РЕЦЕНЗИЯ / О КНИГЕ ВЛАДИМИРА БОНДАРЕНКО «БРОДСКИЙ. РУССКИЙ ПОЭТ». Отзывы и рецензии

О КНИГЕ ВЛАДИМИРА БОНДАРЕНКО «БРОДСКИЙ. РУССКИЙ ПОЭТ». Отзывы и рецензии

 

О КНИГЕ ВЛАДИМИРА БОНДАРЕНКО

«БРОДСКИЙ. РУССКИЙ ПОЭТ»

 

 

Дмитрий БЫКОВ

О БРОДСКОМ

 

Бродский представляется мне значительным поэтом, но отпугивают меня его поклонники. А ведь за поклонников поэт отчасти отвечает. И в нём, и в них меня смущает странное сочетание – агрессивная установка на успех, на экспансию, завоевание и притом безысходное отчаяние, полная безнадёжность в отношении внешнего мира. Очень может быть, что это римская позиция. Но для меня в ней есть какая-то чисто этическая, а иногда и эстетическая достоверность. Не зря новую книгу о Бродском в ЖЗЛ написал Владимир Бондаренко, это одна из самых антипатичных мне фигур в современной российской словесности. Он увидел в Бродском имперского поэта. Конечно, Бродский не в ответе за Бондаренко. Но сочетание агрессии и мизантропии в поэтической стратегии Бродского меня отталкивает, хотя, как сказала Новелла Матвеева, «хуже чистоты, теплоты и пронзительности нет ничего». Это, впрочем, тема для отдельного большого разговора.

 

………………………….

 

 

Сергей ВИНОГРАДОВ

БРОДСКИЙ В ЧЕРЕПОВЦЕ

 

Выход биографии Бродского в легендарной серии «Жизнь замечательных людей» стал крупным литературным событием. Автор Владимир Бондаренко сделал несколько открытий, в частности разыскал под Череповцом церковь, где в 1942 году крестили маленького Иосифа.

Книга планировалась к выходу осенью прошлого года, а вышла за несколько недель до 75-летия Иосифа Бродского, которое отмечает весь мир. К юбилею поэта было выпущено несколько книг о нем, но жэзээловский томик Владимира Бондаренко обсуждается громче всех – статьи о нем написали практически все ведущие литературные критики страны. Книга не могла не стать событием, поскольку эта биография Бродского не похожа на каноническую. В книге Бондаренко Иосиф Бродский предстает не еврейским и не эмигрантским, не американским и прозападным, а православным и русским народным поэтом. В доказательство православного мировоззрения Бродского автор приводит факт его крещения в одной из церквей близ Череповца. Двухлетний Иосиф с матерью, эвакуированные из блокадного Ленинграда в Череповец, более года провели здесь. Спустя годы мать Бродского призналась в том, что Иосифа окрестили в загородной церквушке по совету простой череповчанки, которую взяли в дом нянькой для ребенка.

Владимир Бондаренко, московский писатель и критик, приезжал в Череповец в мае прошлого года на поиски церквушки и разыскал её с помощью музейщиков и таксистов. Поиски много времени не заняли, оказалось, что в 1942 году в окрестностях Череповца действующей была лишь церковь Иоакима и Анны в селе Носовском, что в шести километрах от города (рядом с Тоншаловом). Факт крещения Бродского упоминался в книгах не раз, но поисками церкви, где это произошло, никто не занимался. Благодаря находке Бондаренко Череповец стал важным городом в биографии поэта, прежде в книгах о Бродском ему посвящали не более абзаца.

– То, что его крестили, очень важно для понимания жизни и творчества Бродского, – сказал автор биографии поэта корреспонденту «Речи». – Это подтверждает то, что Иосиф Бродский был верующим человеком и православным поэтом. Внимательный читатель увидит это в его творениях. Возьмем рождественские стихи Бродского. Бродсковеды скептически относятся к христианству Бродского, считают рождественские стихи забавой или пародией. А я уверен, что это главная линия его поэзии. Почему он не говорил прямо о своей вере? Его американское окружение было в основном неверующим, возможно, его убедили в том, что глубокая вера – это немодно и несовременно. При этом Бродского встречали с крестиком на шее.

Поискам церкви и некоторым сведениям о том, где Бродские жили в Череповце и чем занимались, посвящена большая глава. Некоторые из фактов и гипотез автор позаимствовал из статей, вышедших в газете «Речь», и наша газета в книге упомянута.

55 лет было Иосифу Бродскому, когда он умер в Нью-Йорке. Это произошло в 1996 году. Почти 25 лет поэт прожил в вынужденной эмиграции. В 1987 году Бродский получил Нобелевскую премию.

 

(22 мая 2015, Газета «Речь»)

 

………………………………….

 

 

Текст: ГодЛитературы.РФ

 

В знаменитой биографической серии издательства «Молодая гвардия» уже выходила книга о Бродском, авторства его близкого друга и последователя (в поэтическом смысле) Льва Лосева; но Владимир Бондаренко, не только литературный критик, но и заместитель главного редактора газеты «Завтра», представляет свой взгляд на великого поэта. Сам автор объясняет замысел своей книги так:

Для того чтобы понять, кто такой Иосиф Бродский, надо не собирать слухи о нём или даже напечатанные противоречивые воспоминания истинных и мнимых друзей, а читать его самого. Его стихи, его эссе. Вам будут говорить о его космополитизме и чуть ли не русофобии, а вы вспоминайте его стихотворение о русском народе, которое не случайно Анна Ахматова назвала гениальным. Вам будут говорить о его эмиграции (вынужденной и подневольной), о его американизме, а вы вспоминайте, как яростно поэт переживал отрыв Украины от России. Если не принимать во внимание осознанную жизненную стратегию Иосифа Бродского, его ставку на величие замысла всегда и во всём, многие из лучших эмигрантских творений поэта, наполненных державной значимостью русского стиха, никак не объяснить.

 

……………………………….

 

Елена КУЗНЕЦОВА

 

Сегодня весь цивилизованный мир отмечает 75-летие поэта-нобелеата Иосифа Бродского. «Фонтанка» составила гид по новым книгам нон-фикшн, которые помогут лучше читать и понимать Бродского.

 

Владимир Бондаренко. Бродский. Русский поэт. Молодая гвардия, 2015

«Теплоход «Иосиф Бродский»». Так в 2006 году озаглавил один из своих романов Александр Проханов. По сюжету, на судне, названном в честь поэта, олигархи с размахом праздновали свадьбу светской львицы «Лизы Кипчак»…
Ближайший сподвижник Проханова, заместитель главного редактора газеты «Завтра» Владимир Бондаренко увидел поэта по-другому. Бродский для него, несмотря на еврейское происхождение и космополитический флер – национальный русский поэт. Подтверждение нашлось в творчестве литератора («Мой народ! Да, я счастлив уж тем, что твой сын! / Никогда на меня не посмотришь ты взглядом косым» – писал Бродский). Есть и стихотворение 1994 года, где Бродский обиженно высказывается об отделении Украины: «Как в петлю лезть – так сообща, путь выбирая в чаще, / а курицу из борща грызть в одиночку слаще».

Что же, точка зрения Бондаренко имеет место быть, хотя выводы об имперском сознании поэта, возможно, преувеличены. Книга вышла в «малой» серии ЖЗЛ.

 «Фонтанка.ру»

 


……………………………………………………

 

Егор ХОЛМОГОРОВ

В КРЫМУ БРОДСКИЙ НАШЁЛ СВОЮ ИДЕАЛЬНУЮ ИМПЕРИЮ

 

К своему 75-летию русский поэт Иосиф Бродский подошел в интересном положении. После десятилетий обсасывания автора в качестве кумира либеральной интеллигенции этому сборищу остались кости посмертной горести с привкусом Украины.

А окончательное подтверждение авторства знаменитого стихотворения Бродского «На независимость Украины» уже навсегда превращает его в «ватника и колорада».

Вопрос об Украине, вопрос о возможности или невозможности бегства из русской истории и русской судьбы с крадеными ложками под мышкой, – это центральный нынешний вопрос русского самоопределения. Бродский в каком-то смысле отчеканил основу нашего подхода к этому вопросу – по-хулигански, без компромиссов, без попыток «не оскорбить». За два десятилетия до «никогда мы не будем братьями», парализовав их звонкими издевательствами над «брехней Тараса».

На фоне очевидной либеральной растерянности на патриотическом фланге не зевают. Увлекательная книга Владимира Бондаренко «Иосиф Бродский. Русский поэт», вышедшая в серии ЖЗЛ, дает возможность взглянуть на Бродского вне привычного либерального дискурса:

Сын морского офицера, мечтающий служить подводником. Крещение в годы войны в эвакуационном Череповце стараниями русской няни. Ссылка в архангельскую деревню, затянись которая чуть подольше, вырви она Бродского чуть надежней из его обычного диссидентствующего окружения, глядишь, перековала бы его в почвенника.

Письмо к Брежневу перед отъездом: «Я принадлежу к русской культуре, чувствую себя её частицей, и никакая перемена места пребывания не может повлиять на конечный исход всего этого» – это пишет великий русский поэт генсеку антирусской многонационалии.

 

 

…………………………………..

 

 

Юнна МОРИЦ

ИОСИФ И ЕГО БРАТЬЯ

 

В моей книге "Рассказы о чудесном" есть и такое: "…теперь все поэты делятся на тех, кто пишет, как Бродский, и на тех, кто пишет, как Бродский, но лучше. "Весёлая шутка, но жутко для тех, кто – "как Бродский, но лучше".

Впервые стихи И.Б. мне привёз из Ленинграда году в 1965 Игорь Губерман, они были напечатаны на листочках прозрачной папиросной бумаги,и все они были прекрасны.

Однако, в литературных кругах, с подачи весьма знаменитых поэтов, было моментально состряпано "общественное мнение": Бродский – сухой, книжный, вычурный, оторванный от жизни народа, бездушный, холодный, далее – везде… Эта вечная библейская история называется "Иосиф и его братья". Теперь эти братья очень горячо его полюбили, но именно они сделали всё возможное, чтобы И.Б. не печатали нигде на родине, и были они абсолютно уверены, что на западе он будет никем, звать его будут никак, "испишется и заглохнет", а русская литература прекрасно проживёт без него – с их помощью!

Каким-то чудесным образом я получала всё, что Бродский печатал на западе, в Америке, в Италии, – и всё это было великолепно.

Но в писательской среде скрежетали: "исписался, заглох, мёртвый язык, ужас-ужас, не русский, не наш, не поэт", – и далее шёл перечень буйно расцветших, тёплых, сердечных, задушевных поэтов, антибродских.

На днях, к юбилею Бродского в серии "ЖЗЛ" вышла книга, которую о нём написал Владимир Бондаренко. В этой книге – моё краткое предисловие.

 

Эта книга написана с великой любовью о великом русском поэте, лауреате Нобелевской премии Иосифе Александровиче Бродском. Любовь – содержание, форма, язык, философия, религия книги Владимира Бондаренко о поэте, которого знал он лично и с которым общался дружески в России.

Для Бондаренко ничто не запретно, ни еврейский вопрос, ни русский ответ, ни фотография Бродского с крестом на шее, ни поиск русской природы и русской "водички" в Скандинавии, в Венеции, ни угол крестьянской избы на русском Севере, где поэт любил Марину Басманову, легендарную королеву его поэзии, вечной разлуки.

           В темноте всем телом твои черты,

           как безумное зеркало, повторяя.

 

Стихи, поэмы, проза, интервью, Нобелевская речь, воспоминания деревенских соседей в посёлке, где Бродский был в политической ссылке, – всё живёт в этой книге и дышит кислородом любви, с которой Бондаренко пишет о Бродском.

Книжным поэтом, не русским, не нашим, холодным, заумным, не народным, инородным, и тыр-пыр восемь дыр, по-всякому его обзывали те самые братья-писатели, что от зависти к выдающемуся таланту выдавили Бродского из нашей страны на Запад. А потом эти братья задыхаются от зависти к тем страданиям, которые сами они причиняют замечательным людям, увеличивая стократно их лучезарную славу.

Случай Бродского – исключение из правил, "беззаконная комета среди расчисленных светил". Окончил восемь классов и бросил школу, пошёл на завод, ни в каких университетах не учился, но стал прекрасно образованной личностью, писал замечательные стихи, абсолютно не антисоветские, недиссидентские, поэтика традиционная, не абсурдная, но его нигде не печатали, объявили тунеядцем, судили, отправили в ссылку на Север, вынудили уехать на Запад, где он не загнулся на радость завистникам, не утратил читателей русской поэзии, а издал прекрасные книги, написал гениальные стихи, великолепную прозу, стал профессором в университете, учил американских студентов любить русскую литературу и получил Нобелевскую премию – как русский поэт.

В этот день мне позвонили с зарубежного радио и спросили, не поздравлю ли я Бродского, не скажу ли о нём несколько слов. Такую прекрасную просьбу я исполнила с превеликой радостью, после чего со мной перестали здороваться знаменитости, которые были уверены, что эта Нобелевская премия украдена лично у них.

Много поэтов, крещёных обрядно, а поэзия у них – не крещёная христианской сутью Творца:

          Только с горем я чувствую солидарность. 

          Но пока мне рот не забили глиной, 

          из него раздаваться будет лишь благодарность.

 

Иосиф Бродский крещён русской поэзией, русской речью, историей, географией, где "в деревне Бог живёт не по углам". Его читатель – в России, которая сама выбирает себе великих русских поэтов. Она выбрала Иосифа Бродского. Страна и её человечество никогда не равны режиму. Режим отверг поэта, а страна – нет, Россия любит его, как никто другой.

Об этом книга Владимира Бондаренко, и сильная сторона этой книги – язык, лишённый симулякров и пузырей спецтерминов, которые, как принято думать, пробивают дорогу на Запад и вписывают в научную элиту, а на самом деле, отбивают всякую охоту читать.

Сегодня, когда русофобия превратилась в заразную политическую эпидемию, стало ясно, что Иосиф Бродский, великий русский поэт, лауреат Нобелевской премии, – очень сильное противоядие от русофобии, в отличие от многих писбратьев.

 

…………………………..

 

 

Исраэль ШАМИР

ПОЭЗИЯ БРОДСКОГО ВОШЛА В ЗОЛОТОЙ ФОНД

РУССКОЙ ПОЭЗИИ

 

Великий русский поэт, православный, имперец, державник, даже «ватник» – неужели эти эпитеты подходят Иосифу Бродскому, 75-летие которого отмечают на этой неделе?

Так утверждает ведущий российский литературовед, критик и личный знакомец Бродского Владимир Бондаренко в вышедшей к юбилею долгожданной биографии лауреата Нобелевской премии в серии ЖЗЛ.

Бондаренко дает бой как своим товарищам, так и противникам. Первые, русские почвенники и националисты, отказываются от Бродского, как от еврея и неруси, вторые, прозападные интеллигенты, превозносят «американского поэта Бродского». И те, и другие, хотят пожертвовать Бродским, вычеркнуть его из золотой сокровищницы русской поэзии.

Но Бондаренко видит его по-другому. Так, полуторалетняя ссылка в северное русское село Норенское была не просто знаковым событием в биографии поэта (гонения, малое мученичество, преследования), но и поворотным пунктом. Без этой ссылки, впервые приведшей его к простому русскому народу, он не стал бы великим поэтом, говорит критик, но остался бы одним в ряду со Слуцким, Межировым, и другими, заметными, но не великими. Он и сам называл время в ссылке «самым счастливым периодом своей жизни».

Там, в селе, он написал свой «Гимн народу», как называла его Ахматова, считавшая эти стихи «гениальными»:

Мой народ, не склонивший своей головы,

Мой народ, сохранивший повадку травы:

В смертный час зажимающий зёрна в горсти,

Сохранивший способность

на северном камне расти ...

------------------------------------------------

…Припадаю к народу. Припадаю к великой реке.

Пью великую речь, растворяюсь в её языке.

Припадаю к реке, бесконечно текущей вдоль глаз

Сквозь века, прямо в нас, мимо нас, дальше нас.

 

Прошло десять лет. За это время поэт прославился, вынужденно эмигрировал в Америку (ему КГБ предложил выбор: эмиграцию или арест), стал американским гражданином, но и там он пишет свою «Оду на смерть маршала Жукова», державные, имперские стихи, которые, по мнению самого Бродского, «могли быть напечатаны в «Правде»:

Вижу колонны замерших внуков,

гроб на лафете, лошади круп.

Ветер сюда не доносит мне звуков

русских военных плачущих труб.

Вижу в регалии убранный труп:

в смерть уезжает пламенный Жуков.

 

Ещё двадцать лет, и появляется «Ода на независимость Украины», которую Бондаренко называет «пророческой». Когда Украина «ушла», слова Бродского казались чрезмерно резкими, несправедливыми.

Скажем им, звонкой матерью паузы метя строго:

скатертью вам, хохлы, и рушником дорога!

Ступайте от нас в жупане, не говоря – в мундире,

по адресу на три буквы, на все четыре

стороны. Пусть теперь в мазанке хором гансы

с ляхами ставят вас на четыре кости, поганцы.

 

И только в наше время, двадцать лет спустя, после Майдана и войны за Донбасс, правда поэта стала очевидной. И даже его фото в ватнике вписалось в новую терминологию русских – «ватники».

Бондаренко рассказывает, что маленького Иосифа крестила в русской православной церкви его няня Груня в Череповце в эвакуации. Но и его мать Мария Моисеевна носила крестик, и его отец Александр Израилевич предпочел называться Александром Ивановичем. Есть и фотография Бродского советских лет, видимо – в ссылке или вскорости после ссылки, на которой виден православный крест на шее поэта. В то время случайно крест не носили, тем более – для фото, которое потом стало обложкой первого зарубежного издания – по-шведски, в Швеции. То есть, вопреки расхожей легенде о еврее, обиженном советской властью и обогретом американцами, Бродский насквозь обрусел, как и многие другие потомки евреев своего поколения.

Это не мимикрия, как представляют националисты, но нормальный процесс ассимиляции. Еврейская культура Бродов, местечка на Западной Украине, выдохлась и не смогла конкурировать с могучей русской культурой. Если Бродского припирали к стене, он отвечал, что он, мол, еврей. Но «я русский поэт, хоть и евреец», добавлял он полушутя. Он отказывался выступать в синагогах и еврейских общинных центрах, хотя Евтушенко, Вознесенский и Рождественский выступали. И в Израиль ни разу не соглашался поехать, несмотря на уговоры.

Он и в эмиграции называл себя и русским поэтом, и даже советским поэтом. Бондаренко публикует замечательный малоизвестный документ – письмо Бродского Брежневу. Уезжая в эмиграцию, Бродский писал: «Я принадлежу русской культуре и чувствую себя её частицей. Несмотря на то, что я теряю советское гражданство, я не перестаю быть русским писателем. Я верю, что вернусь, ведь писатели всегда возвращаются – если не лично, то на бумаге, и если мой народ не нуждается в моей плоти, то, может быть, моя душа ему пригодится».

Пригодилась. Поэзия Бродского вошла в золотой фонд русской поэзии. Но за неё приходится и по сей день сражаться с теми, кто хочет её приватизировать и экспортировать. Хорошо, что Владимир Бондаренко взял на себя этот труд.

«Комсомольская правда»

 

 

………………………………….

 

Александр ЧАЛЕНКО

ВОЗВРАЩЕНИЕ ПОЭТА

 

В прошедшее воскресенье Иосифу Бродскому исполнилось бы 75 лет. Словно бы в аккурат к этой дате издательство «Молодая гвардия» в малой серии ЖЗЛ издала новую биографию великого русского поэта авторства одного из ведущих российских критиков – Владимира Бондаренко.

В ЖЗЛ уже выходило жизнеописание Бродского в версии его друга и такого же эмигранта, как и он, – поэта Льва Лосева. И надо сказать, что это очень хорошая, интересная и достойная книга. Зачем же в таком случае издательству понадобилось напечатать еще одну биографию патриота Васильевского острова?

Просто критик Бондаренко поставил перед собой амбициозную и благородную цель – вернуть наконец-то последнего российского нобелевского лауреата русскому народу, разбив либерально-западнический миф о нем как о безродном космополите, как о потенциальном «оранжевом», «майдауне» и «укропе».

Этой книгой Владимир Григорьевич как бы хочет заставить западников добровольно снять со своего иконостаса икону Бродского, аргументированно и уверенно доказывая, что там ей не место. И «Молодая гвардия» согласилась в этом помочь критику-патриоту.

Надо сказать, что у Бондаренко до этого в ЖЗЛ вышла книга о Лермонтове с подзаголовком «Мистический поэт», а сейчас он работает над биографией Игоря Северянина.

Я помню, что Бродского стали «возвращать из эмиграции» в начале горбачевской перестройки. Массовый читатель узнал о нем из публикации в перестроечном «Огоньке», где впервые были напечатаны отрывки из «стенограммы» суда над Бродским за «тунеядство» авторства журналистки Фриды Вигдоровой. Именно благодаря этой статье в журнале, который из номера в номер рассказывал о жертвах сталинских репрессий, в массовом сознании и закрепился миф о поэте как о жертве советской власти.

Перестроечная пресса таким образом подавала его биографию: поэта посадили, отправив в ссылку на Север; постоянно подчеркивались его еврейство и советский «государственный антисемитизм», не дававшие реализоваться поэту на родине; на Западе чуть ли не во главе с самим Сартром началась кампания в его защиту; из ссылки вернули, но не давали публиковаться в СССР, потом вынудили к эмиграции.

Бродский селится в самой главной стране «свободного мира»; он осуждает вторжение советских войск в Афганистан; поддерживает на митингах и в прессе польскую «Солидарность»; возвращаться в Россию не хочет; любит русофобскую Польшу и ее поэтов; пишет эссе по-английски...

В общем, у любого читателя после такого смыслового ряда никакого другого представления о Бродском, кроме как о безродном космополите, тяготеющем к англосаксонскому мифу, появиться не может.

И так было, в общем-то, до второй половины 1990-х, пока сначала в Киеве, а потом и в Москве не было опубликовано его знаменитое стихотворение «На независимость Украины». Кстати, Бондаренко также приложил руку к знакомству с последним русского читателя, опубликовав его в своей газете «День литературы» (параллельно с ним это сделал Эдуард Лимонов в «Лимонке»).

И тут все либералы-западники притихли.

Поэт посылает «хохлов» на три буквы, на стороны все четыре, отождествляет себя с «кацапами», пророчествует, что когда «хохлам», отказавшимся от бремени Империи, придется помирать, царапая край матраса, то будут они цитировать не брехню своего Шевченко, а строки из Пушкина.

Такое «поведение» безродный космополит позволить себе не может...

Скандал либералы не устраивали, чтобы не поднимать шума. Просто или игнорировали этот «проступок», или говорили, что это всё апокриф или пародия на патриотические квасные стихи. Но авторство Бродского в итоге подтвердилось. Мало того, появилась аудиозапись чтения стихотворения в одном из американских университетов.

И что теперь со всем этим делать?

Критик Бондаренко отвечает своей книгой этим товарищам: возвратить поэта «на место», где он должен быть по праву, то есть русскому народу.

В своей книге Владимир Григорьевич приводит следующие аргументы в защиту своего тезиса о сознательной русскости поэта.

Во-первых, он родился в семье советского офицера, капитана третьего ранга Александра Бродского. В свое время поэт даже хотел поступить в военное училище, где готовят подводников. Семья была советской: в ней упрекали сына в том, что тот читает американца Дос Пассоса, а не обязательного Тургенева. В эмиграцию уезжать не хотели.

Семья хоть и еврейская, но никакого отношения к иудаизму не имела. Мало того, мать поэта – Мария Моисеевна – в советское время открыто носила крестик. Бродский всегда говорил о себе как о «плохом еврее». Категорически отказывался ехать в Израиль.

Бондаренко описывает случай, когда Бродский отказался во время турне по Америке выступать с чтением стихов в арендованных залах при синагогах. Хотя ничего такого зазорного в этом не было. В них выступали и Вознесенский с Евтушенко, и сам критик Бондаренко. Там дешевле аренда.

Бродский не хотел ассоциации себя с еврейством не потому, что стыдился этого (он всегда подчеркивал, что он этнический еврей, и был категорически против антисемитизма), но он, во-первых, просто культурно не чувствовал себя евреем, а во-вторых, хотел раствориться именно в русской культуре – как в одной из главных мировых культур.

В-третьих, он считал себя человеком и поэтом Империи, а не местечковой культуры.

На имперскость поэта наложил отпечаток и его родной Питер, его архитектура, его имперский миф. Отсюда и неоклассицизм поэзии Бродского.

Бондаренко рассказывает примечательную историю о своей встрече с поэтом в 1967 году. В то время Владимир Григорьевич, учась в Ленинграде, был поэтом-авангардистом. Через Евгения Рейна он познакомился с Бродским, который для Бондаренко в ту пору был консерватором в поэзии, и попросил дать оценку его авангардистским стихам. В своих знаменитых «полтора комнатах» на Литейном будущий нобелевский лауреат так интеллигентно «деконструировал» поэзию Владимира Григорьевич, что последний отказался от поэтической карьеры.

Так современная Россия получила одного из лучших своих критиков.

Бродский был христианином. Мало того, православным. Бондаренко рассказывает нам о его крещении в Череповце, где он был в эвакуации с матерью. Мария Моисеевна рассказала своей подруге, а та, в свою очередь, питерскому поэту Виктору Кривулину о том, что няня маленького Иосифа по имени Груня покрестила ее сына в одной из церквушек.

Бондаренко съездил в Череповец и установил, в какой именно церкви это могло произойти.

Факт православного крещения, по словам критика, обычно замалчивается либералами-западниками. Кстати, из-за того, что и сам Бродский, носивший православный крест (есть соответствующая фотография), об этом никому не рассказывал, ему после смерти было отказано в погребении на православном участке кладбища в Венеции, так как не могли точно сказать, был ли он крещен.

В пользу сознательно выбранной русскости поэта говорит, как считает Бондаренко, и написанное в 1960-х стихотворение «Мой народ», которое Ахматова считала гениальным, а либералы посчитали «паровозиком», который бы позволил поэту войти в официальную русскую литературу.

Бондаренко возражает: зачем Бродскому нужен был этот «паровозик», если его и так не печатали.

В эмиграции Бродский всегда вел себя как патриот, дав отпор писателю-русофобу Милану Кундере, написавшему, что это чуть ли не Достоевский виноват в том, что советские танки в 1968 году вошли в Прагу. Бродский напомнил «чешскому быдлу» (это определение он дал Кундере в интервью Адаму Михнику), что именно в «Бесах» Федор Михайлович дал первый бой в мировой литературе революционерам, а Маркс родился в Европе, а не на Волге.

Также в 1988 году в Лиссабоне на писательском форуме именно Бродский вступил в бой в восточноевропейскими писателями-эмигрантами, обвинявшему Россию в природном империализме, а не тогдашние советские писатели Толстая и Ким, занявшие извинительную позицию.

Бондаренко в интервью мне сказал, что ему влетит за биографию Бродского и от патриотов, которые упрекнут его за то, что он тащит «либерала» в патриотический лагерь, и от либералов-западников за то, что вернул Бродского русским.

Но мы-то, читатели, в накладе от этого не останемся.

И последнее, что интересует именно меня: с кем был бы сегодня поэт Бродский? С «укропами» или с «колорадами», к которым я отношу и себя? С постмайданным фашистским Киевом или с кровоточащим русским Донбассом?

Лично я думаю, что поэт был бы с нами. Его смело можно называть «поэтом-ватником». Прочитав книгу Бондаренко, я больше чем уверен, что будь бы жив Бродский сегодня, он непременно написал бы новый шедевр «На независимость Новороссии», окончательно порвав «шаблоны» либералам-западникам.

---------------------------------------------------------

 

МИТРОПОЛИТ ИЛАРИОН

 

Иосиф Бродский – русский и американский поэт, драматург, переводчик, лауреат Нобелевской премии по литературе 1987 года. Был ли он христианином? Об этом митрополит Иларион рассуждает с литературоведом Павлом Спиваковским.

 

Митрополит Иларион: Здравствуйте, дорогие братья и сестры! Вы смотрите передачу «Церковь и мир». 2015 год объявлен годом литературы. Сегодня мы поговорим о русской литературе XX века, в частности, о русской поэзии и о религиозном начале русской поэзии XX века. У меня в гостях – доцент филологического факультета Московского государственного университета Павел Евсеевич Спиваковский. Здравствуйте, Павел Евсеевич!

П.Спиваковский: Здравствуйте, владыка!

Митрополит Иларион: Не так давно в «Независимой газете» мне попалась статья Владимира Бондаренко о религиозности Бродского. В ней автор доказывал, что Бродский был крещёным и верующим. Приводились цитаты из его стихов, некоторые довольно пронзительные. В частности, автор говорил о том, что Бродский почти на каждое Рождество писал стихи, посвященные этому празднику.

У Бродского есть стихотворения, посвященные и другим церковным праздникам, например, «Сретение», которое, на мой взгляд, можно назвать «иконой в звуке», потому что поэт сознательно использует символический, как бы иконописный, язык и представляет очень яркие образы.

П.Спиваковский: Действительно, сходство с иконой очень важно. «Светильник светил, и тропа расширялась» – это обратная перспектива, бесспорно. Но насчет религиозности Бродского, мне кажется, Владимир Бондаренко сильно преувеличивает. Бродский был агностиком и, скорее, веры он не имел. Например, в статье о «”Новогоднем” Марины Цветаевой» он говорит о лингвистической реальности того света, то есть тот свет в его представлении – реальность сугубо языковая, воображаемая, художественная. Или в беседе с Соломоном Волковым о своем раннем стихотворении «Закричат, захлопочут петухи» он говорил, что начало стихотворения довольно слабое, слишком много ненужного экспрессионизма, а конец хороший, более или менее подлинная метафизика.

Метафизика для Бродского оказывается критерием художественного качества. Буквальной веры у него нет. Он – агностик, тяготеющий к позитивистской картине мира. Это сугубо материальный мир, где ничто мистическое как реальное не предполагается. Смерть, по Бродскому, – это абсолютное уничтожение, безысходный ужас. Такому представлению можно сопоставить 14 симфонию Шостаковича: гениальное выражение ужаса перед смертью и абсолютной безысходностью.

Митрополит Иларион: Мне очень близко это сопоставление, потому что я по первой своей профессии музыкант, и в свое время, в юности, когда мне было 17 лет, 14 симфония Шостаковича оказала на меня очень сильное воздействие.

На мой взгляд, понятие религиозности применительно к поэтам, композиторам все-таки должно трактоваться особым образом, то есть, если, например, оценивать таких людей как Бродский или Шостакович с точки зрения ходили ли они в церковь, причащались и исповедовались, то, конечно, в таком понимании они не были религиозными людьми. Но ведь религиозное начало проявляется в человеке по-разному: прежде всего, как он реагирует на окружающий мир, на какие-то сигналы, которые ему посылает Бог. Я думаю, что у Шостаковича, даже если он не был, скажем, практикующим христианином, была очень чуткая в религиозном отношении душа.

Если говорить о наших поэтах XX века, таких как Пастернак, Ахматова, то Ахматова, конечно, была верующим, церковным человеком, а о Пастернаке этого сказать нельзя. О Бродском – тем более. Тем не менее, у Пастернака есть очень глубокие и пронзительные стихи, в которых идёт речь о Боге, об Иисусе Христе, Его деяниях, о временах и событиях, описанных в Библии. Они посвящены, в частности, Великой Пятнице, Великой Субботе, Страстям Христовым, Пасхе. Основная часть таких стихов содержится в романе Бориса Леонидовича «Доктор Живаго».

Думаю, что и в поэзии Бродского есть много глубоких религиозных прозрений. Не такая уж она безысходная, как вы говорите.

П.Спиваковский: Я бы не поставил Бродского в один ряд с Пастернаком. Пастернак в моем понимании все-таки поэт верующий, а религиозность Бродского я бы сравнил с религиозностью Чехова, который писал, что на всякого интеллигентного верующего он поглядывает с изумлением. Чехов растерял свою детскую веру, но при этом он с удовольствием изображает верующих людей, например, в том же «Студенте», и как бы примеривает на себя, что было бы, имей он такую же веру. Аналогично я бы сказал и о Бродском: ему интересно представить то, что было бы, не будь он убежден в том, что ничего нет.

Митрополит Иларион: Не могу не отреагировать на сказанное вами о Чехове, хотя мы говорим о русской поэзии XX века. Мне кажется, Чехов представляет собой очень интересный пример человека, в котором, при отсутствии формальной, внешней религиозности, до конца дней остается религиозность внутренняя.

Хотел бы обратить внимание на повесть «Степь», где удивительным языком в трогательных образах изображена русская действительность, жизнь маленького мальчика, которого отправляют в школу. Там прекрасно выведен образ священника. Но и, конечно, рассказ «Архиерей», написанный автором где-то за полтора года до смерти, когда Чехов уже тяжело болел и предчувствовал свою кончину. Он удивительно глубоко сумел проникнуть в этот внутренний мир русского архиерея, показать Церковь изнутри, донести ее атмосферу. Я думаю, что это редко кому удавалось.

Подобное мы можем сказать и о многих наших поэтах, которые если и не были религиозными в формальном смысле, то в своей поэзии ощущали те отзвуки Неба, которые поэзию, собственно, и делают поэзией.

В свое время мне было очень интересно познакомиться с одним из ранних стихотворений Бродского «Большая элегия Джону Донну». У нас, наверное, мало кто знает этого английского поэта XVII века, который был еще и священником, и проповедником. Известна одна из его проповедей, содержащая такие слова: «Нет человека, который был бы как Остров, сам по себе. Каждый человек – часть Материка, часть Суши <…> Смерть каждого Человека умаляет и меня, ибо я един со всем Человечеством, а потому…» – а дальше те слова, которые знает весь мир, благодаря Хемингуэю, – «не спрашивай, по ком звонит колокол: он звонит по тебе». Эти слова стали эпиграфом к роману Хемингуэя. Джон Донн, как мне кажется, оказал влияние на поэзию Бродского, ибо «Большая элегия» создает очень глубокий, интересный и, я бы сказал, интимный образ верующего человека и окружающей его обстановки.

П.Спиваковский: Действительно, стихотворение «Большая элегия» – удивительное. В нем вера Джона Донна воссоздана с большой силой и одновременно там тоска, идущая от автора, что он сам не имеет такой веры. Он, может быть, и хотел бы такого, но его представления о реальности совсем другие. И реальность в представлении Бродского очень страшная. У него много стихотворений о смерти как абсолютном уничтожении и абсолютной безысходности. Например, достаточно вспомнить балладу «Холмы». Из более позднего «Только пепел знает, что значит сгореть дотла». От человека на телесном уровне остается только то, что Бродский называет «свобода от целого: апофеоз частиц»; но в духовном плане остается и нечто другое – душа, духовное начало. Бродский с удовольствием готов об этом писать, но для него это, все же, условность, к которой он очень привязан.

Я хотел бы прочитать одно стихотворение Бродского, чрезвычайно показательное в том плане, как ему хотелось бы верить. Оно называется «Колыбельная», это позднее стихотворение, 1992 года.

Родила тебя в пустыне

я не зря.

Потому что нет в помине

в ней царя

В ней искать тебя напрасно.

В ней зимой

стужи больше, чем пространства

в ней самой.

У одних – игрушки, мячик,

дом высок.

У тебя для игр ребячьих –

весь песок.

Привыкай, сынок, к пустыне

как к судьбе.

Где б ты ни был, жить отныне

в ней тебе.

Я тебя кормила грудью.

А она

приучила взгляд к безлюдью,

им полна.

Той звезде – на расстояньи

страшном – в ней

твоего чела сиянье,

знать, видней.

Привыкай, сынок, к пустыне,

под ногой,

окромя неё, твердыни

нет другой.

В ней судьба открыта взору.

За версту

в ней легко признаешь гору

по кресту.

Не людские, знать, в ней тропы!

Велика

она, безлюдна, чтобы

шли века.

Привыкай, сынок, к пустыне,

как щепоть

к ветру, чувствуя, что ты не

только плоть.

Привыкай жить с этой тайной:

чувства те

пригодятся, знать, в бескрайней

пустоте…

 

Удивительное стихотворение. И сразу бросаются в глаза немалые странности: расстояния измеряются верстами. Далее смотрим – «окромя», «щепоть», «не хужей» – простонародные выражения; «стужи» больше, чем «пространства». Я говорил с одним иконописцем, который долго жил на Святой Земле. Он рассказывал, что в тех краях минимальная температура зимой плюс десять. Трудно назвать стужей, согласитесь.

Напрашивается представление, что перед нами некий образ русской Богородицы. Поэтому расстояние измеряют верстами – это как бы такая Святая Земля сквозь сугубо российскую оптику, Новозаветная история глазами россиянина. Отсюда и другая психология.

Во-вторых, у читателя создается ощущение чрезвычайной значительности происходящего и одновременно холода, оцепенения. Почему? Потому что Христос здесь трактуется как существо, иноприродное людям. Он в пустыне должен быть всегда: где б ты ни был, все равно в пустыне. Евангельский Христос, конечно, не такой: Он идет к людям и Он отнюдь не отделен от них. Фактически здесь у Бродского актуализируется монофизитская ересь – представление о том, что природа Христа целиком и полностью Божественная, а не так, как принято считать в христианском мире, что в единой Божественной личности Иисуса Христа соединены две природы: Божественная и человеческая. В стихотворении «Колыбельная» природа Христа принципиально иноприродна по отношению к людям. И это создает типичную для Бродского ситуацию экзистенциального одиночества, то есть, здесь он пишет об экзистенциальном одиночестве Бога.

Митрополит Иларион: Мне кажется, что к поэзии, всё же, нельзя подходить с такими строгими мерками ортодоксии и ереси, и пытаться, например, вписать то или иное стихотворение Бродского в рамки той или иной древней ереси. К поэзии, в частности к той, что вы сейчас процитировали, скорее, нужно относиться как к музыке. Ведь иногда, слушая музыкальное произведение, нам бывает трудно выразить словесно, о чем оно. Мы слушаем симфонию, которая длится 40 минут, а о чем эта музыка – не знаем. Точнее, не находим слов, чтобы объяснить свое ощущение, ибо музыку мы слушаем сердцем, на нее откликаются сердца людей, каждое по-своему. Как на тот колокол, который звонит, и каждый может услышать в нем звон по самому себе.

Поэзию XX века, в том числе стихотворения людей, которые внешне были совершенно далеки от Церкви, пронизывает глубокая религиозная интуиция. Это те отсветы христианства, которыми она озарена.

Если вспомнить, ведь Сам Иисус Христос был поэтом. Он говорил не определениями или афоризмами, а по преимуществу притчами, которые далеко не всегда были понятны Его ученикам или просто окружающим людям. Но, тем не менее, вот уже две тысячи лет люди читают эти притчи, и каждый в них находит что-то для себя.

В поэзии есть что-то общее и с притчевым жанром, и с музыкой. При оценке поэтических творений нужно учитывать, что поэзия – это музыка, и она не обязательно должна нести какой-то конкретный словесный смысл. Поэзия может передавать те ощущения, которые мы зачастую переживаем в сокровенных глубинах своего естества, и которые невозможно передать на языке прозы.

Я думаю, что сила русской поэзии, в том числе поэзии XX века – сложнейшей, самой трагической нашей эпохи, когда была возведена стена между религией и искусством, – в том, что она сохранила в себе мощное религиозное и христианское начало.

«Церковь и мир». Эфир от 23.05.2015                   

 

Комментарии

Комментарий #1559 29.10.2015 в 00:06

http://kstati.net/iosif-brodskij%E2%80%89-%E2%80%89%E2%80%8Brusskij-poet/

Комментарий #1285 03.07.2015 в 22:57

ну и Бондаренко такой же русский поэт, как Бродский