Василий ВОРОНОВ 
Василий ВОРОНОВ
«ВСЁ ОТ ЛЮБОВИ…»
Рассказ
Афанасий, Центурион и дочь прокуратора
Хутор Смолин на глазах превращался в спальный район города.
Облюбовал тополёвую леваду возле Дона и прокурор Свилеватый Егор Игнатьевич, почетный гражданин и гроза Загряжска. Он сам себе сделал подарок при выходе на пенсию. Дом быстро построили и выполнили по замыслам и рисункам хозяина. Тут не понадобилось никакой архитектуры. Большая одноэтажная коробка с цокольным этажом. Кладка из дорогого кирпича без фигурных излишеств. Маленькие окна с деревянными ставнями. Балясы вокруг окон по всему периметру. Низкая крыша с темной черепицей. Стальные двери с сейфовыми замками. И мрачный общий вид прокурорского жилища. В Загряжске вы ещё можете отыскать сегодня подобные строения, дышащие глубокой стариной.
На большом газоне перед домом паслись бронзовые овцы, чуть в сторонке от стада возлежал, опять же бронзовый, огромный лохматый лев. Среди овец щипал травку живой натуральный козел с тяжёлыми витыми рогами и выпуклой башкой. Усадьба впечатляла и озадачивала хуторян и приезжих.
– Это сколько же мильёнов вбухано! – удивляется приезжий старичок.
– Тут вся трудовая биография…. Считать – не пересчитать, – хитро говорит усомнившийся хуторянин.
– Всё наследникам уплывёт, – замечает проходящая мимо баба. –Всё профукают с приститутками!
Старый учитель-пенсионер спрашивает риторически:
– Лев на лужайке, это значит, сам прокурор, а овцы – хуторяне?
В доме поселились семидесятилетний Егор Игнатьевич, козёл Центурион с витыми рогами и экономка Капа, одинокая женщина загадочного возраста, в соломенной шляпке, с немилосердно яркой губной помадой. И с большими влажными коровьими глазами.
Егор Игнатьевич почти не выходил из дома. Днем он спал на старом бабушкином диване с пружинами, а по ночам сидел за большим письменным столом с бронзовой Фемидой на столешнице. Прокурор писал воспоминания, волновался, погружаясь в минувшее, и утверждался таким образом в значимости своих мемуаров для потомков.
***
Центурион не любил закрытых помещений, днем он бродил по усадьбе, общипывая кусты смородины и цветущие ромашки. К большому, кстати, неудовольствию экономки Капы. Но она и пикнуть не смела, когда Центурион вопросительно поднимал на неё глаза и ласково покашливал: кхе-кхе! Однажды она, подоткнув юбку и нагнувшись, сосредоточенно копалась в палисаднике. Центурион бесшумно приблизился и небольно поддал крутой башкой в туго обтянутый зад. Капа ткнулась головой в мягкую грядку и побелела от страха. «Мне-е, мне-е…» – извинился козёл и лениво засеменил на лужайку к овцам.
Несколько лет назад прокурор спас Центуриона от неминуемой смерти. Он гостил на даче у старого товарища. Жарили шашлык. Женщины сидели в беседке, мужики в плетеных креслах расположились вокруг мангала. От сладкого проперчённого дыма щипало в носу, по щекам текли слезы. Прокурор встал, чтобы отодвинуть кресло подальше от дыма, и вдруг увидел козла, он шел прямо на него….
– Сейчас будет комедия, – прошептал хозяин дачи, сдерживая ехидную улыбку. – Смертельный номер, господа!
Центурион, наклонив голову, рванулся было вперед, но вдруг в последний миг замер перед прокурором как вкопанный, молча глядя на него человечьими глазами. Лизнул руку шершавым языком и подставил голову под ладонь, погладить. Егор Игнатьевич не успел ничего понять и стоял с раскрытым ртом.
Хозяин дачи, генерал, ржал, как жеребец и вопил:
– Не верю! В первый раз допустил конфузию!
Генерал когда-то пощадил козленочка, которого мясник привез на шашлык. Научил, надрессировал бодаться, шутя, не больно. Назвал Центурионом и разыгрывал комедии с гостями. С годами козёл заматерел и стал опасен. Генерал велел мяснику к осени отвезти Центуриона на бойню. А после «конфузии» у генерала дрогнуло сердце. Он посмотрел на Егора Игнатьевича и вдруг предложил:
– Если прокурор помилует, дарю ему Центуриона!
***
Козёл жил в доме прокурора на правах члена семьи. Сначала он вёл себя, как воспитанный домашний пудель. Но козлиная порода не поддается воспитанию. От сотворения мира козёл есть козёл. И конечно, от него надо было ждать всяких пакостей и приключений. Хитрый одр не мог привыкнуть к унылому и однообразному распорядку домочадцев. Его стали волновать голоса и звуки за глухой оградой забора. Особенно нежные сопрано двух особ, один тонкий, как ручеёк, другой упругий, призывный. Голоса принадлежали козам: козленку и его маме. Они паслись где-то рядом, в сочной луговой овсянице.
Под калиткой, из которой был выход на пойму, хуторские дворняги прокопали лаз. Центурион обнюхал землю и острыми копытами расширил яму. Легко пролез на волю и познакомился с козами. Каждый день теперь приносил ему новые ощущения. Потом Центурион совершил обход по соседям, но везде нарывался на злых собак. Благо, этих тварей держали на привязи. Только одна хата в хуторе оказалась вовсе без заборов и без собак. Понятливый козел решил наведаться сюда днем. Так он познакомился с удивительным человеком по имени Афанасий.
– Кто ты такой? – дружелюбно спросил Афанасий, увидев с порога, как непрошеный гость посреди двора доедал кочан капусты.
Козёл перестал жевать и с миром подошел к руке хозяина.
***
Экономка Капа тем временем осторожно докладывала прокурору:
– Не знаю, как вам сказать, Егор Игнатьевич… Центурион наш не ночевал дома.
– Гм-м?..
– Пропал без всяких признаков.
– Что значит, без признаков? Улики всегда должны быть, глупая ты баба! Пойди, поспрашивай у соседей.
– Я хочу сказать, вы только не нервничайте… Сейчас корвалола накапаю. По правде сказать, козел совсем не нужен в чистом доме. От него воняет.
– Чем воняет?
– Козлищем. Они все такие от рождения.
Егор Игнатьевич внимательно посмотрел на Капу и приказал:
– Пойди, поспрашивай!
На третий день Центурион сам объявился на усадьбе. Как ни в чём не бывало зашел в кабинет, ткнулся бородатой мордой в колени хозяина. Прокурор потрепал его по шее, оглянулся на дверь, где стояла Капа.
– Центурион не может вонять, слышишь?
– Слышу, – прошептала Капа. – Я не против, пусть не воняет…
***
Неисповедимы пути господни.
Инженер-нефтяник из Тюмени по фамилии Задорожный приехал в хутор Смолин проведать больную сестру, которая была замужем за местным фермером. Инженер подвернул машину к домику без забора и кликнул хозяина, чтобы спросить. Из-за угла вышел Центурион… Просвещённый читатель, ты веришь в случайность встречи? Тюменского нефтяника на «мерседесе» и породистого козла в донском хуторе? Какие силы способствовали сближению этих субъектов именно на подворье Афанасия? Не знаю, как ты, драгоценный читатель, а я верю в высший промысел. Ничего нет случайного в нашей жизни.
Козёл разогнался с немыслимой резвостью, подпрыгнул и с лёту звезданул рогатой башкой в никелированную решётку с фирменным знаком «мерседеса». Искры посыпались на успевшего отскочить нефтяника. Центурион медленно заходил, прицеливаясь, на второй круг. Но из хаты уже бежал Афанасий… Козел неохотно отступил в сторону и скрылся за углом.
– Чей это террорист? – сипло вопросил инженер, тяжело дыша.
– Нехорошо вышло… – оправдывался Афанасий. – Это полная луна сегодня влияет… Его зовут Центурион, живет у прокурора, вон его усадьба, через два дома.
Егор Игнатьевич молча выслушал нефтяника. Поинтересовался зачем-то, много ли криминала вокруг нефтяного бизнеса в Тюмени? «Как и везде», – зачем-то отвечал инженер.
– Ну что ж, – вздохнул пенсионер. – Я готов ответить за козла, и полнолуние тут ни при чём. Скорее, у Центуриона что-то связано именно с «мерседесом» черного цвета…
– Может быть, – согласился инженер. – У нас подобный случай был. Наш замдиректора ставил свою машину с тыльной стороны конторы, где на свежей травке паслись козочки. И вдруг как-то бухгалтерша кричит из соседней комнаты: «Поглядите в окно на концерт!». На крыше «мерседеса» замдиректора лихо оттаптывала молодая козочка. Интересное, конечно, кино, но начальник чуть не плакал. Крыша на авто была безнадежно помята и посечена острыми копытцами….
– Вам платят надбавки, северные? – опять не к месту спросил прокурор.
– И северные платят, и дивиденды хорошие, и премии, – охотно, хотя и не к месту, отвечал нефтяник.
Егор Игнатьевич на правах хозяина открыл буфет, налил коньяку, порезал лимон.
– За знакомство! За нефтяной бизнес!
– За прокурорский надзор!
Знакомство состоялась, разговор пошёл теплее. После небольшой паузы прокурор признался:
– Я поначалу решительно хотел дать делу официальный ход. Тем более, что дочка моя, начальник ОБЭПа в Загряжске. А сейчас передумал. Скажите сумму ущерба, и я прямо сейчас возмещу наличными.
Инженер так же смущённо отозвался:
– Я поначалу тоже хотел обратиться в органы… А сейчас передумал. Ущерб невелик, тяжба выйдет дороже.
Выпили за взаимопонимание и расстались почти друзьями.
***
Егор Игнатьевич перенапрягся в работе над мемуарами. Давление подпрыгнуло до опасного, «скорая» увезла прокурора в Загряжск, в реанимацию. Капа, оставшись одна, наплакалась досыта, и в изнеможении уснула, не раздеваясь. На следующий день после обеда её разбудил Центурион, он лизал руки, а в ухо громко сказал: «Мне-е-ем». Капа села на кровати, потянулась и сказала беззлобно:
– Пакостник! Никакой пользы, одна шкода от тебя.
На обед пакостнику выбрала тыкву поспелее, послаще, нарубила топориком горку ароматных кусочков.
– Ешь, дармоед! Но что-то в тебе есть… глаза у тебя с искрой. У наших мужиков ничего нету. Скука одна, и-э-эх, житуха!
В отсутствие хозяина Центурион совершил ещё одно преступление. Он уже из любопытства свободно разгуливал по хутору. И набрёл на приключение прямо около муниципальной администрации. Центурион видел, как из офиса вышел сам глава, держа под локоть какого-то маленького тщедушного сотрудника. И громко отчитывая его. Центурион насторожился. Глава подошел к своей машине, не отпуская растерянного человека, продолжая грозить и ругаться по-хамски. Козёл осторожно подошёл сзади и, не разгоняясь, ударил витыми рогами в широкое седалище. Глава упал на четвереньки и реванул басом негра Робсона:
– На помощь!
Глава, впрочем, быстро вскочил на ноги, отряхнулся и искал глазами обидчика. Стоявшие у офиса люди смеялись и выкрикивали:
– Козёл! Козла держите!
Но след затерялся.
По делу о покушении на главу назначили следствие. Из Загряжска примчалась на мотоцикле девушка, младший лейтенант. Она допрашивала свидетелей тут же, в офисе администрации. Дело было раскрыто к вечеру в тот же день. Восемь свидетелей подтвердили: нападал белый бородатый козёл с витыми рогами. Девятый свидетель по имени Афанасий уточнил: козёл по кличке Центурион принадлежит прокурору Свилеватому.
***
После смерти матушки-пенсионерки, бывшей в молодости комсомольской активисткой, Афанасий остался один в родительской хате, построенной дедом. Отца он не знал до самой кончины матушки, которая оберегала тайну даже от самой себя. В последние дни, в полной памяти, матушка позвала сына и трясущимися руками вручила ему пожелтевшую фотокарточку.
– Вот твой отец!
На глянце был изображен чуть ли не сам Афанасий, сходство как у близняшек. Разница была в прическе, у отца на карточке густые черные волосы напомажены и гладко разделены пробором. А у Афони непокорный черный чуб вольно гулял на ветру. У отца узкие пижонские усики, у сына чистое лицо. На обороте карточки Афанасий прочитал:
«Бесподобной и незабываемой скифской царице Катерине с восторгом и благодарностью за волшебные дни на хуторе Смолине. Граф Витторио Фуэнца. 1995 г., муниципалитет Смолино на Дону».
О том, как оказался итальянец в хуторе, Афанасий узнал ещё в школе. Делегация из Милана побывала в Загряжске по линии ООН для установления мест захоронения соотечественников во время войны в 1942 году. Итальянцы добились разрешения советских властей установить памятный знак на месте гибели своих солдат. Граф Фуэнца был депутатом муниципалитета города Милана. Неделю, наверное, он жил в хуторе Смолине, на территории которого, в большом логу, были похоронены итальянцы. По слухам, квартировал он у Екатерины Кучеренко (Кучерявой, по-уличному). Вскоре и забрюхатела девка.
***
О незаконнорожденном (у казаков – нахале) скажем подробнее.
Афанасий был самым бедным и бесхозным гражданином хутора Смолина. В родительской хате было светло и просторно от пустоты. Дощатый стол, пара стульев, лавка, накрытая дерюжкой, стопка книг на подоконнике. Да еще старинный платяной шкаф, почерневший от времени. Хозяин не терпел новой мебели, вообще всего магазинного.
Ел Афоня простую еду, картошку, капусту, кулеш и каши. В речке Серебрянке в камышах стоял его вентерь. В любое время вынимались полведра пескарей, попадались налимы, лини, караси. Женщины из городских были постоянными клиентами, Афоня охотно снабжал их живой свежей рыбкой. Не сравнимой по вкусу с прудовой. Женщины заказывали ему лекарственные травы, корни девясила, аира, валерьяны, солодки и т.д. Афанасий знал все богатства Серебрянки и поймы. И ещё он виртуозно плел корзинки из местного краснотала. За ними стояла, опять же, женская очередь. Вообще женщины занимали едва ли не главное место в его жизнедеятельности. И от них же он претерпел немалые огорчения.
Незамужние девки и парни шли к Афоне на посиделки. Набивалась полная хата, сидели и стояли, кто как мог. Непременно были гармонь и вино. Пели песни, рассказывали байки и анекдоты. Играли в «бутылочку». У молодых дури много, если нет филармонии – идите к Афоне.
Для женатых и замужних ходить на посиделки считалось неприличным. А хотелось. Женщин привлекала не столько веселая компания, сколько сам Афанасий. Заглядывали днём заказать свежей рыбки или корзинку купить. Да и просто обмолвиться словечком.
Охотницы, тайком посещавшие Афоню, шептались между собой.
– Он такой завлекательный, как глянет глазищами, прямо кипятком ошпарит. А у моего рыбьи глаза….
– С Афоней на разные темы интересно разговаривать. А дома только и слышишь: «Ты поросятам дала?», «Огурцы прополола?», «Твой борщ осточертел, свари лапши с курицей!».
Рано или поздно это должно было случиться. Двое разъяренных мужиков молча отметелили Афоню прямо во дворе. Намяли бока чувствительно. Болели ребра, распухли губы, заплыл глаз. Два дня пил только воду. Впрочем, он считал, что получил по заслугам.
Слухи пошли по хутору. Бабки на скамейках обсуждали новости справедливее и точнее интернета. В случае с Афоней они дружно поддержали его сторону.
– Не Афоня виноват и не бабы. Виноваты мужики, от которых жены морды воротят, от которых тошнит. Дома пьянь и матюки, а у Афони культурное обхождение. От добра добра не ищут. Не от хорошей жизни бабы к Афоне стали ходить.
Потомок итальянских аристократов впервые задумался, как жить дальше. Попробовать через грамотных людей разыскать отца? Хотя бы посмотреть на него. Как он встретит, что скажет? Нет, в Италию он не поедет, денег нет на приличные штаны. А может граф сам прилетит к нему? Вряд ли. Надо просто принять всё, как есть. Кровное родство останется в нём, он сын итальянца. Как и у его покойной матушки Катерины, любовницы графа.
***
Прокурора привезли домой. Он был слаб, говорил шепотом. И уже не сидел за столом с мемуарами. Прогнозы были самые неутешительные. Об этом при выписке сказали дочери, Марии Егоровне.
Недели через две больному полегчало, он велел позвать Марию с нотариусом, Афанасия и экономку Капу. Старик хотел сказать последнюю волю.
– Я ухожу, – сказал он шепотом, когда все стояли перед кроватью. – Хочу, что вы сохранили усадьбу в порядке… Объявляю свою волю:
Усадьбу завещаю дочери Марии Егоровне Свилеватой.
Пожизненное проживание в усадьбе с содержанием (сумма в рублях) и выполнение обязанностей экономки Капитолине Пантелеевне Котёночкиной.
Пожизненное проживание в усадьбе с содержанием (сумма в рублях) козлу Центуриону (распорядитель денежного содержания Афанасий Иванович Кучеренко).
Пожизненное проживание в усадьбе с содержанием (сумма в рублях) и выполнение обязанностей опекуна козла Центуриона Афанасию Ивановичу Кучеренко.
Больной без сил откинулся на подушку. Афанасий громко обратился к нему:
– Я согласен пожизненно обихаживать козла, а помрет, то похороню по-человечески. А жить в усадьбе не могу, у меня свой дом есть.
Все молчали, старик нескоро ответил:
– Пусть будет по-твоему, но от денег не отказывайся.
Мария Егоровна попросила Афанасия остаться и прошла с ним в другую комнату.
– Папа просил тебя пожить в усадьбе потому, что не очень доверял Капе. Считал, что она немного с придурью. Как ты думаешь?
Афоня засмеялся.
– Она хитрая, но не дура.
Мария Ивановна внимательно смотрела на него.
– Правда, что говорят в хуторе о твоём отце?
– Правда. Мама сказала перед смертью. И фотография есть.
– Знаешь, где я работаю?
– Слыхал.
– Хочешь, помогу найти его.
– Я думал. Нет, не надо.
– Правда, что тебя избили ревнивые мужья?
– Было дело…
– Не хочешь заявление подать?
– Сам виноват…
Много ещё чего спрашивала полковница Свилеватая, подводя простодушного Афоню к главному:
– Я прошу тебя оказать небольшую услугу в Загряжске…
Афанасий, не раздумывая, согласно кивнул.
Через неделю Мария заехала за ним на чёрном джипе. Она не могла не заметить, что Афоня чисто выбрит и в белой рубашке.
Дорога заняла меньше часа. Загряжск остался позади, с асфальта свернули в пойменный лес, проехали охрану с шлагбаумом и остановились у бревенчатого терема. Мария загадочно молчала. Афоня изо всех сил старался не удивляться и тем более, ни о чём не спрашивать. Поднялись на второй этаж.
– Закрой глаза, – тихо приказала она, распахнув дверь.
Афанасий шагнул через порог… Боже милостивый! Рука немеет, я не могу описать, о чём говорили и что делали двое в неприметной гостинице в глухом пойменном лесу на берегу Дона. Страсти должны поостыть, нельзя, господа, с пылу с жару живописать, что делали двое в неприметной гостинице в глухом пойменном лесу. Огнеопасно. Только наутро можно чуть-чуть раздвинуть занавеску.
Вот что говорила Мария:
– Я старая волчица с отменным нюхом и намётанным глазом. Служба воспитала. Проще сказать, стерва с богатой биографией. Очень сентиментальная, кстати. Моя беда в том, что к сорока годам не встретила приличного человека. Может быть, завышенные требования. Да, я жаждала идеала. Но какого? Искренности! Чистоты душевной. И за много лет ни разу нигде не почувствовала даже слабой надежды. Мелькали лица, таяли клятвы, множились обиды и разочарования… Пришла пора оглянуться, подвести кое-какие итоги. Я хочу родить. Ещё не поздно. Я увидела в тебе нужного человека. И порода, и цельность природная, натуральная. От тебя тепло идёт. Поэтому мы здесь вдвоём, я тебя соблазнила. Но женить на себе не буду, не бойся. Пусть время пройдет. Потом, если захочешь, позови, может, и выйду за тебя…
Вот как отвечал Афанасий:
– А я волк-одиночка. Всю жизнь прятался от всяких командиров. В школе, на работе, даже от матушки, если принуждала против желания. Если просят по-человечески, бери меня голыми руками. За бесплатно буду камни ворочать. А если приказывают, увиливаю. Волю люблю больше всего на свете. В армии я, конечно, служил, сержантом был. Там присяга, дисциплина, на подчинении всё держится. А на гражданке вольному воля, выбирай, что по душе. Потому и не женился, что волю люблю. Понятливой женщине я бы подчинился, конечно. Да где их взять, понятливых? Вот если бы тебя раньше встретил… Но я тебе не ровня. Ты птица высокого полёта. Но если родишь ребёночка, буду тебе служить. Ты мне понравилась, хотя и полковница.
Добавить к этому больше нечего. Пусть пройдет время, история любезных моему сердцу героев обмаслится новыми красками.
Граф Фуэнца, скифская царица и вся родня…
После смерти бывшего прокурора опустела усадьба.
Хутор Смолин вздохнул сочувственно: «Вчера с козлом в обнимку живой сидел, а назавтра хвать, и нема прокурора…».
Экономка Капа осталась одна в доме. Полковница Мария сидела в Загряжске на сносях. Афанасий увёл Центуриона в свою хату. Бедной Капе хоть волком вой. Дни и ночи одна, да и страшно после покойника. Намаялась, натерпелась. И как-то на ум пришло, открыла буфет, где полнёхонько хранились запасы хозяина. Открыла бутылку ликёра и выпила стаканчик-другой. Мягко тронулась, поплыла, понеслась на карусели, дух перехватывает, холодок по спине. Давно не пила! Повеселела, разрумянилась храбрая Капа. И закружилась по комнате.
Однажды морем я плыла
На пароходе том,
Погода чудная была,
И вдруг раздался шторм.
Ай-ай, в глазах туман,
Кружится голова…
Едва стою я на ногах,
Но я ведь не пьяна.
А капитан приветлив был,
В каюту пригласил,
Налил шампанского бокал
И выпить предложил…
Экономка каждый день выпивала для тонуса стаканчик-другой, хорошела прямо на глазах. Становилась смелее, увереннее и даже легче в походке. Смотрела в зеркало, топала ножкой и грозила кому-то острым пальцем. В эти минуты ей хотелось пойти к кому-нибудь в гости, поразговаривать досыта, посплетничать, похвалиться, а может и поплакать
***
Капа подумала заглянуть к подруге детства, школьной поварихе Люсильде. Трудно представить эту женщину в двух словах, мимоходом и вполголоса. Скажем подробнее. Тридцатилетняя Людмила Холмогорская уродилась в високосный год на Пасху, когда люди радовались и поздравляли друг друга.
В отрочестве она была гадким утёнком. Худая, великорослая, нестандартная. Нужно было увидеть её, когда раскохалась в полной спелости. При движении скульптурно атлетическое тело девушки дышало, подрагивая. Большая грудь выразительно теснилась под легким шелковым платьем.
– О-о-о! – восклицали, оборачиваясь, молодые.
– Да-а-а! – говорили вслед старики.
Все знают исполинскую скульптуру на ВДНХ. Колхозница с серпом – это вылитая Люсильда Холмогорская. И осанкой, и обличьем.
Капа хотела проведать подругу, но, видно, задумалась и почему-то направила стопы в проулок до хаты Афанасия. Хозяин с Центурионом вышли навстречу.
– Совсем забыла про нас! – Афоня крепко обнял маленькую Капу.
– И вы хороши! Ни разу не проведали!
Козел ластился и лизал благодетельнице руку.
Попили чаю, обменялись хуторскими сплетнями. Капа сообщила новость.
– Мария в роддоме, срок подошел… Ты случайно не знаешь, кто отец?
Афанасий глупо улыбнулся и зевнул некстати.
– Ты, Капитолина, лучше у неё спроси.
– Ещё чего! Нашёл дурочку! Люди всё равно догадываются… А бабки прямо говорят, на тебя показывают…
– Тогда зачем меня спрашивать? Ты за этим пришла?
Капитолина смутилась, отвела глаза.
– Нужен ты ей, возле неё генералы вьются… Я за Центурионом пришла. Одной страшно по ночам. Недельку-другую погостит у меня, а там Мария с малышом приедет.
***
Мария разыскала следы графа. Она непременно хотела знать и видеть того, чья кровь смешалась у её первенца. Адрес графа ей прислали официально по факсу из российского консульства в Милане. Она долго обдумывала письмо графу, собираясь написать после родов. Нужно было ещё уточнить кое-какие обстоятельства и детали у Афанасия.
Письмо Марии.
«Ваше сиятельство, сеньор Витторио!
Пишет Вам племянница известной вам особы Татьяны из донского хутора Смолина. Фотография напомнит вам Россию, место и время вашего знакомства с девушкой, которую вы называли скифской царицей. На другом снимке молодой человек, Афанасий, имеющий близкое сходство с Вами. Родился в 1996 г. Тётя моя Татьяна недавно умерла в возрасте 70 лет, открыв тайну рождения сына Афанасия перед самой кончиной. До последних дней она сохранила свою любовь к Вам. Я глубоко уважаю покойную тётю и не намерена открывать её тайну кому-либо. Только Вы вправе принимать любое решение о дальнейших отношениях с сыном. Афанасий солидарен со мной и передает Вам своё почтение. Мы всегда будем рады принять Вас и Ваших близких в любое удобное время в Загряжске и в хуторе Смолине.
Мария и Афанасий»
***
Капа соскучилась и угощала Центуриона как дорогого гостя. Мелко рубила ему сладкую оранжевую тыкву, сахарную свеклу с ботвой. Подвешивала над кормушкой пучки сочного гибкого краснотала и пахучего майского сена. Конечно, таких разносолов от Афанасия не дождешься, но зато у него была вольная воля. Хитрый козёл в полной мере пользовался тем и другим.
Целыми днями козёл бесцельно бродил по пустой усадьбе. Лениво ложился у ног Капы, она вычесывала гребенкой репьи с боков. Между делом пропускала стаканчик-другой. Напевала чувствительные воровские романсы:
Как на кладбище Митрофановском
Отец родную дочку убил…
Как-то увидела, что козёл старательно вылизывает стакан с остатками ликёра. Налила ему в миску для пробы. Центурион в два приёма вылакал миску. Капа рассмеялась и налила побольше. Козёл процедил и эту порцию. Жалостливая экономка с ужасом заметила, как меняется козлиная морда. Одр стал щериться, выказывая мелкие и острые, как у ножовки, зубья. Пошатываясь, подошел к экономке вплотную и, наглая рожа, сказал, угрожающе: «Кхе-кхе!» Отпрыгнул назад и с места рванул на лужайку, обдав бедную женщину комьями дёрна из-под копыт. Раздался металлический тупой удар, медная овца выскочила из грунта и с пробитым боком покатилась по траве.
***
В это время открылась калитка. У ворот стояла Люсильда Холмогорская и с улыбкой смотрела на ристалище. Женщина смело пошла навстречу Центуриону, уже принявшему бойцовскую стойку перед прыжком. Сильные руки опередили, ухватившись за витые рога мертвой хваткой. Один рывок, и козёл лежал на боку. Подошла ни жива ни мертва Капа, прошептала:
– Люся, тебя господь послал!
Центурион встал, отряхнулся и молча поковылял в холодок под навес.
В доме Капа достала бутылку коньяка, ветчину, помидоры.
– Давай выпьем, чтобы сердце не выскочило. Тут и Афанасий бы не справился.
Подруги выпили и закусили ветчиной.
– Я сама к тебе собиралась, – продолжала Капа. – Моя хозяйка велела мне повариху из местных подыскать. Об оплате будет отдельный разговор с хозяйкой. Она сказала, что хорошему повару будет платить, как в хорошем ресторане. Ты подумай…
– Мне и думать не надо, – отозвалась Людмила. – Я давно собиралась уйти из школьной кухни. Там работа с четырех утра, а я ложусь спать в двенадцать.
Подруги выпили и закусили.
– А я хочу выпить за козла… как его?
– Центурион.
– За Центуриона! Он с юмором. Очень интересный тип, живой!
***
Фермы семейства Фуэнца располагались среди виноградных полей и оливковых рощ в часе езды от Милана. Предки Фуэнца были простыми фермерами, разводили коз, варили сыры, выращивали виноград, развивали виноделие. Дворянство и титул графа виртуозно придумал в молодости весельчак Витторио, когда сватался к богатой невесте Амелии. Однажды, будучи навеселе, он рассказал будущим родичам, как во время похода на Москву его прапрадед лейтенант Фуэнца буквально на себе вынес из боя под Бородино раненого полковника Бернара, ординарца и любимца Наполеона. Император перед строем поцеловал молодого лейтенанта. Вручил ему грамоту о дворянстве и высоком титуле графа, подарил именную золотую табакерку. Понятно, что грамота со временем затерялась. Но хорошо сохранились от предков фермеров старые каменные винодельни и сыроварни семнадцатого века. «А табакерка?», – спросила невеста. «Табакерку лейтенант выменял у русских крестьян на хлеб и сало, когда бежали из Москвы в 1812 году».
Потомки наполеоновского графа сегодня продолжают дело предков на своих фермах агрономами, зоотехниками, ветеринарами. Трудятся наравне с простыми наёмными работягами. Титул «козлиный граф» стал прозвищем Витторио, многолетнего владельца большой козьей фермы.
***
У семидесятилетнего Витторио четверо сыновей и две дочери со множеством внуков. Старый граф отошел от дел, весь бизнес в руках наследников. Дед на правах свадебного генерала говорит речи по праздникам на семейных застольях, раздаёт подарки внукам и злоупотребляет амаретто со старыми друзьями. Весело живут миланские фермеры!
Письмо из России Витторио читал домочадцам вслух при полной тишине. Это были сильные минуты! Старик закончил, начался гвалт. Говорили все разом.
– Матерь Божья! Хорошо, что бедная Амалия не дожила до такого позора!
– Вито! Ты знал, что у тебя растёт бастард в России?
– А может, и в Румынии есть?
– Надо усыновить бастарда, все-таки родня...
– Позвать его сюда.
– Познакомиться надо.
– Провокацией пахнет!
У окна молча сидела столетняя бабушка Брунелла с дымящейся сигарой. Она решила заступиться за внука и постучала тросточкой по полу.
– Вито не виноват! Он молодой, красивый, и она молодая, красивая, от них дети бывают. Всё от любови. Это радость, а не позор. Бастардов из ревности старухи придумали.
Никто не осмелился возразить. Бабушка затушила сигару, опустила веки, вяло зевнула, погружаясь в дрёму.
***
Мария благополучно родила долгожданного Митеньку. В роддоме ей порекомендовали кормилицу, мать-одиночку, которая согласилась жить у полковницы со своим малышом.
Из Милана пришло письмо. Граф Фуэнца сообщал, что всё семейство положительно приняло известие о найденном в России сыне. На семейном совете решили, что сам граф в сопровождении двух внуков поедет в хутор Смолин на встречу с Афанасием. Сейчас граф получает необходимые рекомендации в российском консульстве в Милане. О сроках поездки он сообщит дополнительно.
Мария несколько раз перечитала письмо. Что-то насторожило её…
Из Москвы позвонил однокурсник по университету, сотрудник МИДа, который помог ей найти Фуэнца. Он спросил, зачем Марии понадобился старый фермер? Мария призналась, что опекает его внебрачного сына и хочет познакомить с отцом. Она вкратце рассказала всю историю со «скифской царицей».
– Хочешь правды? – спросил однокурсник. – Он никакой не граф, а самозванец, чудик. Граф – это его прозвище. А точнее – «козлиный граф», так его величают даже в семье. Когда-то он был депутатом в Милане. А сейчас старик страдает деменцией. Я тебе советую, не связывайся с ним. Пусть он пообщается только с сыном. Это не только мой совет. Мне звонил из Милана генеральный консул…
Мария прикусила язык. Она попросила Афанасия приехать.
– У меня сейчас проблемы на работе, – с сожалением сказала Мария. – Я не могу принимать гостей. Для Митеньки пригласила кормилицу, она живёт у меня и будет с ребёнком круглосуточно. А тебя попрошу встретить гостей как следует. Они приедут ровно через две недели с переводчиком на своей машине, на микроавтобусе. Вот тебе деньги в конверте. Капитолина поможет. Не скупитесь на стол и на подарки. Поживут в доме несколько дней. Обязательно покажи Загряжск, музей.
Афанасий чувствовал отчуждение, Мария отдалялась от него. Впрочем, он с самого начала ни на что не надеялся. Сын Митенька будет жить под другой фамилией, с чужим отчеством. Она твердо решила ещё до рождения. А сейчас даже не дала посмотреть на ребёнка…
***
Мысли Афанасия роились от возбуждения предстоящей встречей итальянцев. Что нужно любому гостю? Выпить и закусить. Без выпивки человек не может разговаривать, не говоря уже о песнях и плясках. Без водки гость не станет есть селедку под шубой, будь он хоть итальянец или румын. Закуска дело второстепенное. Дальше выпивки Афанасий не заглядывал. Он полностью полагался на Капитолину.
– Прошу полного мне подчинения! – категорически приказала Капитолина, выслушав соображения своего друга о выпивке и закуске. – Дело огнеопасное, мы принимаем иностранцев. Женатый граф через тридцать лет встречается с незаконнорождённым сыном. Понимаешь? Ляпнешь что-нибудь лишнее – и гори всё синим пламенем! Мария Егоровна увильнула от встречи, теперь я подставляю свою голову. Значит, подчиняться мне, как командиру на войне! С сегодняшнего дня записываю в тетрадь подробный план подготовки, от меню на столах до туалетной бумаги. От приветствия хуторского головы Ивана Гавриловича до репертуара Толика-гармониста. Завтра на совещании всё обсудим.
Афанасий, наверное, впервые слушал Капиталину с почтительным удивлением. «Вот тебе и Капа! Вот тебе и пигалица экономка! Пожалуй, покруче самой полковницы будет».
***
Возле прокурорской усадьбы с открытыми воротами собралась толпа хуторян. На зеленую лужайку перед домом, как в театре, вышли знакомые действующие лица. Толик-гармонист с белым аккордеоном. Сияющая Капитолина в кремовом пиджаке с красной розой в петлице. Рядом Афанасий в черном костюме, подстриженный до неузнаваемости. Люся Холмогорская в кокошнике с караваем на серебряном подносе. Стайка девочек-первоклашек с цветами. И впереди всех хуторской голова Иван Гаврилович в красном галстуке и в белой парусиновой кепочке от солнца. На воротах по распоряжению администрации вывесили государственные флаги России и Италии.
Волнующая минута повисла над хутором.
Скрипнули тормоза, из автобуса резво вышел живоглазый старичок в сопровождении двух молодцев. Раздались аплодисменты.
– Граф! Граф! – Кричали в толпе. – Родственник! Родитель!
Аккордеон заголосил величальную.
Чарочка моя серебряная,
На золотом блюдечке поставленная!
Кому чару пить, кому здраву быть?
Пить чашу гостюшкам
На здоровье, на здоровье дорогим!
Люся с караваем поклонилась итальянцам.
– Отведайте хлеб-соль, дорогие гостюшки!
Братья-молодцы отщипнули и скромно отошли в сторонку. Граф долго жевал и не сводил глаз с красавицы. Жевал и смотрел, не отрываясь, пока внук осторожно не подтолкнул сзади. Короткую речь сказал голова, смысл которой был в том, что «много именитых гостей побывало в нашем хуторе, в том числе иностранных, но итальянского графа встречаем сегодня впервые…».
Капитолина подвела к графу смущенного Афанасия. Старичок вздрогнул и порывисто обнял сына. Трогательная была минута… Хуторяне сыпали, жгли аплодисментами, женщины вытирали платочками глаза. Всех позвали к длинному столу перед беседкой. Хуторяне выпили, закусили и деликатно разошлись.
***
Гостей пригласили в дом. Когда все уселись, слово сказала Капитолина:
– Я сирота, выросла у чужих людей. Не знаю родителей, дедушек и бабушек, не знаю своих корней. По себе сужу, как плохо человеку, когда он одинок. Очень плохо, когда некуда пойти и не к кому. Душа должна чувствовать тепло другой, родственной души. Я очень близко приняла к сердцу встречу моего друга Афанасия с родным отцом, сеньором Витторио. Через тридцать лет! Это большая радость для всех хуторян. Это счастье для нас, друзья!
Зазвенели бокалы, застолье оживилось. После небольшой паузы руку поднял отец Витторио.
– Сеньора! – он обратился к Капитолине. – Ваши драгоценные слова упали мне прямо в сердце. Мы ехали в Россию именно с этими чувствами, о которых вы сказали так ярко. Я и мои внуки, братья-близнецы Сильвио и Антонио, благодарим всех вас за теплое, родственное отношение… – Витторио встал и с бокалом подошел к Люсе Холмогорской, преклонил колено и поцеловал у неё руку. – А вас, сеньора, буду благодарить каждый день за то, что подарили мне русского сына Афанасия…
Люся в ужасе отдернула руку, отодвинулась назад. Возникла неловкая пауза. Внук быстро подошёл к отцу, пошептал что-то на ухо и сказал громко:
– Господа! Отец плохо перенес дорогу, не выспался и не выпил таблетки. Он иногда путает знакомых в чужой обстановке. Прошу простить, господа.
Внук крепко взял деда под локоть и повел подальше от стола. Витторио сопротивлялся и выкрикивал на ходу:
– Я не мог ошибиться! Это она! Я состарился, а она прекрасна, как и тогда… Я хочу видеть и говорить с ней. Пустите меня!
Капитолина пришла на помощь внуку. Старика уложили в постель, внук остался с ним в спальне.
Размеренный ход застолья дал сбой. Опытный голова Иван Гаврилович взял вожжи в свои руки и продолжил разговор, обращаясь к внуку:
– Дорогой товарищ…
– Сильвио! – внук поклонился застолью.
– Дорогой товарищ Сильвио! И все дорогие друзья! Судьба вытворяет с человеком разные выкрутасы. На просторах нашего отечества потерянные люди ищут друг друга, и таких людей великое множество. Есть передача по телевидению, которая помогает отыскать братьев, сестер, отцов и матерей. И находят через много лет. Нельзя без слёз смотреть передачу. Сегодня вы видели, как плакали женщины, когда наш Афанасий обнимал своего итальянского отца, найденного с помощью международных отношений. Предлагаю выпить за укрепление дружбы итальянцев с русскими, хутора Смолина и города Милана, во имя отца и сына!
Внук Сильвио передал привет от столетней прабабушки Брунеллы Афанасию и всем его друзьям.
– Бабушка Брунелла очень мудрая женщина. Она сказала, что только от любви родятся хорошие люди, и она не сомневается, что её русский внучек Афанасий будет очень хорошим человеком. А бастардов придумали ревнивые старухи. Выпьем за любовь, друзья!
На важных и приличных застольях между кучерявыми тостами и умными речами случаются душещипательные сюрпризы. Толик-гармонист украшал церемонию музыкальными паузами. Он не просто играл. В маленьком тщедушном теле артиста дышал просыпающийся вулкан. Худые длинные пальцы сумасшедше бегали по крупным плиткам клавишей, озвучивая аккордами скрытное дыхание вулкана. Толик зажигал «Тарантеллу». Гости сидели завороженно. Сильвио встал растерянно.
– Я с детства знаю эту мелодию… Но так… такое в первый раз. Где вы учились?
Толик с готовностью кивнул.
– Я расскажу. Но сначала предлагаю выпить за безответную любовь!
Толик выпил до дна, гости смутились и не все поддержали.
– Я расскажу! – весело сказал гармонист. – Учителя моего зовут Роза. Я влюбился в четырнадцать лет в Загряжске на концерте художественной самодеятельности. Девочка пела песню «Прощайте, голуби». Пела скромненько, робко. Но голос был… ангельский. Он завораживал, очаровывал. Ничего похожего не слышал и не услышу уже никогда. Я молил о любви. Я готов был умереть у её ног. Да, господа, услышать голос ещё разок и умереть с радостью! Она плакала и умоляла: «Я люблю другого, я обручена». Её отец, военный, получил повышение, и вскоре семья уехала из Загряжска навсегда. Спасла меня дедушкина гармонь. Я играл песню Розы «Прощайте голуби» и плакал. Пел и плакал. Потом, кажется, начал сходить с ума. Из вышины, из облаков, как во сне накатывали чудные мелодии, которых я никогда не слышал. Не зная нот, я на простой тульской гармошке в точности повторял музыку. Так было с «Тарантеллой», с «Аве Мария», с «Соловьем» Алябьева. Так я на спор без нот исполнил перед загряжским композитором Геворкяном «Танец с саблями» Арама Хачатуряна. Удивлённый Геворкян тут же подарил мне свой аккордеон, на котором я вам сейчас играю… Безответная любовь, господа, толкнула меня на счастливое сумасшествие. Божественная Роза окрылила меня. Вы видите счастливого человека!
Сильвио и все остальные прокричали ура и выпили за Толика-гармониста. В заключение попросили сказать тост Афанасия. Он сильно волновался, подыскивая слова.
– Мне кажется, что сегодня я родился во второй раз… Давайте, я лучше станцую.
Потомок итальянских фермеров вышел на середину зала, сделал отмашку Толику: «Цыганочку с выходом»! Аккордеонист взял нужную тональность, плавно тронул басы, раскачиваясь. Танцор мягко подхватил такт кожаными подошвами и понёс дальше, ускоряясь, щелкая пальцами, потряхивая плечами. Дробью сыпали каблуки, сверкали глаза, тряслись щёки. Темп возрастал до головокружения. Танцор жег по кругу вприсядку. Аккордеон изнемогал от напряжения, артист поддавал огня. Афанасий победно прожег три круга и, разгорячённый, с ходу упал на колено перед оробевшей Капитолиной.
– Ты с ума сошёл… Это невозможно, потрясающе!
– Не забывай, во мне итальянская кровь! – гордо ответил запыхавшийся танцор.
***
А что же сеньор Витторио, которого мы оставили в спальне? Наутро он проснулся позже всех. Долго умывался, чистил зубы и причёсывал с бриолином красивую седину. Вышел в залу, как свежий огурец с грядки. За столом пили кофе итальянцы и Капитолина с Афанасием. Обсуждали вчерашнее. Капитолина подала кофе графу, вежливо спросила, как ему спалось, что снилось?
– О! – воскликнул граф. – Я не запоминаю сны. Я думаю по ночам, мысли интереснее бесполезных и навязчивых сновидений. Вы удивитесь, этой ночью я много думал о вчерашней девушке Люсии. Эта девушка глядела на меня глазами далёкой Татьяны, которую я называл скифской царицей. Я знаю, что она умерла. Но я осязаю Люсию Татьяной. Я хочу видеть её и объясниться, чтобы ненароком не навредить ей. Она ведь не замужем?
– Нет, Люся свободна, – подтвердила Капитолина.
– Если бы это случилось в Италии, я не раздумывая предложил бы руку и сердце. Но я в России, и не знаю ваших обычаев. Как вы думаете?
Он опять обратился к Капитолине, увидев в ней слабую надежду.
– Я вас понимаю, граф, – с участием ответила Капитолина. – Но в России не принято, особенно девушке, очертя голову, выскакивать замуж. Здесь вы можете допустить непоправимую ошибку. Родители девушки закроют перед вами дверь. Я вам советую пригласить Люсю в Милан, познакомить с семейством, с бабушкой Брунеллой. Пообщаться как следует и, может быть, через год-два сделать предложение.
– И мне можно надеяться?
– Кто знает? – неожиданно ответил отцу Афанасий. – В России женщины так же непредсказуемы, как и в Италии.
Сильвио и Антонио попросили Капитолину не допустить до отъезда случайной встречи Людмилы с отцом. Через два дня итальянцев проводили.
И ещё одно событие состоялось в хуторе Смолине. Рано утром в прокурорскую усадьбу явился Афанасий с Центурионом. Капитолина вышла спросонья.
– Что это вы ни свет, ни заря?
Афоня и козёл смущенно переминались у порога.
– Мы, Капа, ночь не спали… Выходи за меня замуж.
Капитолина хотела засмеяться, но слёзы так и брызнули.
– Ты бы хоть цветочков по дороге нарвал, жених!
И заплакала, по-детски размазывая слёзы кулаком.
Мария узнала новость в Загряжске, долго стояла молча у окна. Вздохнула, покачала головой: «Не надо было далеко отпускать его от себя, дурачка…».
Ростовская область, хутор Рогожкино
Июль 2026 г.