Николай КОЛЬЦОВ. «ТЫ ПЛАЧЕШЬ, БУРЯТ-МОНГОЛЬСКИЙ ДЕД!». По роману Татьяны Ясниковой «Ход белой лошадкой»

 

Николай КОЛЬЦОВ

«ТЫ ПЛАЧЕШЬ, БУРЯТ-МОНГОЛЬСКИЙ ДЕД!»

По роману Татьяны Ясниковой «Ход белой лошадкой»
 

Году единства народов России
посвящается
 

Роман-сага Татьяны Ясниковой вышел в Москве год назад, и он рассказывает стране о бурятах и о русских в Бурятии, охватывая период 1923-1993 годов. Почему не больше: в послесловии автор поясняет, что пыль текущего тридцатилетия ещё не улеглась, чтобы о нём говорить достаточно правдиво. Повествование получилось емкое, при этом динамичное и захватывающее, чтобы не просто преодолеть 736 страниц, но и насладиться чтением. Бурятам роман нравится, они предстают в нём в лучшем виде. Русские тоже здесь молодцы, однако то, что на обложке книги прекрасная дочь степей, сразу располагает именно к бурятской теме.

Сразу начнем со слез, глава первая. Сразу, значит для динамики.

А случилось вот что. Зоригтошка, отправившийся по избам в поисках оружия, в одной из них нашел кое-какие вещи. Это были мальчишеские льняные платьица с вышивкой крестиком по вороту, крошечные красные сафьяновые сапожки и игрушки – деревянная лошадка-каталка, металлический паровозик со стеклянными фарами, куколка в сарафане. Конечно, он не мог не прихватить этого для сосунка двоюродного брата, да еще пару книжек на русском языке, чтобы попрактиковаться в русской речи.

Но, едва он высыпал свою невольную добычу перед собравшимися во дворе усадьбы женщинами, а подошли и Гыма с Номинтуей, и Аяна, чтобы узнать про нашествие двух бандитов, – как совершенно неожиданно из их глаз хлынули горячие слезы, и раздались вскрики:

– Сколько еще это все будет продолжаться! Убивать детей! Нашего новорожденного тоже чуть не убили! Что делать всем нам!

Зоригто не знал, как тут быть.

Новорожденный – один из главных героев романа Жимбажамса Намжилов. К 1941 году он вырастет в крупного и могучего юношу, ему придадут владимирских тяжеловозов и орудия тяжёлой артиллерии. Родившийся в год учреждения Бурят-Монгольской автономии, к окончанию повествования он достигнет семидесяти лет и апогея. Наконец-то посетит место захоронения родичами его последа, Тоонто-Нютаг, малую родину (!). До 1993 года ему взрослости не хватало.

В 1923 году родичи, возглавляемые грозным дедушкой Чагдаром Булатовым, бегут по степи прочь от напастей лихолетья.

– Вот! – Зоригто протянул деду Евангелие в кожаном переплете. – В избе я нашел русскую священную книгу. Положи ее на грудь юноши. На ней вытиснен крест, русские как раз погребают своих под крестами.

Юноша Зоригтошка Эрдэнеев пройдет через роман, постепенно осознавая притяжение родной земли. Советский разведчик на японском направлении, он выполнит обещание, данное деду Чагдару, – найдет в Китае его сыновей, и Жимбажамсе через это вернет его отца Намжила.

А вот еще одни слезы и из первой главы – деда Чагдара:

– Теперь мы можем спешиться, – сказал старшой Степка, – негоже возвышаться над бедняком! Слишком долго над ним возвышались буржуи и мироеды! Делай, как я!

Красноармейцы спешились и мгновенно сделали из трех своих винтовок трехгранную пирамидку. В это время Чагдару удалось подавить смех, клокотавший в кишках, и из его глаз вытекли невольные слезы.

– Ты плачешь, бурят-монгольский дед, – заметил Степка растроганно. – Такая великая радость случилась у ваших! У них будет теперь свое рабоче-крестьянское правительство! Собирай своих, мы исполним для них рабоче-крестьянские песни! Мы – агитационная ячейка.

Агитация сыграла неслыханную роль: бывший именитый купец Чагдар Булатов решается идти в Верхнеудинск (Улан-Удэ) и подарить новорожденной республике белую кобылу, приобретенную на аукционе за большие деньги. На подъеме хорошего настроения он решается изменить старухе-жене и заделать сына от перспективной молодухи:

– Мы не в Ургу идем. Мы идем в Верхнеудинск, – сообщил он ей то, что уже знали другие, и взял золотой обратно.

В следующей главе читатель знакомится с новым героем – подростком Мунхэбаяром Ринчиновым. Его отец вернулся с Первой мировой без ног. Ринчин рассказывает сыну:

Когда убивали наших командиров, мальчишек в чистых аккуратных мундирах, с чистыми белыми лицами, нам бывало их очень жалко, потому что они походили на невинных детей.

Ринчин советует талантливому сыну отправиться в город, чтобы там его научили петь, «как Шаляпин поет». Близ города Мунхэбаяр знакомится с Булатовыми.

– Как же, паренек, тебя зовут? Моего внука, например, зовут Зоригто. Он настоящий смельчак и хочет стать военным. Мы надеемся найти в Верхнеудинске военное училище нового образца. Там мой внук разучит красноармейские песни.

В последних словах грозного старика прозвучала ирония. Внук Зоригто, очевидно, был знаком с нею и в ответ смешливо хмыкнул. Мунхэбаяр же, услышав слово «песни», встрепенулся.

– Меня зовут Мунхэбаяр Ринчинов, и я из Баргузина. Я направляюсь в Верхнеудинск как раз учиться песням.

Останавливаются они на русском постоялом дворе, поскольку купец остерегается быть узнанным своими, бурятами. Хозяину двора Булатов объясняет:

Белую кобылу со стригуном мы поймали в степи и ведем в Верхнеудинск в дар новой республике бурят-монголов. От этих лошадей может пойти хорошая порода. А еще мои внуки захотели учиться на красноармейцев, что и заставило нас направиться в город. А почему мы не пошли в юрту, это наше дело, потому что наша республика. Мы не пошли, потому что мне надо приучить внуков, знавших одну степь, не дичиться перед русской пищей и такими особняками, как твой.

Мужику слово «особняк» не понравилось, и он сказал:

– Но-но-но, это не особняк, а изба для приема большого количества большевиков. Если у вас есть чем расплатиться, я приму вас, так как чабаны нынче в большом почете.

А вот и новые слезы «бурят-монгольского деда» Чагдара, теперь Балты:

Степка, ведший эскадрон и поглядывавший сквозь дорожную пыль на трусившего обочь Булатова, не выдержал и прокричал, вынув из ножен сверкающий на солнце клинок:

– Балта! Дорогой для нас батрак! Вступай в наш строй! Советский Союз для таких, как я и ты!

Он придержал движение, и Чагдару-Балте пришлось притрусить к эскадрону и встать рядом с командиром. Эскадрон двинулся дальше, Степка на ходу обнял старика:

– Ты снова плачешь, Балта! Не плачь! Мы дадим тебе хлеба и соли, а твои внуки доживут до тех дней, когда не будет недостатка в хлебе и соли!

А вот и митинг в честь передачи племенной кобылицы Сагаалшан республике.

Красноармейцы и молодежь прокричали «ура» еще громче и готовы были кричать «ура» после каждой фразы Абрама Цыпина. А он, пылающий пламенем юношеских губ, вдохнул побольше воздуха и снова прокричал, подняв правую руку, чтобы его не перебивали:

– Всюду мы наблюдаем ростки мировой революции! Всюду мы наблюдаем торжество идей Льва Давыдовича Троцкого! Беднейшие бурят-монгольские слои откликнулись на наш призыв строить фундамент своей республики. Эти белые кони лягут в фундамент конского поголовья мировой революции! Размножатся живые моторы, лошадиные силы, и революционное стадо бурят-монгольских коней первое примчится в Лондон и Париж!

Далее всадники, а Цыпин и Дашиев – на нежной барской рессорной пролетке последовали за ворота коммуны на торжественный обед партийных и беспартийных, организованный кавалерийской частью.

А вот и русские в романе. Брат и сестра Маросеевы, приехавшие в город Улан-Удэ, спасаясь от голода в родной деревне Творогово. 

Брат и сестра смотрели на коня и всадника. Это был настоящий праздник для глаз после двух лет несчастий.

– Валя, Валя, – взволнованно шептал Николай сестре, – я по аллюру вижу, что это аргамак. Таких коней разводят, чтобы они ходили по зыбким пескам пустыни, и они будто летят! Это конь для царей и принцев.

Сказав это, он потупился и замолчал. Он вспомнил, что не время говорить про царей и принцев. И вообще, лучше молчать. Но тут кто-то звонким мальчишечьим кличем позвал мальчика-всадника:

– Жимба-жамса! Жимба-жамса! Жимба-жамса!

 

 Мунхэбаяр Ринчинов одержим мыслью петь со сцены Большого театра, «как Шаляпин», и для этого он учит русский язык.

– Замечательно, – заулыбался Биликто-лама. – Насчет же русской девушки… что же тебе в ней нравится больше всего?

– Глаза! – воскликнул Мунхэбаяр. – Они у нее зеленые, я глядел украдкой и думал: «Хорошо бы иметь на них право!».

– А еще?

– Русский язык мне в ней нравится. Она говорит так мягко, такие незнакомые ноты слышу я. И такие интересные рассказы читает она нам на уроках.

– А еще?

– Она так заманчиво смеется!

В фольклорной поездке по бурятским улусам артист Дондок заступается за бурятскую речь.

Дондок слушал рулады Мунхэбаяра, вздыхал, а потом сказал:

– Как красиво звучит слово «Иисэнгэ»! Согласитесь, в этом звучании есть что-то более личное и мягкое, чем в русском «Исинга». И я знаю почему. Возьмите любое наше слово: «нюур» – лицо, «ойн шааяан» – шум леса. Или даже «шабааhан» – свежий навоз… И вот почему. Мы никогда не покидали нашей милой родины, наших родных кочевий. А те, кто много странствует и много воюет, теряют в своей речи самое личное и родное. Их слова, двигаясь сквозь узкую щель пути, может быть, и проходят при этом огранку, но теряют природность, естественность, первозданность. И в конце концов начинают звучать фальшиво. Ведь никто не пытается подделать необработанный нефрит или топаз. А пытаются подделать то, что уже прошло огранку.

В бурятском языке много диалектов, иногда они трудно воспринимаются, и со своей будущей женой Мунхэбаяру Ринчинову пришлось говорить по-русски.

– Где же ты жила прежде? Чем занималась?

– Я приехала издалека, – ответила девушка, остановившись, как и он, и коснувшись некрашеных перил лестницы своими совсем не ухоженными, а рабоче-крестьянскими трудовыми руками. И смущенно попросила: – У нас на родине говорят непонятно для ваших, можно я буду говорить по-русски, ведь ты говоришь по-русски?

– Да, давай говорить по-русски, – даже обрадовался Мунхэбаяр, потому что все его друзья говорили по-русски. – Так где жила? Чем занималась?

– Недалеко от Алари я жила, в Шап-шалтуе. Там сеют пшеницу, и я работала трактористкой.

– Трактористкой? – удивился Мунхэбаяр. – Басаган-трактористка?

/…/

Их голые, ясные, как луны полнолуния, тела соприкоснулись, и их обожгло еще больше.

– Вот так, – затем сказал Мунхэбаяр строго, словно он каждый вечер стоял здесь в темноте и «потрошил» девушек. – Теперь ты моя, и, может быть, мы скоро познакомимся поближе.

В 1940 году в Москве проходит декада бурят-монгольского искусства. Для Ринчинова это повод, чтобы петь в Большом театре! В поезде «Улан-Удэ – Москва», везущем артистов, Ринчинов обращается к руководителю декады Давиду Туманову, Туманишвили.

– Иосиф Михайлович, я хочу исполнить со сцены Большого театра русскую народную революционную песню про Стеньку Разина «Из-за острова на стрежень». Я тщательно ее готовил, так что, по-моему, справлюсь.

– Так, – сказал Туманов, принимая, что песня действительно революционная, ведь Стенька выбросил за борт представительницу класса эксплуататоров народа – княжну. – Товарищ, пой!

Наш артист вышел из купе в безлюдный коридор, хоть сколько-нибудь отвечающий широте простора, в котором разворачивается песенная драма, и запел свободно и легко, в мыслях признав в Туманове надежного товарища и друга.

Исполнение интонационно было продумано до мелочей. Во-первых, певца роднило со Стенькой то, что они оба по рождению казаки. Во-вторых, то, что у него тоже свадьба; можно представить, будто на ней веселится и гуляет день за днем весь бурят-монгольский народ-поезд. Дальше, конечно, обнаруживались несоответствия. Жаль было девушку-княжну. Лучше было бы высадить ее на берег, поставить для нее юрту, и пусть бы она ждала рождения казачонка. Мунхэбаяр делал над собой усилие, он ощущал в своих руках гибкое и желанное женское тело и расставался с ним так, что по песне пробегала трагическая чувственная судорога.

– Договорились, товарищ, – сказал Туманов, когда затих последний звук песни. – Это даже неплохо будет – показать москвичам, что в Бурят-Монголии используется русский народный репертуар.

 

Подъем сопровождается трудностями становления. Зоригто Эрдэнеев из племени бурятов-хонгодоров учится на советского разведчика и тут же узнает много неприятного о советском строе – репрессиях и внутренних шатаниях.

Зоригто был откомандирован в ленинградский Институт востоковедения, чтобы больше узнать о быте и традициях монголов и не отличаться от настоящего монгола, и встретился там с Цыбеном Жамцарано. Они прониклись друг к другу большим доверием. Зоригто прочел в рукописи путевые заметки молодого ученого Жамцарано, что он, теперь старик, оценил чрезвычайно.

– Вот вы пишете, – сказал Зоригто, – что старик Эмэ Боосонов семидесяти лет говорил о хонгодорах следующее. Будто по матери они происходят от шошолоков – тунгусов, и нет шамана, который не происходил бы от хонгодоров. Однако же в нашем роду мы все буддисты и не помним своего шаманского корня. И что по материнской линии у нас в роду тунгусы, дедушка мой мне тоже не говорил. И так каждый может сказать что-то свое, и между нами наступит великая рознь и несогласие, если мы встретимся вместе. То есть если мы сейчас попытаемся написать единую историю нашего народа, в ней будет множество противоречий. Однако создание республики предполагает, что надо выработать единство. Как же нам быть, багша Цыбен?

– Сложную тему ты затронул, дорогой, – откликнулся великий ученый.

 

Между тем славная кобылица Сагаалшан становится старой. По обычаю бурятов выдающихся лошадей не забивают, им дают возможность умереть своей смертью. Сагаалшан оказывается в русском колхозе села Темлюй, и её судьбой озабочен секретарь сельсовета Александр Камарин.

Пока коневоды мучились с Сагаалшан, с трудом прилаживая к ней сбрую и оглобли, он углядел тавро на ее крупе и зарисовал его.

– А энту бяду вы чо, паря, запрягаиття? Чо, не видно, чо ли: чада бяды энтой допотопнай енералов носили царсковых? Или самово енерализимуса Суворова?

Александр нарочно пользовался говором столыпинских посельг, чтобы смотреться по-свойски.

– Ой, паря Ляксандра, арчковна это, а не конина. Верно ты бурмулишь, что янирала-янирализмуса носили энтой бяды конины удалые арчковичи. Мы бы бросили с ей возекацца, да прякас есь – новопригнатых на поле направлять.

– На поле? Дык вы не поняли. Можа, травку щипать на поле? А если энтой бядина арчковичи не енерала носили царскава, а комдива краснава? И он приедет ее проведати? Про вещаво Олега слыхали скаску Пушкина? Он с любимым арчком расстался по наговору шамана, а потом явил посмотреть, как за яво любимцам мужики присматривають.

– Ты чо, Ляксандра, – заспорили мужики, – однако у Пушкина в скаске иначе сказяваяцца. Бяда бы с энтой арчковной не вышла! Ну ее запрягать. Выпустим в загон, и пусть пасецца.

Озабоченный происхождением кобылицы Александр едет к старому бурятскому дедушке.

– Дедушко, будь добр, скажи мне, что сие тавро означает?

Александр вытащил из кармана сложенный листок с рисунком химическим карандашом, который слюнявят, прежде чем писать, и получается, словно написано чернилами. Старик взял листок дрожащими руками, прежде бережно унеся хлеб в избушку, так что было непонятно, выйдет ли он из нее снова, но он вышел.

– Дорчже, – сказал и посмотрел на Александра вопросительно, – дорчже.

– Это называцця дорчже?

– Дорчже, дорчже, – закивал старик. – Важно-важно дорчже. Большие люди дорчже.

Он схватился руками за голову, вдруг вспомнив что-то.

– Молния, царь-молния – дорчже. Великий хан – дорчже. Абай Гэсэр дорчже!

 

Валентина Маросеева вышла замуж в село Темлюй за Павла Камарина – младшего брата секретаря сельсовета Александра. Павел сражается под Москвой, тяжело раненный, надолго попадает в тюменский госпиталь. Но вот, наконец, он на родине в Бурятии, дома. По преданию, село Темлюй названо по имени сестры Чингисхана Темилун, здесь на горе погребенной.

Павел и Валентина остановились перед тем, как подняться на крыльцо и оказаться в темных сенях избы. Крыльцо было обращено к распадку отрогов Хамар-Дабана, откуда выходила река Темлюй. С той стороны надвигались тяжелые снеговые тучи, и ветер грозно прогудел с востока на запад: «У-у-у! У-у!». Валя подумала: «Это ветер в спину нашим бойцам, идущим с боями на запад. Ветер, чтоб они шибче шли». Но ничего не сказала по крестьянской застенчивости. Они еще постояли, и Павлу вдруг послышалось: «Темилу-у-у! Темилу-у-у-у!». Он подумал: «Это, однако, гул железной дороги, идут с востока на запад тяжелые эшелоны». Однако на самом деле трудно было понять, откуда доносится это гулкое «Темилу-у-у! Темилуууу!».

Двадцать второго октября была полностью восстановлена граница СССР. Наши погнали немца дальше на запад. Павлу Камарину торжественно вручили медаль «За оборону Москвы», учрежденную в мае того года.

 

А вот и последний день кобылицы Сагаалшан со слов шестилетнего Вити Камарина.

Тот день начинался обычно. Мама ушла сажать рассаду на колхозный огород, я привычно вымыл посуду, подмел пол, выхлопал половики. Потом привели к нам под сарай высокую, белую и очень худую лошадь. Ее называли и Савельевной, и уж совсем уважительно – Трактором, и знали ее все в деревне: появилась она перед самой войной, ее передали колхозу уже старой. Верно, раньше у нее было другое имя. Сильней и выносливей ее среди несчастных колхозных лошадей, непригодных для фронта, не было.

– Умирать привели, – сказали мне конюхи. – Все, отработалась кобыла, надорвалась. Пусть умрет у вас спокойно, потом мы ее увезем.

И вдруг, часам уже к десяти, откуда ни возьмись, примчался в Темлюй солдат на коне. Он был без пилотки, под ним не было седла. Никто не знал, откуда он взялся и куда потом исчез.

Солдат скакал по нашей улице Заречной и кричал: «Победа! Победа!».

Победа и Зоригто Эрдэнеев возвращают Жимбажамсе Намжилову отца Намжила, которого он никогда не видел. Сам он прибыл на побывку в Улан-Удэ на Производственную, 47. Там его мать живет у русской женщины Ульяны.

Тут Ульяна Степановна всплеснула руками и воскликнула:

– Радость-то какая! Все встретились! Сын, отец и брат встретились! Как обрадуется мать, когда вернется с работы! И всё-то на них новехонькое – рабочие спецовки новые, а сын – герой Красной Звезды! Или это пижамы?

Ульяна Степановна непременно хотела знать: наряды гостей – это спецовки или больничные пижамы? Ведь она была шитница, ей понравился незнакомый крой и захотелось его изучить.

– Скажите, это пижамы?

Отец за годы забыл русскую речь и внимательно посмотрел на Ульяну Степановну. Жимбажамса и Зоригто сначала пропустили ее слова, показавшиеся им глупыми, мимо ушей. Потом Жимбажамса стал рассматривать Зоригто. Он что, в этой хламиде шел по городу? Что вообще происходит?

– Уважаемая, – сказал Зоригто высокомерно, – подайте нам чаю. Мы подарим вам, как вы выразились, эти спецовки, эти пижамы, только, пожалуйста, подайте нам чай и уйдите!

Жимбажамса заметил, что русская речь Зоригто звучит с каким-то странным акцентом. До него дошло, что эти люди – иностранцы, они прибыли издалека, а может, откуда-то сбежали в чем придется – в этих синих одинаковых хламидах. И теперь отца и брата надо спрятать.

Жимбажаса служил до 1948 года и, вконец истосковавшись по родной степи, был демобилизован. Возвращается в Бурятию навсегда, и его благодарность двоюродному брату Зоригто своеобразна. И снова слезы.

Он неожиданно обнял Долгор, так как понял, что Зоригто давно не приезжал, и Долгор поняла, что он это понял, и на ее глазах выступили слезы. Она не отстранилась, а застыла в его объятиях, в тесном соприкосновении с офицерским мундиром и галифе, пропахшими креозотом и каменноугольной пылью. Жимбажамса поцеловал нежные влажные щеки и губы и сказал то, о чем думал, когда спешил сюда:

– Я утешу тебя. Зоригто не будет против, брат не может быть против, когда брат утешает жену в его отсутствие.

Долгор молчала и не отстранялась, несмотря на запах дороги, и Жимбажамса понял, что она не против, надо быть решительнее.

 

 Второе название романа «сага» не случайно. В нем, действительно, события личной жизни тесно сплетены с общественно-историческими. Вот и наш солист Мунхэбаяр Ринчинов вынужден спасаться бегством. Собиратель улигеров (сказаний) об Абае Гэсэре, он опасается репрессий. В итоге директива остановить нападки на «Гэсэриаду» пришла из Москвы, но в самой республике было наломано немало дров.

«Гэсэриада» была признана антинародной, феодально-ханской, прорелигиозной.

Балдаев встретился Ринчинову на улице. Все уже стали избегать известного ученого. Но Ринчинову был чужд конъюнктурный нюх. Он подошел к уважаемому учителю. Шел дождь, они разговаривали и мокли под ним, не замечая этого. Балдаев сказал, что опасается нового ареста, ведь его арестовывали в тридцать восьмом, но через какое-то время отпустили. Сказал, что уезжает в Ленинград, посоветовал спасаться и срочно уехать в родной улус. Учителем пения, например. Хоть скотником!

 

В двенадцатой главе «Обновление и оптимизм» происходит много радостных событий. Главе предпослано рассуждение о межнациональном единении.

Любой народ поначалу развивается независимо от всякого другого, поэтому он и народ. В замкнутой среде он утверждает свои обычаи, свои привычки и свой язык. Среду ему создает место обитания, избранное им или полученное в результате гонений. Развитие средств сообщения размывает монолит народности, племени. Дети в смешанных браках рождаются здоровые и красивые. В самом деле, чтобы мужчинам и женщинам из одной национальной общности могли понравиться представители другой, они должны обладать бесспорными, заметными достоинствами и добрым характером.

В нашем повествовании взаимосвязи между бурятами и русскими прослеживаются небольшие. Так, например, брак Мунхэбаяра и Ольги совершился отчасти потому, что девушка не говорила на родном языке, а Мунхэбаяр овладел русским по совету отца Ринчина. Намжилов отправился на войну в качестве коновода с четырьмя битюгами, взятыми в тяжелую артиллерию из русского села Тимлюй, а его трофейная кобыла-тяжеловоз Олигтой после войны по воле случая оказалась в тимлюйском колхозе. И так далее. Взаимосвязи образуются то большие, то малые, они осуществляются незаметно, но результат – многоцветное волнующееся полотно действительности.

В 1950 году у Валентины Камариной рождается сын Александр. В Москве у Зоригто Эрденеева тоже рождается Александр.

Валю с сыном, крепким и здоровым младенцем, выписали домой четырнадцатого февраля пятидесятого года, в день, когда Сталин и Мао Цзэдун, второй после двухмесячного глубокомысленного сидения в Москве, подписали Договор о дружбе, союзе и взаимной помощи. Под маршевое звучание песни «Москва – Пекин» Валя пеленала сына в мягкие байковые пеленки, потом в новенькое незашухтуренное ватное одеялко, шить которые она была мастерица.

Москва – Пекин.

Москва – Пекин.

Идут, идут вперед народы…

Эту песню браво пел воинский Краснознаменный хор имени генерала-композитора Александрова. На душе у советских людей было радостно.

 

Зоригто Эрдэнеев – разведчик на японском направлении, двойной агент, и в Японии у него есть вторая жена – благородная Киоко. Прощаясь с уезжающим мужем, (Киоко не знает, что отъезд для «выполнения» финального в карьере антисоветского задания), она передает подарок для Долгор. На этот раз плачут мужчины.

Он принял коробочку с подарком, признавая тем самым правоту слов Киоко, и сказал:

– Я вернусь. Я обязательно вернусь. Я хотел взять вас с Томоко с собой. Но это невозможно. Я еду туда, где нет японских школ и студий театра кабуки. Там песок, зной и ветер. Безлюдье. Лучшее для вас – это оставаться на родине, почтительно благодаря предков за благосклонность рождения.

В глазах Эрдэнеева стояли слезы. Из своей комнаты вышел Томоко. Он тоже застыл со слезами на глазах. Мужчины безмолвно плакали, а Киоко молчала. В этот день Томоко не смог пойти в школу.

Помимо гонений на «Гэсэриаду», в послевоенные годы было достаточно и других духовных проблем. Критике подвергается журналист и автор первого романа монголоязычных народов – Жамсо Тумунов. Он мудро решает в своей ситуации «засунуть голову в пасть крокодила» и поступает в Высшую партийную школу в Москве. Это приносит ему большой взлет. Весь материал в этой части подлинный, получен от сына Жамсо – Батора, филолога и издателя. Имена не изменены. Жамсо Тумунов рассказывает:

– Судьба мне подарила замечательных друзей! В одной группе Высшей партийной школы в Москве со мной учился известный дагестанский поэт Гамзат Цадаса, а с его сыном Расулом Гамзатовым мой Батор в одной школе учился. В одной группе со мной учился прославленный летчик Алексей Маресьев. В Москве я познакомился и подружился с самыми известными писателями-фронтовиками – Борисом Полевым, Константином Симоновым, Александром Твардовским. Познакомился с «писательским министром» Александром Фадеевым и создателем гимна страны Сергеем Михалковым. Москва дала мне новые силы для творчества…

Пока в прибайкальском селе Валентина Камарина пеленает новорожденного сына Александра, в Москве Батор Тумунов попадает в странную ситуацию. Одноклассники били его, принимая за китайца, – а тут на волне дружбы с Китаем директор школы решает повязать «китайчонку» пионерский галстук.

– Брат, друг! Ты нам друг вовек!

Эти слова насторожили Батора. А что, если это подвох? Как в русской сказке, где хитрая лиса петушка песней обманула? И сейчас он получит от парней в ухо? А парни снова:

– Брат, друг, тебя директор ищет! Бежим в школу!

Все нити бурятских судеб сходятся в романе в глухом улусе Онтохоной («сказочный»). Жамсо Тумунов – управляющий по делам культуры республики едет туда, чтобы навестить старого приятеля – Мунхэбаяра Ринчинова и сказать ему, что гонения на «Гэсэриаду» сняты и хорошо было бы, если Ринчинов вернулся бы на республиканскую сцену. Вот в каком сказочном изложении русского водителя машины Матвея Сергеевича предстает рассказ о странном местечке Онтохоной.

– А все же, – настаивал на своем Тумунов. – Онтохоной место глухое, чем же колхоз местный держится?

Тут машина подпрыгнула на ухабе, мотор издал недовольный скрежет, но все обошлось. Матвей Сергеевич стал отвечать на вопрос старшего по званию:

– Онтохоной стоит здеся лет двести. Вот как это было. Бродил по степу здешняй улигершин и знахарь прозванием Очир Модонов. Бродил-бродил, да вдруг родня его и потерямши. Кинулись искать во всея стороны. И прискакали на конех на одно место, а там береза вся в лентах старинныих и посох к той березе прислонет. Они и узнали посох свово дедушко. И остановились отдохнуть и возлияния сделать. Ночевали, а утром пришел к имя бык с коровой, овца с бараном, яман с яманухой. И они поняли, что им дедушка это все послал. Дедушка Очир-Ваня. И стали жить в энтом месте непроезжиим. И всё одна удача их постигала, чо ни делай. И потому они назвали это место Онтохоной, что означат «сказачнай». А потом революция голодный год имя принесла. И стали они пропадать. Мужиков-то всех на германску войну угнали. Бабы да дитяти стали пропадать. И вдруг смотрят: пылит к имя по степу стадо несметно. А с им два матерых всадника, отец и сын. И говорят, что они богатеев-нойёнов убили, стадо захватили, и золота много захватили, и отправились родню свою бедняцку искать, потому как они сами Модоновы. И старшак их Тумэн создал коммуну, потом колхоз. Колдуны оне все поголовно, я скажу. И поряд у их полный. Коммунизьм в отдельно взятом глухом углу построили колдовством своим.

 

 Действия романа движутся к развязке. Происходят итоговые события. Зоригто успешно выполнил в Монголии задание двойного агента. Действуя по указке американцев по организации теракта на железной дороге, он выявляет цепочку вражеских агентов и предотвращает теракт. В шинели советского полковника он садится в Улан-Баторе в поезд до Москвы. Здесь же мы узнаем, что Жамсо Тумунов умер – страдая от раны, полученной на Великой Отечественной, он прожил всего 38 лет.

Двери одного из купе были открыты. Китаец, который сидел в нем, читая газету «Жэньминь жибао», приветливо кивнул Зоригто.

– Вы курите японские сигареты JT?

Китаец удивился и пригласил Зоригто присесть рядом.

– Товарищ, вы меня удивили. В социалистическом Китае японские сигареты JT?

– А почему нет? Нигде нет свободы.

– Нигде, – согласился китаец. – Давайте знакомиться. Сяо Сань, дипломат и поэт.

– Зоригтошка из Кырена.

– О, уважаю ваш народ. У меня был друг – ныне покойный писатель Жамсо Тумунов. Один из лучших людей Земли. Не слышали о таком?

– Знал. Слышал.

– Может быть, вас устроят китайские сигареты «Huang He Lou»?

– О, конечно, о таких я и не мечтал.

Для Зоригто наступала новая пора жизни.

Наступают 1990-е, открываются границы. Зоригто Эрдэнеев, нашедший в Китае отца Жимбажамсы – Намжила, помнит, что не до конца выполнил задание дедушки Чагдара Булатова найти его сыновей, разметанных бурями Гражданской войны. Он полагает, что Буда Булатов в Тибете. Но, прежде чем отправиться в трудное для него, старика, путешествие, он приезжает в Онтохоной с трудной миссией – объявить сыну Александру, что он не его сын.

– Я, дорогой Саша, хотел бы тебе наконец сказать правду, да простит меня твоя мать, говорить о ней не желавшая. Ты сын двоих мужчин, мой и моего дуу Жимбажамсы Намжилова, и он твой настоящий отец.

– Я знаю, – поднял раскосые черные глаза, будто природой предназначенные для почтительной скрытности, Александр. – Он говорил мне, и чтобы я молчал перед тобой и всеми об этом.

– Каков прохвост! – невольно вырвалось у Зоригто. – Сейчас, когда ты, Саша, в силе и правая рука дуу, я заметил, что ему стало обидно, что все считают тебя не его, а моим сыном. Он столько вложил в тебя своего духа и опыта.

– Как же быть?

– Я уеду с Чингисом в Тибет на поиски нагасахая Буды и для поклонения святыням и, может быть, не вернусь из путешествия, поскольку изрядно стар уже. Я хочу объявить в Онтохоное, что ты сын Намжилова. Для него это важно.

Бывший разведчик находит в Тибете Буду Булатова. За несколько часов до этого, сорвавшись с горного обрыва в пропасть, погибает его родной сын Чингис Эрдэнеев. В память о сыне, тело которого невозможно поднять, и прощаясь с ним, отец исполняет песню.

Буда слушал ее слова с волнением, словно и не был уравновешен по всем сторонам света и не умел не волноваться. Это была песня «Москва майская», утренние стены Гьянгдзе напомнили отцу стены Кремля, по которому они бродили с Чингисом вдвоем в годы детства сына.

– Я пел в память о нас с Чингисом. В Москве я всегда чувствую себя молодым и русским, – объяснился он. – Чтобы поверить в Москву, надо в ней оказаться молодым.

 

В заключительной, семнадцатой главе «Тоонто Нютаг» («Малая родина») встречаются большинство героев повествования. Их собрал семидесятилетний Жимбажамса Намжилов с тем, чтобы исполнить свой давний долг – поклониться месту своего рождения. В первых строках автор обозначает и другую задачу, закольцованную с началом романа. Пронеслось лихолетье, знатный купец Чагдар Булатов вмиг становится бедняком Балтой Балтиковым. Теперь читатель встречается с простаком Цыдыпом Будаевым. Имя и судьба этого человека сохранены подлинные.

Беспокойным выдался год семидесятилетия Бурятии – девяносто третий. Да бывают ли спокойными наши земные года? Покой и блаженство вкушают небожители. Да случается и так, что какой-нибудь безвестный человек, скромный и незаметный, познает подобное, не отдавая в этом отчета себе, а прочим и подавно.

Может быть, в завершение нашего повествования возьмем фонарь и, днем с огнем, поищем такого простака? Вот будет чудо, если найдем!

Старик Цыдып, действительно, ходил по бурятским дворам и улусам с написанной им книгой, по его мнению, важной для единения бурятов – в нее надо заносить даты рождения, и через двести лет собраться в одном месте на Байкале. Подсказку ему дала встреча с онтохонойцами.

Простак Цыдып вздыхал и пил горячий костровой чай, а на него смотрели бронзовые, овеянные живительным степным ветром лица. Старина Жимбажамса – как он заматерел со времени их нечаянной встречи в победном сорок пятом! А это, очевидно, всё его дети, дочери, сыновья, внуки. Эта вот женщина, что больше всех с ним схожа, наверно, сестра? А этот – высокий худой старик с умными проницательными глазами – наверно, старший брат? А тот, что нервно ходит берегом вместе с маленьким сынишкой и по воде запускает блинчики, кого-то из них сын? А этот осанистый старик, что невидящим взглядом смотрит вдаль, опираясь на посох, – наверное, старейшина? Цыдып непременно напишет самую важную, в веках непреходящую книгу для единения всех них и их потомков.

 

 Роман-сагу «Ход белой лошадкой Татьяна Ясникова начала писать в 2021 году, завершила его спустя полтора года и еще полтора года занималась правками. Вышедшее в преддверие Года единства народов России издание как нельзя более отвечает духу и смыслу межнационального единения, открывает новые горизонты литературы реализма.