Светлана ГОЛУБЕВА. ПОЭТ МИЛОСТЬЮ БОЖИЕЙ. Судьба и творчество Константина Фофанова
Светлана ГОЛУБЕВА 
Светлана ГОЛУБЕВА
ПОЭТ МИЛОСТЬЮ БОЖИЕЙ
Судьба и творчество Константина Фофанова
По воспоминаниям современников, он никогда не смотрел под ноги, а только вверх, словно разглядывал облака. Так, с поднятым к небу лицом, он изображён на портрете кисти его большого друга Ильи Ефимовича Репина.
Есть мнение, что с Константина Михайловича Фофанова начался Серебряный век русской поэзии. Сам Фофанов не принадлежал ни к одному литературному направлению, однако его считают предтечей русского символизма и отцом эгофутуризма в прямом и переносном значении, поскольку он – «литературный отец» Игоря Северянина и родной – Константина Олимпова.
Историки литературы период с 1887 по 1894 называют «фофановским» или даже «эпохой Фофанова».
Вспоминая о Константине Михайловиче, современники отмечали, насколько он не вписывался в принципы, стили, обыкновения человеческой жизни.
Высокий, худой, в изношенной «безвидной» одежде, с благоговейным лицом бормочущий что-то малопонятное поэт был как бы везде «не здесь», пролётом, как облако или падающая звезда.
«Степень его невинности, безгрешности, отсутствия в нём «грехопадения», отсутствия всей решительно Библии, после грехопадения, последующей и сложной, последующей и мучительной, – была до того поразительна, что я, «узнав вот Фофанова», узнал клочок совершенно новой для меня действительности, новой психологии, нового человеческого состояния... – так вспоминал о поэте Василий Розанов. – Все знали его абсолютное бескорыстие, так как он даже не понимал, что такое «собственность», «имущество», «владеть» и «распоряжаться»… Все его берегли, постоянно, все его любили, и все не придавали ни малейшего значения никаким его словам».
Любили, да, хотя кто-то и презирал. Но абсолютно у всех после первой же встречи с поэтом возникало ощущение, что человек этот – среди людей случайный. Между тем, Фофанов жил как мог, появившись на свет обыденным житейским порядком. Он родился 18 мая 1862 года в семье купца, и крещён в Благовещенском храме на Васильевском острове.
«Дед мой, Пётр Фомич Фофанов, был привезён двенадцатилетним мальчиком из Олонецкой губернии в извоз… после был, кажется, мыльщиком в бане, а в зрелые годы – уже купцом третьей гильдии и уже имел кожевенную лавку… Отец мой имел лесной двор и всё время с рождения до смерти жил в Петербурге», – сообщал в биографических набросках Константин Михайлович.
От мамы, Екатерины Афанасьевны, ярославской крестьянки, сыну досталась доброта и своеобразная деликатность, которую современники называли благоговением.
Костя был третьим сыном в семье (в ней росли десять детей). Внуками много занималась бабушка; страшные сказки в её исполнении – одно из ярчайших впечатлений раннего детства поэта, от неё же мальчик впервые услышал и жития Святых.
Отец каждое лето снимал для семейства дачу в Стрельне. Там малыш делал великие открытия в простых вещах, о чём впоследствии вспоминал: «Я с няней и с братом гулял в сосновой роще… я увидел на земле… сосновую шишку; она очень поразила меня своей чешуйчатой, тёмно-коричневой пирамидкой… Эта находка едва ли не первое впечатление моей жизни…». Там же к мальчику пришла первая любовь: «Я нежно влюбился в первый раз на двенадцатом году. Глубже и чище этого чувства я не испытывал...».
Стихи Костя пробовал писать довольно рано: «Едва умея выводить буквы, я уже забавлялся «графоманией». На восьмом году, едва выучившись грамоте и видя оперу в театре, я написал какую-то пьесу, не то оперу, не то комедию, действующие лица которой говорили по десять слов».
Отец, Михаил Петрович, стремился дать детям образование. Трое старших сыновей (Александр, Петр и Константин) оказались весьма способными детьми. Александр подавал надежды как художник (к сожалению, рано умер). Пётр отличался быстрой понятливостью и превосходной памятью. Костя умел читать с шести лет, увлекался литературой. Однако, проучившись какое-то время по дешёвым частным пансионам, образование пришлось завершить. Мальчик окончил всего четыре класса, когда отец разорился и запил.
Константин стал учить сам себя, как мог, точнее, читал всё, что попадалось под руку, например, крыловский журнал «Зритель». Любимыми поэтами мальчика стали Пушкин, Грибоедов, Кольцов, Некрасов – это явственно отразилось потом в его собственной поэзии.
«Десяти лет я… страшно любил читать биографии поэтов. Сочинители казались мне сверхъестественными, не такими, как все. Встречая в стихах Пушкина обыкновенные чувства простых смертных, я поражался. Строчки «сажусь и кофе с гущей пью» мне казались величайшим откровением в его биографии: этот полубог, очаровывающий меня, пил кофе…».
Несмотря на неудачу (его стихотворение не было принято журналом «Стрекоза»), мальчик продолжал писать, увлёкся чтением Библии, что нашло отклик в поэзии.
Страшно сказать, тринадцати лет от роду он «освоил» способ выходить за пределы реальности. Подал ему кто первую горькую рюмку, или таково следствие вседневного состояния родителя, так или иначе, мальчик начал пить. Вино уводило в более яркий и притягательный своей романтической чистотой мир творчества, сопряжённый с «Кровом Всевышнего», ставший в итоге более желанным, чем явь. Все стихотворения Фофанова написаны в таком состоянии, но и все он помнил наизусть. Вдохновение для него равнялось Божественному откровению, иной способ создавать стихи ему неведом. Однажды Фофанов сказал: «Я – поэт милостью Божией». И это не похвала себе: таков действительный акт рождения каждого его стихотворения.
В натуре Константина Михайловича, охотно забывающего реальность для вдохновенной иллюзии, не просто соседствуют обывательская ничтожность с величием творца. В нём как будто ведут диалог человек и… человек, глядящий на себя со стороны и изумляющийся.
Их в мире два – они как братья,
Как два родные близнеца,
Друг друга заключив в объятья,
Живут и мыслят без конца…
(«Два гения»)
- - -
Мне кажется порой, во мне страдает кто-то,
Другой – отзывчивый, другой такой же я,
И у него всегда, как у меня, забота,
И у него любовь к волненьям бытия.
Он часто мне дает ответы на вопросы…
- - -
У поэта два царства: одно из лучей
Ярко блещет – лазурное, ясное;
А другое безмесячной ночи темней,
Как глухая темница ненастное.
В тёмном царстве влачится ряд пасмурных дней,
А в лазурном – мгновенье прекрасное.
Константину Фофанову едва исполнилось девятнадцать, когда его заметили издатели и профессиональные литературные круги. Его поэзия открылась читателю в стихах на вечные сюжеты (1881):
Сосуд с целебною водою Иордана
Я, братья, вам принёс. Напейтесь из него, –
И кроткая душа, восторгом обуянна,
Забудет чёрный день злосчастья своего.
Напейтесь из него и исцелитесь, братья.
Замолкнет стон в груди,
замрут в устах проклятья:
Я вечный мир принёс!
С Сионской высоты принёс я ветвь оливы;
Коснитеся её, – Бог чудо совершит…
(«Из библейских мотивов»)
Это – первое стихотворение Фофанова, опубликованное в газете «Русский еврей» под псевдонимом КОМИФО (КОнстантин МИхайлович ФОфанов).
Вскоре восемь стихотворений начинающего поэта появились в журнале «Живописное обозрение». С тех пор Фофанова печатали много и охотно: «Литературный журнал», «Русское богатство», «Век», «Новое время», «Всемирная иллюстрация», «Восход», «Устои», «Осколки», «Нива», «Родник», «Русская мысль», «Северный вестник», другие, в альманахе «Северные цветы»…
Первая публикация имела для Константина Фофанова наиважнейшее значение, ведь отныне он принадлежал к кругу своих кумиров. Отец категорически не разделял восторги сына, и в 1885 Константин уходит из дому. Один из адресов поэта – гостиница «Белград». Её владелец, купец Бочагов, благоговел перед Фофановым, прощал долги и неудобства, причиняемые беспокойным жильцом: «Ничего-с, исторический факт. Будут о нём со временем рассказывать».
Очень живо характеризует Фофанова случай в издательстве, описанный И.И. Ясинским: «…в комнату вошёл призракоподобный, худой юноша на тонких, как соломинка, ногах и в огромных волосах, прямых, густых и светлых, похожих на побелевшую соломенную крышу. Лицо у него было удлиненное, бледное и резкий сумасшедший голос.
– Поэт! – отрекомендовался он. – Стихи!
– Позвольте взглянуть, – вежливо и вместе нехотя сказал Венгеров <…>
– Но зачем вы взяли такой... псевдоним? – спросил Венгеров.
– Моя фамилия Фофанов будет звучать как Пушкин...
Поэт повернулся и величественно, шагом цапли, удалился».
Следует помнить, что расхожее в 19 веке слово «фофан» означает «простофиля, недалекий человек»…
Первая книга Константина Фофанова «Стихотворения» вышла в 1887-м. Она вызвала немалый читательский интерес и всплеск самой разной критики.
Писатель К.К. Арсеньев похвалил сказочные, любовные, пейзажные стихи, заключив тем не менее: «От г. Фофанова никто не потребует жертвоприношений злобе дня, клятвы на верность тому или другому «стягу»; пускай он остается певцом «чистого искусства», лишь бы стал строже к самому себе и заботливее очищал от плевел свою роскошную пшеницу».
Издатель газеты «Новое время» А.С. Суворин был так впечатлён, что пригласил Константина Михайловича к постоянному сотрудничеству, назначив ему ежемесячную стипендию в 75 рублей.
В это же время И.Е. Репин пишет В.Г. Черткову: «Знакомы ли Вы с произведениями молодого Фофанова? Вот сила! Вот гигант! Прочтите его, особенно «Каменотес в Японии», – уверен, что и Вам понравится».
Фофанов и Репин, познакомившись на вечере у И.И. Ясинского, где собрались видные представители интеллигенции, стали большими друзьями. Илья Ефимович всем сердцем принял неожиданную личность: «Какой несомненный – типичный образ поэта… представлял собой Фофанов! Особенно в нём ярка была черта почти религиозного служения поэзии… Я всегда приятно был удивлён его традиционной величавости, когда он переступил порог своего храма… Совершалось преображение… И Фофанова уже нельзя было узнать: он казался – в длинном сюртуке, с высоким воротником и гофрированными манжетами – вдохновенный, недоступный, важный идеей своего поста...».
Так, с прямой спиной, поднятой головой, Константин Михайлович изображён на портрете кисти своего гениального друга.
Портрет не пришёлся по вкусу любителям живописи. Впрочем, о том, что картина всё же оказала известное воздействие на публику, свидетельствуют воспоминания Фофанова: «Зашёл я сам вчера на передвижную выставку, но картины видел мельком и был всего минут пять, ибо на меня указывали пальцами и жужжали восклицания: «Как похож! Вот Фофанов»... Я понурил голову под перекрёстным огнём взоров и поспешил удрать, но самолюбие моё было сладко пощекочено».
Заносчивость поэта и одновременно восторженность, сменяющаяся вдруг вызывающими суждениями, неизменно шокировали окружающих до той только минуты, как начинал он читать стихи. «Фофанов выступил на середину комнаты и заголосил на манер библейского пророка, подняв глаза к потолку… Контраст между этим невзрачным человеком и его громкозвучными и яркими стихами был весь в его пользу» (Ясинский).
Вскоре у Фофанова умирает отец. В остальном судьба молодого человека в 1885-1887 складывается вполне счастливо. Его стихи читают, о нём говорят (Н.С. Лесков, В.Я. Брюсов, Л.Н. Толстой). Поэт получает в наследство некоторые деньги за землю под дровяным складом отца, гонорар за книгу, – обстоятельства вроде как укрепляющегося материального положения, – и женится.
Избранница, молоденькая учительница Лидия Константиновна Тупылева, полюбила стихи Фофанова ещё гимназисткой.
Значение этого шага описывает Василий Розанов: «Фофанов только тем и спасён был, что около него встала такая девушка (все это говорили), спасён, по крайней мере, на многие годы, лет на десять, на пятнадцать».
Лидия Константиновна (впоследствии мать одиннадцати детей, похоронившая двоих из них) умно и удобно обустроила часть занимаемого семьёй дома в Гатчине. Побывав в гостях у Фофановых, Розанов писал: «А вот дальше – комнатка мужа». Я вошёл. В ней всё было придумано, избрано, чтобы оберечь вдохновение поэта... Чистые занавески, на окнах цветы, … хорошие стулья, кушетка, горка, полки с книгами, стол с бумагами и письменным прибором, нигде пятен, пыли… Всё это, конечно, устроила ему жена, задумчивая и прелестная».
Учитывая меру нездоровья поэта, отягчённого, как вскоре выяснилось, психическим недугом, супружеская жизнь не была безоблачной. «Несомненно, жена его терпела столько, сколько вообще возможно, и если «разрыв» произошёл... жена его, несомненно, ни в чём не виновна – во всём права... Однажды разлад между супругами привёл к срыву и у неё. Она была помещена в психиатрическую больницу... скоро она выписалась из больницы и стала опять около мужа. Без сомнения, она (потому что он вообще не мог ничего «предпринимать», делать «шаги в делах») выхлопотала ... пенсию от Академии наук, ... крик безумной женщины всегда нужно помнить прежде, чем судить о ней» (Розанов).
Ответственен ли поэт за такую судьбу жены? Как сказать... Вина там, где есть понимание цены поступков, ждать этого в данном случае не представлялось возможным.
«Земного ему не нужно было, ничего ему не нужно было. Он едва сознавал, где и как и с кем жил...» (В.Розанов).
Вместе с тем, жена для Фофанова ни в коем случае не была пустым местом. Однажды, припозднившись после торжества, Константин Михайлович опоздал на последний поезд в Гатчину. Как друзья ни звали поэта к себе ночевать, тот не соглашался. «Невозможно. Она (жена) будет беспокоиться, ждать». Фофанов топтался в снегу, порывался на вокзал, а успокоился лишь после того, как Лидию Константиновну предупредили телеграммой.
Она отвечала мужу «тою же мерой деликатности». Друзья решили вести Фофанова «к одному врачу, в Орловскую губернию, который наверное излечивает запой». Начали собирать Константина Михайловича в дорогу, скрыв от него цель поездки. В последний момент Лидия Константиновна остановила сборы: «Нет, не надо везти. Всё-таки мы его везём обманом, не говоря – куда и зачем. Нет его решения, согласия, нет его воли. Да и душа его будет тогда не «своя». Он будет здоров какою-то чужою, вложенною в него душой. Не будет пить чужою волею... Это так ужасно, что пусть лучше будет, что будет. Я не чувствую себя вправе так поступить с ним».
Так что отношения, полные терпения с одной стороны и неспособность жить ничем, кроме поэзии, с другой, не были только вечной её жертвой быту, а его – творчеству.
Некоторое время Лидия Константиновна держала пансион для девочек. В доме Фофановых собиралось литературное сообщество. Они любили своих друзей и были преданы им. Фофановы общаются с творческой интеллигенцией Петербурга: Я.П. Полонским, А.Н. Майковым, А.Н. Плещеевым. Вместе с женой поэт бывает «на журфиксах» Репина. «Посещали нас, – вспоминает Лидия Константиновна, – Д.С. Мережковский, И.И. Ясинский, М.Н. Альбов, К.С. Баранцевич…».
При всей нераздельности поэзии и веры в понимании Фофанова, его поэтическое видение у священнослужителей вызывало порой недоумение и протест. Опубликованное в журнале «Наблюдатель» в 1888 году стихотворение «Таинство любви» навлекло на поэта гнев Священного Синода. Предлагалось даже отлучить его от церкви. Слава Богу, обошлись закрытием журнала на полгода. Синодом запрещались и другие стихи Фофанова.
Как ни благоговел Константин Михайлович перед красотой мира, его несовершенства удручали его, находя отражение в поэзии, лучше всех, кажется, понятой Дммитрием Мережковским: «Фофанов – не эпикуреец, подобный Фету. Красота для него – может быть, губительное и страшное наслаждение. Фофанов, подобно Гаршину, мученической любовью полюбил красоту и поэзию – для него это был вопрос жизни и смерти».
Вторую поэтическую книгу Фофанова Суворин издал в 1889. Повесть в стихах «Барон Клакс» увидела свет в 1892, как и сборник «Тени и тайны». В 1896 снова выходят «Стихотворения», на сей раз это пять поэтических циклов: «Маленькие поэмы», «Этюды в рифмах», «Снегурка», «Майский шум», «Монологи». Позже – ещё несколько сборничков. Ни один из них не вызвал однозначной реакции критики: рядом с мощными и яркими стихами соседствовали откровенно слабые. В 1900 выходит ещё одна поэтическая книга – «Иллюзии», вовсе не получившая тёплых откликов.
Тем не менее, в 1901-м В.Я. Брюсов пригласил Фофанова в альманах «Северные цветы». В его обзорной статье для английского журнала Константин Михайлович представлен как самый талантливый из современных ему авторов.
Пришло время, когда в издательствах, на литературных встречах, в кругу друзей рядом с Константином Михайловичем всё чаще стал появляться сын, тоже Константин (псевдоним – Олимпов). Он не стяжает отцовской поэтической славы, хотя в чём-то будет на него походить.
«...Пафос отца передался и Константину Олимпову по наследству, но он не получил от него ни искры поэзии, этого величайшего божественного дара, если уж говорить о поэзии как о чём-то незаурядном и не поддающемся научному анализу» (И.И. Ясинский). Что ж, в личных мемуарах Иероним Иеронимович вправе на любое мнение, но у сына нет поэтических долгов перед отцом. Тот хотел видеть в сыне прежде всего человека, похожего на родителя во всём лучшем.
Люби людей; люби природу…
Неволей ближних и родных
Не покупай себе свободу…
Учись у добрых и у злых.
Есть в небе место ясным зорькам,
Но там и тёмной ночи мгла,
И сладкий мёд в растеньи горьком
Находит мудрая пчела.
Пусть лучше ты обманут дважды
И проклят ложью не за ложь…
Чем сам обманешь хоть однажды
И на проклятье посягнешь!
Мы, проклиная, сердце губим,
И свет любви теряем с ним…
Мир наш – пока его мы любим,
Разлюбим – станет он чужим.
(«Стансы сыну»)
Между тем, житейские нужды влекут семейство Фофановых к переменам. Два года (1903-1905) они провели в Старой Руссе. На улицах городка жители, кто с жалостью, кто с насмешкой, встречали бредущего наугад неопрятного господина, бормочущего что-то бессвязное… И всё же, в 1904 году на вечере, сбор средств от которого шёл на сооружение памятника Пушкину в Петербурге, Фофанов читал своё стихотворение, написанное к этому случаю.
В 1906 семья вернулась в Гатчину, где в общей сложности поэт прожил около 13 лет.
Удивительно, но странный человек, «лунатик, галлюцинат, сочетание идиота и гения» в трезвом состоянии становился робким молчуном, но тогда он не мог писать стихов. Зато, может быть, в эти-то краткие часы он и замечал действительный мир. И не обманывался на его счёт.
Фофанов писал эпиграммы на гатчинских градоначальников, за что в 1907-м его обвинили в неблагонадёжности и арестовали на неделю.
В том же году в окружении Фофанова появился молодой поэт Игорь Лотарёв, чьё творчество пришлось по душе Константину Михайловичу. Творческое имя – Игорь-Северянин (через дефис, как два равноценных имени), с которым прославился Лотарёв, несомненно, «подарил» Фофанов.
В 1910-м Фофановы поселяются в Стрельне. Здесь у поэта появляется ряд стихотворений: «Тихая ночь над обителью мирною», «На взморье», «Как будто в первый день призванья», другие. Правда, стихи Константина Михайловича теперь печатают нечасто.
Всё настойчивее напоминало о себе нездоровье. То, что ждало поэта на мучительном пути постепенного расставания с жизнью, нашло отражение в стихах.
Папироса… Ещё и ещё папироса…
Я курю и в окошко смотрю.
Над водою всё ласточки кружатся косо.
Покурил. Закурил. И курю.
Мысли – злы. Для мучений больного вопроса
Нет ответа, иль бледен ответ.
Папироса. Ещё и ещё папироса…
А забвения думам мучительным – нет.
Пепел стол весь усыпал… С тупого откоса
В пруд сбегают утята толпой.
Папироса. Ещё и ещё папироса…
Как всё глупо, старо, боже мой!..
(«Элегия»,1909)
Чувствуя, что это стихотворение пишет усталый больной человек, читатель понимает: в строках переданы прежде всего творческие муки; так пишут в попытке выхода на иной уровень. Не случилось. 1 мая 1911 Фофанов написал стихотворение «Мелькают, как птицы, моторы...», которое оказалось последним. Состояние Константина Михайловича резко ухудшилось в одночасье: простуду отягчила обострившаяся болезнь почек.
Игорь Северянин вспоминает: «5 мая 1911 года... в мой кабинет вошёл, как всегда возбуждённый и нервный, Фофанов в сопровождении своего сына Константина… Посидев около часа, гости ушли, а уже 10 мая… в «Биржевых ведомостях» появилось сообщение о серьёзной болезни Фофанова…».
Друзья, знакомые, неравнодушные почитатели собрали деньги и доставили тяжелобольного поэта в клинику Петербурга. Лечение не помогло. Константин Михайлович Фофанов скончался 17 мая 1911 года.
Близкие поэта решили хоронить его на Волковском кладбище. Сам поэт предпочёл бы кладбище Воскресенского Новодевичьего монастыря, но похороны там стоили слишком дорого. Помимо друзей средства изыскали издательства «Новое время» и «Биржевые ведомости», но денег всё равно не хватало. Помог граф Ухтомский (по просьбе Северянина), и воля покойного была исполнена...
Можно бы заключить очерк о Константине Михайловиче Фофанове словами В.В. Розанова: «...он так и не узнал, что люди обманывают, лгут, злятся, хитрят, завистничают; что у них есть какие-то «нравы» и они живут в «обычном состоянии, как все»; что есть что-то «принятое», «обычное», «законное», что есть «лучше» и «хуже»».
Безусловно, оспаривать его мнение нет причин, ибо мало кто знал Фофанова так же хорошо, как Розанов. Однако слова его хочется уточнить.
Сокрушаясь о несправедливости, жалея обездоленных, Константин Фофанов не замечал того же в собственной судьбе. Ему было неведомо, что для кого-то он смешон или жалок. Ему не приходило в голову сокрушаться о своей жизни, в душе ни на миг не шевельнулось сомнение в том, что она могла сложиться иначе… Да возможно ли, что иначе – лучше, если Господь без того ущедрил раба своего сверх меры – сотворил поэтом.