом я это рассказал по радио. А потом испугался, что это кто-нибудь для своей диссертации утащит. И решил опубликовать. Началось всё без всякой идеи, она потом возникала сама.

— Насколько Пушкина сейчас понимают, какая его роль в нынешней культуре? Что вообще сейчас для нас Пушкин?

— Пушкин — памятник на площади Пушкина, место встречи влюблённых, очень популярное. Пушкин сейчас торговая марка. Есть кафе «Пушкин» и пирожное «Пушкин», и водка, и корабль, и самолёт. Это просто торговая марка. То же самое «Евгений Онегин». Есть кафе «Онегин», клуб «Онегин», водка «Онегин» и сигары «Евгений Онегин». В «Полосатом рейсе» (в кино) пароход называется «Евгений Онегин». При этом тигры, которые на этом пароходе плывут, они точно не читали Пушкина.

— Ты сказал, что кто-то может вообще не знать, не понимать. С кем же ты разговариваешь?

— Текст обращён к любому читателю, но этот «любой» получит то, что сможет. Если он читал Монтеня и Плутарха, он получит больше. Школьник (очень надеюсь) получит колоссально много. Мой текст написан простым, сегодняшним языком. И школьник вдруг увидит, что эти стихи, которые его заставляли учить, просто чтобы получить отметку, что этот текст потрясающе интересный. Про безумную любовь. Про каких-то развратников, которые смеются над девушками и, можно сказать, издеваются над ними. Про жуткую внезапную ссору, которая кончается смертью. А из-за чего? Из-за того, что Онегин два раза подряд протанцевал с Ольгой? Мне кажется, что школьник сегодняшний расширит своё понимание мира, когда происходящее в «Онегине» станет ему понятно кишками. Он поймёт, что там прямо-таки его чувства и мысли. Любой же школьник чувствует себя одиноким. Вот это: «Вообрази, я здесь одна, никто меня не понимает» — это каждый школьник скажет, каждая школьница. Потому что её одноклассники её не понимают, её родители её не понимают, никто её не понимает.

— Ты доказываешь, что «Онегин» — это не роман, не поэма, не дневник, а такое эссе Пушкина с размышлениями обо всём, о жизни, о себе. Почему тогда он назвал своё произведение романом в стихах?

— Это прихоть, шутка. Пушкин что хотел, то и делал. Захотел назвать романом, назвал романом. Поэма «Медный всадник» (посмотрите в книжку) у Пушкина названа «Петербургская повесть», но не прижилось. А роман в стихах почему-то прижился. Сам Пушкин не считал его романом. В письмах к Вяземскому, Жуковскому, Плетнёву он говорит о поэме. Это письма периода написания первой, второй и третьей главы, когда уж мог бы осознать, что это роман. Нет, он говорит «пишу поэму», «мою поэму не пропустят в печать». Это не дневник, потому что там нет перечисления событий «вот сегодня я встретился с императором» и так далее. Почему не роман? Откройте толковый словарь, хотите энциклопедический, хотите толковый русский. Написано: «Роман — сложное, с многоплановым сюжетом, множеством героев...». Какое множество героев? Онегин, Татьяна и два второстепенных — Ольга и Ленский. Ну и пятистепенные — няня, и Ларина-мама, которая два раза рот открыла. Нет множества героев, сюжета практически нет. «Капитанская дочка» — да, роман. «Полтава» — это роман. Любовь, Пётр Первый, война со шведами, жуткие истории с Мазепой. В «Онегине» ничего не происходит. Это мысли и чувства Пушкина, а герои и сюжет — это... Вот есть такая штука «канва». Просто тряпка, на ней вышивают крестиком или гладью, или бисером, вышивают всё, что хотят. Все цитируют: «Пишу не роман, а роман в стихах, дьявольская разница». А кто-нибудь объяснил, в чём же эта дьявольская разница?

— В том, что с рифмой?

— Колоссальная, адская разница была не просто в рифмах, а вот в этой онегинской строфе. Это адский труд. Реши бы он написать прозой, он бы сделал это в два вечера. Но соблюдать онегинскую строфу… Он её придумал, он её полюбил, и он восемь лет строил эти строфы. Я думаю, получая большое удовольствие. На черновики без восторга я не могу смотреть. Столько перечёрков может оставить только человек, влюблённый в свою работу. Мы когда смотрим на картину великого художника, мы не знаем, сколько раз он записал её, переписал, поправил. А вот эти черновики — они дают представление о том, какая колоссальная была работа.

— Ты сказал, что «Евгений Онегин» — это канва для высказывания мыслей Пушкина. В таком случае твой «Немой Онегин»... это тоже канва для высказывания своих мыслей?

— Нет. Я получал большое удовольствие, когда вдруг понимал, что написано. Я просто радовался.

— Что тогда «Немой Онегин»? Это литературоведческое исследование?

— Нет! Это попытка передать читателям то удовольствие и удивление и восторг, которые я получал, читая «Онегина». И я хочу дать читателю возможность посмотреть на самый знаменитый текст в русской литературе — и вдруг оказывается, что в нём остались потрясающе интересные вещи, никем за двести лет не замеченные. И это вызывает, мне кажется, у нормального человека просто восторг: о! ничего себе! как интересно!

— Как бы ты в таком случае определил жанр твоей работы?

— На обложке прямо написано: роман о поэме.

— Кто же твои действующие лица? Что за сюжет?

— Это две категории действующих лиц. Одна категория — это живые человечки. Это Пушкин, Державин, Бенкендорф, Монтень, Лотман, Набоков, Гомер. А другая категория действующих лиц — это персонажи Пушкина, Набокова, Гоголя, Стерна. Они туда тоже пришли. Там персонажи Булгакова, Платонова. Дело в том, что вся допушкинская литература... все великие произведения, которые были известны в Европе и в России к 1820 (условно) году, — все их Пушкин читал. Гомера читал, может быть, и на греческом, а Вергилия на латыни. И он всем этим пользуется. Перечисление бесчисленных книг, которые читал Онегин — это книги, которые читал Пушкин. «С тех пор, когда в садах лицея я безмятежно расцветал, читал охотно Апуллея, а Цицерона не читал». Вся литература, которая до, она у него в голове и что-то он использует прямо. У него на каждом шагу Байрон. А потом, после Пушкина, кого вы ни возьмите: Достоевского или Чехова, или Толстого, — значит, либо этот писатель прямо будет говорить о Пушкине, как Достоевский в своей знаменитой речи или Тургенев на том же открытии памятника, либо их персонажи будут говорить. В пьесе Чехова «Три сестры» Маша страдает и плачет, произнося фразу «”У лукоморья дуб зелёный, златая цепь на дубе том...” привязалась ко мне эта фраза». Чеховская Маша в 1900 году страдает и плачет словами «Руслана и Людмилы».

— Хорошо, это всё очень впечатляет. Но зачем в таком случае, если речь идёт о Гёте, Стерне, Достоевском, ты примешиваешь туда упоминание, например, Кашпировского, который лечит по телевизору, или рассказ о том, как в Ереване ты наткнулся на картину Петрова-Водкина? Не обесценивает ли это, не размывает ли это внимание читателя? Зачем этот приём ты используешь, если речь о великой литературе?

— Каждый пишет, как он слышит. Как он слышит, так и дышит. У меня Кашпировский не предмет моих исследований, совсем. Он — некий знак, который означает, что современные люди при всей своей электронике, космических полётах и телескопах настолько суеверны, что могут раскачиваться перед телевизором, где на экране Кашпировский говорит «Я сейчас вас вылечу от всех болезней». Это как тест: если ты раскачиваешься перед телевизором, где Кашпировский тебя лечит, значит, у тебя четвёртая стадия в голове»...

— То есть ты не считаешь, что распыляешь сиюминутным вечное?

— Вечное никуда не денется. От того, что мы заметили на экране телевизора Кашпировского, Солнечная система не пошатнулась. Но повторю — я следую великим образцам. «Онегин», как бы его ни толковать, набит современными Пушкину деталями. Зачем там Истомина? «Толпою нимф окружена, Стоит Истомина; она, Одной ногой касаясь пола, Другою медленно кружит, И вдруг прыжок, и вдруг летит…». Там Татьяна в Петербурге, и вдруг натыкаешься: «К ней как-то Вяземский подсел и сердце ей занять умел». Выдумка Пушкина Ленский читает выдумке Пушкина Ольге стихи и вдруг «как Дельвиг пьяный на пиру». Дельвиг не был всероссийски известен. И многие, наверное, читая, думали: чёрт, какой-то Дельвиг пьяный, кто это? Зачем он попал в деревню, где Ленский читает Ольге свои верши?

— Ты упомянул там Окуджаву. Окуджавы нет, он не прочитал в этом мире «Немого Онегина».

— Ну, в другом прочитал.

— Битов ушёл, не дочитав.

— Да, на середине.

— Из современных писателей или людей, которые литературой занимаются, кто тебе интересен, чьим мнением ты дорожишь, чьё бы мнение о «Немом Онегине» тебе было интересно услышать?

— Любому автору хочется похвал. И при личных встречах я получил их много. Веллер, Быков, Улицкая, Резо Габриадзе. Как бы вы к ним ни относились, они все очень разные и все профессиональные. Но смотрите: в магазине — «лидер продаж», а в печати — гробовое молчание, ни слова. Точно так же было с моими работами о «Чайке» и «Вишнёвом саде» — кто только ни хвалил, но в печати — могильная тишина.

Моя книжка — не партийная, не либеральная, не коммунистическая, не ортодоксальная, и меня бы просто тошнило от попытки втянуть её в какой-нибудь из этих лагерей. Может, потому и молчат, что книга «не лагерная». Я бежал в эту работу от проклятой, непрерывной, жуткой, мелкой, досадной, жестокой возни. Вот то, что у нас происходит (по телевизору да и в газетах), от этой пошлости ужасной. Вот бежал и бежал туда.

— Долго писал?

— Восемь лет. Конечно, нельзя сказать, что я восемь лет корпел над этой книгой. Она писалась урывками, либо в отпуске, либо в метро, где никто не мешает. Потому что в редакции мешают, дома всё тебя дёргает. А в метро тебе никто не мешает, там толпа, но она тебя не касается. Она тебя может толкать, но она тебя толкает физически, а мозги твои совершенно не трогает.

— Когда дописал эту работу, ты с чем-то распрощался, как Пушкин со своей молодостью в «Онегине»?

— Пушкин, закончив «Онегина», написал стихотворение «Труд», которое идеально передаёт мои чувства, когда я закончил публикацию «Немого Онегина». «Миг вожделенный настал: окончен мой труд многолетний. Что ж непонятная грусть тайно тревожит меня? ...Я стою, как поденщик ненужный».

— Каким ты видишь будущее «Евгения Онегина» и твоего «Онегина» в России, в мире, где всё меньше интереса к литературе, всё меньше читают?

— Это очень горькие мысли. И они ещё горше от того, что я думаю об этом постоянно. Моя работа опоздала на 50 лет. За эти 50 лет изменилось название государства, изменилась жизнь, но не в этом дело. За это время, за эти 50 лет, умерло, я думаю, сто пятьдесят миллионов русскоязычных людей. Русскоязычных, я подчёркиваю, я говорю о Советском Союзе, потому что в Советском Союзе «Евгения Онегина», в частности письмо Татьяны, учили наизусть и в Казахстане, и в Туркмении, и в Армении, и в Грузии, и где угодно. Это была объединяющая всех вещь, и она не политическая, не коммунистическая, не буржуазная. Это просто потрясающе интересная книга о душевных переживаниях людей. Так вот, 50 лет назад у меня было бы (потенциально) на сто миллионов больше читателей, если посчитать, сколько умерло, сколько уехало. А дети уехавших, а уж тем более внуки, они даже ни слова по-русски могут не знать. Независимо от того, русские ли они по крови или нет, они уже французы, американцы, кто угодно. Таким образом, если бы я это сделал на 50, да хоть бы на 30, да хоть бы на 25 лет раньше, это получило бы неизмеримо более широкий отклик. А теперь — вы правы — как я влезу в этот гаджет, когда у меня слишком много буков?

— Но сейчас же кто-то есть, кто-то продолжает делать русскую литературу. Кого из современных писателей ты бы как-то отметил? Как ты относишься к Прилепину?

— К Прилепину я отношусь очень скептически. Наткнулся несколько лет назад на какую-то его вещь, где он описывает Соловки. Не помню, как называется.

— «Обитель».

— Может быть. Я прочёл первые три-четыре страницы, и от них такой фальшью веяло. Фальшь в том, что человек знает про национальную болевую точку (Большой террор, Соловки) и на ней конструирует, а значит — спекулирует. Идею надо иметь внутри, а не брать идею с полки и вокруг неё накручивать какой-то роман, раздавая реплики картонным героям. Точно так конструируют свои «романы» Акунин, Алексей Иванов, Сорокин, Гузель Яхина. Её «Зулейха открывает глаза» получила всякие премии, а ведь это комикс, шаблон. У всех перечисленных стандартный набор: секс, насилие, жестокость, беспробудное пьянство, агрессия — ходовой товар. Кто-то изощрённее (Акунин), кто-то простодушнее (Гузель), кто-то извращённее (Сорокин), но если одним словом, то всё это дрянь. Зачем её читать, когда есть Платонов, Набоков, Булгаков, Астафьев, Быков (который Василь). Я в газете критически отозвался об этой премированной «Зулейхе» — боже мой, что началось! Правительственная «Российская газете» разнесла меня в пух и прах, очень смешно.

— Я, пожалуй, не соглашусь с тобой в оценке творчества Захара Прилепина, в частности, его романа «Обитель». Но мы сейчас не о Прилепине речь ведём. А хороших писателей разве нет?

— Знаю замечательных поэтов современных. Марина Кудимова, Мария Ватутина... Их стихи приводят в восторг, сильные, хотя часто очень печальные. А из прозаиков... Я бы сказал так: Пелевин молодой мне был страшно интересен, «Жизнь насекомых», «Омон Ра», это было просто шикарно.

— Но это 90-е годы.

— Мне гораздо легче сказать про театр, потому что в театр я хожу много. И я знаю: вот этот спектакль замечательный, а вот этот неудачный.

— В театре в России сейчас всё хорошо?

— У-у, столько интересного! Конечно, есть скучные спектакли, есть глупые; к сожалению, есть отвратительные (Богомолов и вся эта бесстыжая богомоловщина). Но надо радоваться, если из ста спектаклей — пять замечательных; это же очень много и по-другому быть не может. Обязательно надо сказать про «Евгения Онегина» в театре Вахтангова, хотя этому спектаклю уже, наверное, восьмой год, и он уже не тот, что был на премьере.

— Но это литовец поставил?

— Это русский драматический театр. Этот литовец учился в Москве. Кстати, очень смешно. Мы здесь говорим «литовец», а многие литовцы считают, что он предал родину. У него потрясающе красивый «Маскарад» Лермонтова, замечательно интересный «Дядя Ваня» Чехова, «Эдип» Софокла. Есть в Москве талантливейший режиссёр Панков. Он поставил когда-то блестящий «Морфий» по рассказу Булгакова. Он невероятно смешно поставил недавно «Медведь», водевиль Чехова и отличный спектакль «Фабричная девчонка» по пьесе Володина. Рыжаков в Питере поставил «Оптимистическую трагедию» — спектакль огромной силы. Там же в Питере ставит прекрасные спектакли Могучий. Мой любимый театр «Около дома Станиславского». Там Юрий Погребничко поставил «Три сестры», «Школу для дураков», «Три мушкетёра», «Лес» Островского. Это просто фантастический, хоть и очень маленький театр, где русская классика цветёт. Там люди, обалдевая от восторга и удовольствия, смотрят русскую классику. Там идёт Достоевский, Островский, Чехов, Платонов, Вампилов. А кто сегодня? Как сказать? Петрушевская это сегодня или вчера? Вампилов утонул, но он очень современный драматург. И мне кажется, только два по-настоящему сильных драматурга последней трети ХХ века: Петрушевская и Вампилов. Это мало что ли — треть ХХ века? «Время — честный человек», немецкая пословица. Исчезли Галин, Гельман, Шатров, другие драмоделы. Кому нужны их пьесы, при всём моём почтении?

— А остались Володин, Вампилов...

— Володин, Вампилов, Петрушевская.

— Всё?

— В общем, всё.

— Современный человек, во всяком случае относительно молодой, мыслит штампами «театр — элитарное искусство», «Пушкин —  наше всё», «Онегин» — энциклопедия русской жизни», а Татьяне 13 лет.

— Это бредни. Независимо от того, кто произносит — молодой человек или старый, — это бред. Татьяне не тринадцать и это доказано миллион тысяч раз, в том числе и в моей книге.

— Почему Татьяне не 13 лет?

— Пушкин пишет Вяземскому письмо «Не пойму, как у тебя оказалось письмо Татьяны (глава ещё не издана; Вяземский, видимо, прочёл в рукописи и сделал какие-то замечания), письмо женщины, да к тому же семнадцатилетней, да к тому же влюблённой...». Это Пушкин объясняет Вяземскому чувства и действия Татьяны. «Женщина, 17 лет, влюблённая». Есть и другие доказательства. Ленский говорит: «Ах, как похорошели у Ольги плечи, что за грудь!». Если Тане тринадцать, то ведь Оле максимум двенадцать, а может, и одиннадцать, и «похорошели плечи, что за грудь», — ну что вы в самом деле, перестаньте.

— Хорошо. А про другие штампы, что Пушкин наше всё, а «Онегин» — энциклопедия русской жизни?

— Насчёт «энциклопедия русской жизни» — это фраза неистового Виссариона Белинского. Никакая это не энциклопедия. Там нет императора и там вообще нет строя. Мы не знаем: это республика или королевство? Нету. Там нет армии, там нет священников, там нет полиции. Вообразите себе: этот человек пишет роман во времена Николая I, а полиции нет, и бенкендорфов нет, и Третьего отделения нету. Царя нет, двора нет, армии нет, полиции нет, священников нет. Территория никак не обозначена, климат всё-таки есть («дохнул — завыл, и вот сама идёт сама волшебница зима»), так что климат всё-таки есть.

— Но ты же видишь всё-таки какую-то привязку в «Онегине» к петербургской жизни?

— Он писал не для нас. Он писал для тех, кому всё окружающее (и быт, и нравы, и природа) было известно, и зачем это говорить. Это как я бы сейчас стал писать, что вот улица покрыта асфальтом, а у автомобилей шипованная резина. Да это все знают. А то, что все знают, глупо писать, зачем эти трюизмы?

— «Евгений Онегин» — это ответ на своё время, и он находится в конкретных обстоятельствах. Ты видишь какие-то параллели между Онегиным, Чацким, Печориным?

— Человек не меняется. Покрытие дорожное меняется, был грунт — теперь асфальт; способ передвижения меняется, была лошадка — теперь самолёт. Человек, о котором мы сейчас говорим, человек, воспринимающий литературу, театр, любящий или испытывающий жестокое одиночество, — он в этом смысле не меняется. Есть люди, которые чувствуют глубоко, а есть натуры холодные, а самое ужасное — есть примитивные натуры. Они тебя не понимают, они думают, что ты либо сумасшедший, либо хочешь их обмануть: «Это вы о чём?». Есть акции, есть курс доллара, откаты и процент жира в сливочном масле. Это сфера их интересов. Их довольно много, почему они стали такими — мы не знаем, от роду ли они такие — что тоже может быть. Но скорее всего, семья им ничего не дала, заглушила, задушила. У Чехова об этом в «Трёх сёстрах» Андрей Прозоров говорит страшное: «Только едят, пьют, спят, потом умирают... родятся другие, и тоже едят, пьют, спят и, чтобы не отупеть от скуки, разнообразят жизнь свою гадкой сплетней, водкой, и жёны обманывают мужей, а мужья лгут, делают вид, что ничего не видят, ничего не слышат, и неотразимо пошлое влияние гнетёт детей, и искра Божия гаснет в них, и они становятся такими же жалкими, похожими друг на друга мертвецами, как их отцы и матери...».

— Вернись к Онегину. Меня, коренного северянина, выросшего на берегу Онежского озера, объездившего все наши северные края, еще со школьных лет радовала мысль, что главные герои нашей классики своими фамилиями обязаны русскому Северу. Онегин, Печорин… Есть ли, на твой взгляд, между Онегиным и Печориным параллели, кроме фамилии, которую дал в ответ Пушкину Лермонтов?

— После Пушкина отделаться от его языка и его произведений не мог уже никто в России. Хотел человек или не хотел, он сознательно пользовался или бессознательно. Когда мы говорим «здрасьте, пожалуйста», мы же не думаем, что цитируем Чехова. Когда мы говорим «чем меньше женщину мы любим», даже не задумываемся, что цитируем Пушкина. Всё, что было после Пушкина — Маяковский, Цветаева, Есенин, Высоцкий... Покажите мне поэта русского, который бы сказал, что «Пушкин это так, ничего». Либо катастрофический дурак, либо человек, который кичится своей оригинальностью, нигилист напоказ. То есть либо человек, который ничего не понимает, либо который сознательно мистифицирует окружающих. Что там говорить: Печорин, или Базаров, или Раскольников... Пушкин создал (легко доказать) современный русский язык. Жуковский и Державин восхищались его языком, потому что для Жуковского, для Державина, для Плетнёва это было чудо какое-то невообразимое. До него так не умели говорить! Вот откройте-ка «Бедную Лизу» Карамзина и параллельно откройте пушкинские «Повести Белкина». «Бедная Лиза» — какой-то странный язык, высокопарный, манерный, слащавый. А откройте «Выстрел» — и обалдеете.

— Если Пушкин писал языком, более близким к реальности, можно ли сказать, что Пушкин действовал как журналист, который должен доносить до читателя всё на языке понятном?

— Он в конце концов и стал журналистом. Испытывал к этому колоссальный интерес, создал журнал и газету хотел. Его журналистика потрясающе интересная. Боже мой! нам бы сегодня так писать. Единственное, что в его журналистике кажется (кажется!) несовременным, — огромные цитаты. Например, у Пушкина есть статья, которая занимает примерно 8 страниц. Из них пушкинского текста — одна, а семь — это цитаты.

— Учитывая, что ты знаком с Пушкиным как с журналистом, и в журналистике у тебя большой стаж, какова вообще история твоих взаимоотношений с Пушкиным? До этого ведь ты занимался исследованиями Чехова.

— Первая моя публикация такого рода называлась очень скромно «Моцарт и Сальери», и вышла она в 1997-м году. Это просто рассказ про маленькую трагедию Пушкина. Ещё был текст про другие «Маленькие трагедии». Это потрясающе интересно. Маленький пример. «Скупой рыцарь»: Делорж, Клотильда, Эдмон... И когда молодой барон Альбер зовёт слугу, он говорит: «Подай мне шлем, Иван». Это так смешно. У Пушкина никаких случайностей нет. Он мог бы совершенно спокойно написать: «Подай мне шлем, Жан-Жак».

— Какие открытия, совершённые в ходе твоей работы, ты считаешь наиболее важными?

— Открытия... Самая знаменитая фраза в русской литературе, которую все знают наизусть: «Я вас люблю, к чему лукавить. Но я другому отдана, я буду век ему верна». Это последние слова романа, это гранитный нерушимый моральный императив. Моральный императив, которым кончается роман, начавшийся фривольно, распутно — с того, как Онегин и с жёнами друзей, и с невинными девушками... А в конце «Но я другому отдана, я буду век ему верна». Это-то все знают. Насколько глубоко читатели понимают эту фразу? Она прямо средневековая какая-то.

— Готическая.

— В тот же момент времени (это Болдинская осень, 1830 год, когда пишется восьмая глава, последняя) пишутся «Повести Белкина». Там есть «Метель», 17-летняя Маша, хотела убежать и обвенчаться тайно, не вышло, метель, вернулась, никто ничего не узнал. Прошло несколько лет, в её местности появляется герой Наполеоновской войны, герой 12-го года, полковник Бурмин. Они влюбляются страстно и после долгих вздохов он наконец ей говорит: «Я вас безумно люблю, но я несчастный человек, между нами непреодолимое препятствие». Она говорит: «Оно всегда существовало». Он: «Нет-нет, не говорите так. Я верю, что вы были бы моей. Но я несчастный человек, я женат». — «Как?!» — «Я не знаю, кто моя жена и как её зовут». И рассказывает, как он в метель, полупьяный, увидел огонёк, подъехал, в церкви кинулись к нему навстречу, невеста в обмороке, «давай-давай», их обвенчали. А невеста закричала «А, не он, не он!». Он повернулся и ушёл. И вдруг эта Маша говорит: «Это были вы?!». Мороз по коже, такая мелодрама фантастическая! Обалденный финал! Что тут не понять? Но... Полковник Бурмин, который победителем проехался по Парижу, и эта Маша, которой уже 20 лет (потому что прошло три года), — они оба, по отдельности, знают: меня когда-то с кем-то обвенчали, я не знаю даже имени супруга. Но оба считают это непреодолимым препятствием. «Я вас люблю, — говорит Маша в «Метели», — к чему лукавить. Но я другому отдана»... Дальше. В 1834 году «Дубровский». Маше 17, её венчают с князем Верейским, она в церкви смотрит, что вот сейчас-сейчас ворвётся Дубровский и её спасёт. Он опоздал. Князь-старик с этой Машей садятся в карету, в лесу их нагоняет шайка разбойников, стрельба, Дубровский распахивает дверцу, говорит: «Выходите, вы свободны». Она говорит: «Нет, поздно. Я жена князя Верейского». — «Вы с ума сошли?! Что вы делаете?!» — «Нет, всё. Теперь поздно. Я другому отдана». Почему же никто ни разу не заметил, что это абсолютно один и тот же финал: «Я вас люблю, к чему лукавить. Но я другому отдана, я буду век ему верна».

— Просто в «Метели» всё кончилось хорошо, а...

— В «Метели» всё кончилось хорошо, в «Онегине» никак не кончилось, а в «Дубровском» кончилось плохо. Но это же просто идея фикс.

— Очень много в «Немом Онегине» ты рассуждаешь на темы нравственности, христианских ценностей. Поскольку твоя основная деятельность это политическая журналистика, следуешь ли ты тому, о чём говоришь?

— Знать моральные запреты и соблюдать их — вещи разные. Люди знают, как надо, но не соблюдают. Поэтому и говорится «все грешны». Люди грешат. Кто воцерковлённый — ходит на исповеди и кается в грехах. Значит, он знает, как не надо, но за эти два месяца между исповедями он уже успел не раз сделать, как не надо... Святых нет. Святые если есть, они либо на небе, либо, может быть, в скиту.

— Вдали от общества.

— Когда-то один человек, очень продвинутый в йоге (а мне было тогда это очень интересно), сказал, что человеку, который живёт в городе (и неважно: это Москва или Париж), даже мечтать не стоит, чтобы достичь каких-то высоких степеней. Хатха-йога (физические упражнения и дыхательные) — это всё. А чтобы продвинуться дальше, надо сидеть не на коврике в квартире московской, а в Гималаях, где перед тобой открывается совершенно другое. И вот там у тебя есть шанс, а здесь — нет. А иначе чего бы эти святые в первых веках от Рождества Христова бежали бы в пустыни, в скиты? Это началось не вчера и не в ХVIII веке. «Духовной жаждою томим, в пустыне мрачной я влачился. И шестикрылый Серафим на перепутье мы явился». Это великие стихи, это «Пророк». А где это перепутье? Это город! Он не в Сахаре или в Каракумах, и не воды хочет. Он духовной жаждою томится. Мрачная пустыня, о которой он говорит, это город. В духовном смысле — мрачная пустыня.

— Мы движемся всё-таки к финалу, Исаев-Штирлиц, и ты его неоднократно цитировал, говорил, что запоминается последняя фраза, и о последней фразе романа мы тут поговорили. А последняя фраза «Немого Онегина»?

— «Над непроницаемой мглой сияют только вершины». Конец.

 

 

ПРИКРЕПЛЕННЫЕ ИЗОБРАЖЕНИЯ (1)

Комментарии

Комментарий #23526 12.03.2020 в 23:04

Этот опус для тех, кому нужно, чтобы было доходчиво.

Комментарий #23525 12.03.2020 в 19:57

- Молодец Владимир БОНДАРЕНКО, что обратил внимание на "Немого Онегина" Александра Минкина.
Минкин провел интересный анализ романа Пушкина. Причем провел необычно, своеобразно и доходчиво и интересно.
Николай Денисов

Комментарий #23509 11.03.2020 в 16:00

Предыдущему комментатору. Стоит ли считать, что "умный" это комплимент?

Комментарий #23502 11.03.2020 в 11:17

Может быть, и господину Минкину не стоило озвучивать то, о чём предпочитал умалчивать сам Пушкин не только в "Евгении Онегине"?
Не надо уж так обнажаться сверху донизу - вы же не в бане. И не надо тащить весь мусор "бытовухи" в литературу, да и в любые другие виды искусства.
Искусство - это ведь не зеркало ваших "достоинств". Это нечто иное, человечество с его помощью взлетало НАД, а не падало ПОД. Падать под "призваны" другие виды человеческой деятельности. Впрочем, всяк понимает и выстраивает мир вкруг себя в меру своей испорченности. У господина Минкина она вот такая...
И извинить его может только тот пыл "первооткрывателя", с которым он изложил свои версии. И внимательная любовь к Пушкину. Только никак нельзя здесь уподобляться персонажу "Атомной сказки" Юрия Кузнецова: "И улыбка познанья играла на счастливом лице дурака...". Вы же умный человек, Минкин!