Вадим АНДРЕЕВ 
Вадим АНДРЕЕВ
РАСПЯТЬЯ НА ЛАДОНЯХ
ОХОТНИКИ
Есть люди, которые звонят вам бесконечно,
даже когда вы отключаете
все телефоны.
В эти часы они звонят в пустоту,
где спрятались вы, рассчитывая на то,
что им надоест звонить
и они оставят вас в покое.
Не надоест.
Эти люди по природе своей – охотники.
Они найдут вас и там,
где вас нет.
НАДЕЖДА
Всё время говорят о «ветре перемен»,
хотя переменной величиной
может быть только ветер.
Всё время говорят:
когда ты изменишься к лучшему,
изменится к лучшему мир,
не поясняя, зачем это надо
«лучшему из миров».
Всё время говорят:
надо стремиться к небу,
звездам и солнцу,
а после закопают в яму,
засыплют толстым слоем земли
и скажут: «Так надо».
Но мы продолжаем надеяться,
что после ухода из жизни
солнце, небо и звезды
в скорлупках каменных век
глаза сохранят навек.
ТАЙНА ПОЭЗИИ
Никогда не поздно понять,
что слова –
это репродукции сердца,
а стихи – это тайные знаки,
написанные
на стекле, согретом вашим дыханьем.
АКТРИСА
Когда она заговорила, её пунцовые губы
превратились в распускающую лепестки
весеннюю розу,
а когда послала воздушный поцелуй –
в прекрасную бабочку,
вспорхнувшую с кончиков пальцев.
НАЧАЛО МАРТА
Рябины долгий зимний сон.
Ей снится крошечная почка –
она под утро родилась
и побежала, ветки щекоча
листком зеленым,
цветком лазоревым.
УПРЁК
У цветов своя особенная гордость.
Аристократки, они ничего
никогда ни у кого не просят.
Но если вы хоть раз забудете их утром полить,
они не удостоят вас
даже взглядом.
СКУПЕЦ
Память – это подземелье,
вход в которое известен только тебе,
и поэтому, когда ты уйдешь из жизни,
никто не узнает, что там было
и почему ключи от своего подземелья,
ставшего твоим проклятием,
ты никогда никому не давал.
Даже на время.
ЗАГАДКА ПОЭТА
Поэт – это сумасшедший,
упрямо пытающийся
превратить переживаемую им трагедию
в букет цветов.
«ЕЙ ШЁЛ ТОГДА ДВАДЦАТЫЙ ГОД…»
Бульвары. Холод. Тонкий лёд.
«Год на больничном. Ну и год!».
Ей шел тогда двадцатый год.
Свежа, мила, бровей разлёт –
как у айвы, когда цветёт.
Ей шел тогда двадцатый год –
«Пойми, я не хочу сдаваться,
но, подскажи, куда деваться,
когда ты знаешь наперед,
что никогда не будет двадцать?».
Ей шел тогда двадцатый год.
Она ушла из жизни тише,
чем падают на землю вишни,
чем тает изморозь в траве
к полудню в солнечной Москве.
Ей шел тогда двадцатый год –
он ничего не обещал,
но только ей принадлежал.
«Двадцатый год? Ну пусть двадцатый.
Это – как метка или плата.
Я под плитой, он над плитой,
но он теперь навеки мой».
Ей шел тогда двадцатый год.
ЗАГАДКА ДАВИДА
Микеланджело сделал Давида из куска мрамора.
Когда работа была закончена,
скульптор воскликнул:
– Ты лучшее моё творение!
– А ты моё, – ответил Давид.
ЖИЗНЬ ВЕЩИ
В старости и полотенце может оказаться
очень нужной и важной вещью,
если вспомнить, каким послушным и мягким
оно было в руках матери, вытиравшей вам лицо.
ИЗ СПРАВКИ О КАКТУСЕ
Он не так привлекателен, как орхидеи и розы,
но компенсирует этот недостаток тем,
что обладает завидной и редкой
для живых организмов выносливостью:
легко переносит жару и холод,
никогда ни на что и ни на кого не жалуется,
и очень добр, если его не трогать.
Что еще следует знать о кактусе?
Он таинственным образом влияет
на поведение людей:
замечено, что в помещениях, где он есть,
люди ведут себя куда более сдержанно,
чем там, где цветут орхидеи и розы.
ЖИВОПИСЬ
У Ван Гога становится живым всё,
что попадет на кисть.
Живопись – это живое письмо.
ОДА МАЛЕНЬКОЙ ЖЕНЩИНЕ
В её доме пахло подснежниками,
которые она собирала по утрам в степи
и приносила домой, пока её дети еще спали.
В её доме всегда было чисто –
ни одной грязной тарелки или ложки на кухне;
ни соринки, ни пылинки на подоконнике;
ковры, паласы и ковровые дорожки всегда тщательно выбиты,
подушки пышно взбиты,
а одеяла и простыни стерильно чисты
и пахнут лепестками роз и детским мылом.
Уборку в своем доме она проводила не по субботам или средам,
а – всегда, эта работа была перманентной, ежечасной, ежеминутной.
С ней никогда не было грустно –
достаточно было только посмотреть в её живые, умные глаза,
чтобы понять, что жить на свете стоит.
У неё была одна особенность –
заговаривая о чем-то, она, как правило, ни к кому не обращалась,
но её слушали всё,
а если начинала шутить,
невозможно было удержаться от смеха.
Все годы, сколько я её помню, она не позволяла себе болеть,
пока существовала хоть маленькая угроза,
что заболеть могут её дети.
Чтобы избавиться от тоски и печали,
достаточно было войти в её дом
и несколько минут посидеть рядом с ней.
Когда дети подросли и пошли в школу,
она стала работать санитаркой в госпитале для военнослужащих.
Символично, что она пошла работать именно туда –
только такие женщины, старательные, добросовестные
и ангельски-добрые, должны быть у постели тех,
кто оказался между жизнью и смертью.
Она была не только родительницей,
но и устроительницей и дарительницей жизни.
Причем не только для своих детей, но и для всех вокруг.
После военного госпиталя она стала работать
оператором на станции перекачки воды,
через которую шли две трубы:
одна, с технической водой – на нефтяные месторождения
для нужд буровых и нефтедобывающих предприятий,
другая, через опреснитель, для нужд рабочих поселков,
для живущих там людей.
Символично, что она пошла работать именно туда,
ибо вода в пустыне – это жизнь,
а тот, кто несет воду, – даритель жизни.
Она трудилась так, как трудятся великие гении –
каждый день, каждый час, каждую минуту,
не зная усталости и сна, –
и так до конца своих дней.
Храни Великий Бог её Великую Душу!
ВЕРА И ДЕНЬГИ
Что значат деньги? Это кладовая
Всех сущих благ земных или проказа?
Христос на сей вопрос ответил сразу:
«Мне – неба власть, а кесарю – земная».
Не знал Спаситель, что настанет время,
И на земле кесария и церковь
Отслужат мессу по единым меркам
И тем объединят людское племя.
И деньги станут мерой для всего.
И в слове с корнем бог богатстве
Никто не заподозрит святотатства.
А кесарь, отмечая торжество,
Возьмет себе, не думая о тратах,
И то, что было боговым когда-то.
ДУХ ТАВЕРНЫ
Коварство, алчь и жажда мести
Среди классических страстей
Куда сильней стыда и чести,
Любви и совести сильней.
Когда вокруг развал, разлад,
Сильней заветов божьих – травля,
Чтоб обращенных в Павлов Савлов
Заставить встать со всеми в ряд,
Как сверху идолы велят.
Когда толпа идёт крушить
За «дурь» и «заумь» иноверцев,
Ей управляет дух таверны
И спесь – его товарищ верный
По убиению души.
БАЛЬЗАК
(сонет-диалог)
– О, нет, не пэр… Но уж не мальчик.
– Мне нравится его Шабер…
– Ах, дорогой, ну что сейчас шедевр!
Он жертва кредиторской алчи, –
Так мне вчера сказала одна дама.
– Додумалась бы лучше денег дать.
– Не надо. Жизнь Бальзака – это драма,
Которую, увы, нам не понять.
– «Но может, попросить у Эвелин?
– О, нет, графиня не поможет.
– Вчера читал «Шагреневую кожу»!
Он гений!
– И поэтому один?
– Не только. Он еще француз,
А это неподъёмный груз.
МЫ И МИР
Одни твердят, что этот мир прекрасен,
Другие – что порочен и суров.
К согласью привести их – труд напрасный.
На этот счет уж тысячу веков
С пристрастьем спорят сонмы мудрецов.
Со спорящими будто бы согласны
Центристы. Их вердикт немногословен:
«Мир одинаково прекрасен и ужасен,
Поскольку для сравненья нет другого».
И потому, быть может, с давних пор
На ссорящихся братьев и сестёр
Мир смотрит взглядом матери немым,
И каждый раз становится таким,
Каким его увидеть мы хотим.
РАСПЯТЬЯ НА ЛАДОНЯХ
Нас разлучила разница в годах.
Нас обрекли на долгое бездолье
Две разные безуминки в глазах,
Два тоненьких распятья на ладонях.
Я не страшусь ни колдовства, ни сглаза,
Но прошлый день мне раны бередит,
И болен дух от тысячи отказов,
От тысячи печалей и обид.
Мне красною ценой разлука платит,
С гарантией на много скучных лет,
Бесславием и массой прочих бед.
И в жизни сей сторонний наблюдатель,
Я говорю: блажен, кто верит в свет,
Но без тебя мне в мире света нет.
ВОПРОСЫ
Холодный бриз. Песчаные заносы.
Скопленье звёзд. Загадки теорем.
И мучают извечные вопросы:
Откуда это? что это? зачем?
Кому в угоду выцвели березы
Вчера к полудню в городском саду?
Кого в порту нетрезвый докер просит
Зажечь над водокачкою звезду?
Скажи, зачем ту девочку назвали
Не Верой, не Мечтой, а Мисс Стриптиз?
Да, это жизнь. Но что такое жизнь?
Откуда это море, эти дали?
И знает ли зеленый кипарис,
О чем ему нашептывает бриз?
Тонко, талантливо, первородно...