Заурбек ШАХМУРЗАЕВ 
Заурбек ШАХМУРЗАЕВ
ВИЗИТ ГЕНЕРАЛЬНОГО ПРОКУРОРА
Рассказы
Визит генерального прокурора
В 1996 году я пришёл со своим проектом общественно-политической газеты к известному газетному магнату города Нальчика. Асланбек на тот момент выпускал рекламную газету под названием «Синдика-информ». Так как мы выросли в одном дворе хрущёвских пятиэтажек на проспекте Ленина, разговор наш был успешным и мой проект получил поддержку. Газету мы назвали «Моя Республика».
Тогда я был совсем молодой и начинающий журналист, потому даже будучи главным редактором газеты, частенько сам выезжал на репортажи. Интересно было. В летний день 96-го в Кабардино-Балкарию должен был прилететь генеральный прокурор Российской Федерации Юрий Ильич Скуратов. На своём подержанном автомобиле «Жигули» 05 модели я поехал в аэропорт «Нальчик». Припарковал машину рядом с помпезными чёрными Волгами местной чиновничьей элиты и пошёл на взлётно-посадочную полосу, где уже стояли лучшие товарищи нашей республики – первый президент Кабардино-Балкарии, вице-президент, не первый премьер-министр республики, прокурор, и другие чиновники.
Мне было предельно интересно рассматривать с близкого расстояния этих мудрых правителей, которых ранее я видел только на телеканалах местного ТВ. К примеру, премьер-министр в этот день напялил клубный синий пиджак с золотистыми пуговицами, на которых блистали морские якоря. Хотя рядом нигде не было какой-либо яхты, да и моря в Кабардино-Балкарии отродясь не было. Встал я рядом с ребятами с местного ГТРК, которых знал. Подъехал вице-президент Кабардино-Балкарии. Я дёрнулся, чтобы пойти поручкаться, но услышал твёрдый женский голос Нины, коллеги с телевидения: «Стой здесь! Не бегай. Сам подойдёт». И, действительно, так и произошло, сам подошёл к журналистам и поздоровался. Нина знала хорошо протокол взаимодействия. Я же продолжал с любопытством рассматривать лучших людей республики – как они одеты, как общаются между собой.
Пока тщательно делал заметки в уме о местных правителях, на аэродром приземлился прокурорский самолёт. Резкий звук авиационных двигателей беспощадно рассекал привычную тишину города. Самолёт подъехал прямо к неказистому одноэтажному зданию нальчикского аэровокзала, где на улице выстроились в рядок отцы Кабардино-Балкарии. Когда лайнер остановился, тут же к нему подкатили самый лучший трап. Дверь открылась, из самолёта первым вышел двухметровый гигант в военном камуфляже, телохранитель. Он сошёл с трапа и подал знак, что высокому лицу можно без опасений за жизнь спускаться.
Впереди генерального вышла его супруга. Как джентльмен Юрий Ильич, очевидно, пропустил даму вперёд. Женщина была худенькой и очень симпатичной, я бы даже сказал красивой. Держалась скромно, улыбалась. Президент Кабардино-Балкарии обнял её и подарил роскошный букет роз. Наконец-то появился сам Скуратов Юрий Ильич. Он достаточно быстро сошёл с трапа. Я же, ещё не зная местного протокола, насмотревшись репортажей столичных журналистов, изловчился так, что первым подбежал к генеральному прокурору и, сунув под его нос диктофон, задал вопрос: «С чем прилетели в Кабардино-Балкарию, Юрий Ильич?».
Генеральный прокурор России очень доброжелательно и преспокойно ответил: «С топором».
В моей голове вполне логично и обоснованно разместились слова Скуратова. Ну да, генпрокурор приехал с топором «рубить головы». Наведёт теперь порядок. А с чем ещё мог прилететь генеральный, с веточкой сакуры, что ли? Тут же я услышал, что Юрий Ильич немного картавит, прямо как Владимир Ильич.
Вся местная власть в это время стояла за моей спиной и видимо удивлялась моей наглости. Ведь они ещё даже не пожали руку высочайшей особе. Но мне было до лампочки. Первый раз в жизни я так близко находился к высокопоставленной фигуре российской власти. Меня впервые невольно посетило незнакомое чувство чинопочитания, даже, признаюсь, раболепия.
Дома вечером я стал отписывать материал для газеты «Моя Республика». Вопросы задавали и другие журналисты, поэтому записи на диктофоне было минут на пять или десять. В тот момент, когда я писал звенящую фразу Скуратова про топор, моя жена оказалась рядом. Я ей с восторгом рассказал о том, как мне посчастливилось лицезреть генерального прокурора страны, задать ему вопрос и услышать не менее сенсационный ответ про топор. Для верности я включил запись диктофона. Она услышала на диктофоне ответ генерального. Обладая абсолютным слухом, жена может распознать даже самые сложные звуки. И когда я сказал жене: «Надя, видишь генпрокурор приехал с топором рубить головы». Надежда Валерьевна попросила ещё раз включить запись, где было про топор. И послушав, сказала: «Он говорит, что приехал с добром, а не с топором. Он картавит, а ты неверно слышишь. Исправь писанину свою».
Ох, ёшкин кот! Я тут же поспешил всё исправить и смысл всего репортажа изменился на 360 градусов. Бывает же такое, когда желаемое выдаёшь за действительность...
Праздничная граната
Это было 23 февраля 1995 года. К защитникам отечества отношение было так себе, прохладное. Но старшее поколение журналистов продолжало поддерживать армию и офицеров. В тот день 23 февраля бывалый и заслуженный журналист Сагид пошёл записывать интервью в городской военкомат, где его служивые не только угостили, но на память подарили учебную гранату РГД-5 и бутылку прохладненского коньяка.
В День защитника Отечества в редакции радио КБР пахло не порохом, а крепким коньяком, который наш доблестный корреспондент принёс коллегам для поднятия боевого духа.
Будучи «на бровях», в прямом смысле, он держался за них руками, чтобы мир не качался, и с удивительной грацией человека, идущего по палубе в шторм, пробирался он по коридору радиокомитета. Вместо диктофона сжимал в руке учебную гранату РГД-5, зелёную, с дырочкой на донышке, абсолютно безобидную. Но Сагиду в его состоянии она казалась грозным оружием возмездия.
План был гениален в своей простоте: зайти к директору Хачиму Куфову, поздравить с праздником и высказать все обиды, а для остроты момента эффектно бросить гранату на стол. Ну или просто поставить. Как жест.
Дверь в кабинет Куфова была приоткрыта. Хачим Баширович, добрый, отзывчивый директор с проницательным взглядом, как раз изучал квартальный отчет. Увидев распахнувшуюся дверь и вошедшего корреспондента, который вместо приветствия издал гортанный звук, похожий на «Здрасте-мур-мяу», он нахмурился.
– Сагид, ты чего это? Навеселе что ли?
Сагид икнул, попытался отдать честь свободной рукой, но промахнулся и попал себе по носу.
– Хачим Баширович! – провозгласил он голосом Левитана. – С праздником тебя! С Днём Советской... тьфу, Российской... Короче, с нашим мужским днём!
Потом он высказал какие-то обиды директору.
И тут, чтобы придать моменту торжественности, Сагид со словами «А вот и подарочек!» с явным усилием, будто поднимал штангу, водрузил учебную гранату прямо на директорский стол, аккурат на годовой план по набору новостей.
Гранатка глухо стукнула и... покатилась. Прямо к кофейной чашке директора. Глаза Куфова, до этого выражавшие лишь усталость от бюрократии, расширились до размера тех самых тарелок, из которых в столовой радиокомитета давали плов. Он смотрел на предмет, который лежал на его столе, и его мозг мгновенно выдал диагноз: «Взрывоопасно. Время на размышления – ноль».
Забыв о своем высоком статусе, о седине и о том, что он директор, Хачим Баширович проявил чудеса пластики, несвойственной его внушительный комплекции, которая вмещала больше центнера мяса и жира. С нечеловеческим воплем, в котором смешались ругательства на родном кабардинском, русском и, кажется, английском, он сиганул со своего кресла под массивный рабочий стол.
Сагид, стоявший «на бровях» и наблюдавший за этой сценой в замедленной съемке, икнул от неожиданности. Он перевел взгляд на пустое кресло, откуда только что исчез директор, затем на гранату, затем на трясущийся стол, под которым что-то громко бормотало, призывая всех святых.
– Хачимчик, дорогой, – пролепетал Сагид, пытаясь сфокусироваться на столе, – ты чего? Это ж учебная! Муляж! Я ж просто пошутить...
Не дав договорить корреспонденту, из-под стола под тяжелое дыхание донёсся голос директора, полный ледяного спокойствия, которое бывает только у людей, переживших клиническую смерть:
– Сагид. Ты что с ума сошёл. Дай я тебя с балкона спущу. Без парашюта. Это тоже будет учебная шутка. До инфаркта чуть не довёл меня, сволочь.
Сагид, наконец, осознав масштаб трагедии, попытался сделать шаг назад, чтобы сбежать, но его предательские «брови» отказались держать равновесие. Он споткнулся о собственную ногу и, чтобы не упасть, схватился за большую хрустальную люстру, которая торжественно висела ещё со времён Сталина. Люстра жалобно звякнула, а вместе с ней дёрнулись нервы всего радиокомитета.
Когда Хачим Баширович, красный как варённый рак, отполз из-под стола и поправил съехавший набок галстук, в кабинете повисла звенящая тишина. Он посмотрел на гранату, потом на Сагида, который вцепился в люстру, и сказал:
– Сагид. Ты записал интервью с военкомом? Так вот. Сейчас ты у меня поедешь на военные сборы резервистов, и там, гад, будешь упражняться с гранатами....
Говорят, что в тот день Сагид моментально протрезвел и месяц не попадался на глаза директора. А Хачим Баширович ещё неделю вздрагивал, когда ему на стол что-то ставили, степлер или стакан чая. А учебную гранату с тех пор хранили в сейфе с табличкой: «Открывать только по праздникам и в отсутствие Сагида».
Знахарка
Это случилось в городе Холодный, который славился тремя вещами: вечной жарой, абрикосами и вечно пьяными мужиками у гастронома «Рассвет». Главным борцом с этим бедствием оказалась бабушка Зина – с характером бронепоезда. К бабке ездили разные люди за помощью со всей республики. Все знали, что с собой нужно привезти банку растворимого кофе. Баба Зина заговаривала кофе, который должен был пить страдающий алкоголизмом гражданин.
До выхода на пенсию Зина работала в местной заводской столовой «Котлетка». И, глядя на то, как её любимые клиенты с утра запивают селедку одеколоном, она приняла волевое решение: «Спасу, гадов, хоть тресну. На кирпичом производстве пили почти все. Такая вот патриотка оказалась Зина. Стала изучать, что да как лечат в наркологических отделениях. Выяснила, что главное советское лекарство тетурам.
Следующим утром в меню появился «Кофе бодрящий». В огромную алюминиевую турку Зина засыпала три ложки молотого зерна и… две ложки тетурама. Нет, она не мелочилась. Она искренне считала: если уж лечить, то по-ударному.
После тетурама употреблять горячительные было невозможно. Человека трясло и мутило. Поэтому в наркологических больницах алкаши старались не пить тетурам. Но бабушка Зина, может быть, придумала самое удачное применение тетурама. Она соединила медикамент с психотерапией. Алкаши-то не знали, что баба Зина в кофе мешает банальный тетурам. Они искренне верили, что баба Зина настоящая волшебница и умеет заговаривать кофе, то есть менять его обычные свойства на необычные, как Иисус менял свойства воды.
Первым подопытным стал дядя Вася – шофер автобуса, который к одиннадцати утра уже имел вид человека, пытающегося завязать шнурки на сбегающем кролике. Он хватил Зинкин кофе одним глотком.
– О! – сказал Вася и замер.
Минуту он просто сидел, неестественно выпрямившись. Затем его глаза широко раскрылись. Он резко встал, подошел к стене и приложил к ней ухо.
– Слышу, – прошептал он. – Это черви. Они точат бетон. Изнутри. Надо штопать!
Он выбежал на улицу и, размахивая ложкой, начал «штопать» трещины в асфальте картофельным пюре. Прохожие крестились.
Вторым был Петрович – вечно сонный сантехник. После Зинкиного кофе он вдруг вспомнил, что у него есть теща. И что он её любит. Он купил охапку сушёного минтая (потому что цветы дорого) и понесся через весь город кричать: «Мама! Я здесь! Я несу витамины!». Теща от неожиданности спряталась в деревянном туалете, а Петрович простоял под калиткой дома три часа, отдавая честь пролетающим голубям.
Главный алкаш района, дядя Коля, известный тем, что мог уснуть стоя в очереди, выпил две чашки – Зина решила, что ему нужна двойная доза. Эффект превзошёл все ожидания. Дядя Коля внезапно понял, что он – это реинкарнация первого секретаря Кабардино-Балкарского обкома. Он стащил с вешалки чей-то галстук, нахлобучил его на голую шею, залез на крышу «Котлетки» и начал командовать воображаемой армией рабочих:
– Слева заходим! Справа – в обход водочного отдела!
Все мужики в радиусе километра, глядя на это, вдруг резко перестали хотеть пить. Им стало страшно. Потому что если кофе делает с человеком такое, то что же будет с водкой?
Через неделю столовая опустела. Мужики пили чай и боязливо косились на турку. Зина, тогда ещё не бабка, стояла за прилавком, сияя, как начищенный самовар.
– Ну что? – спросила она, наливая очередную порцию «бодрящего» завхозу. – Вкусно?
Завхоз, который пил этот кофе тайком уже третий день, медленно выдохнул и вдруг рубанул по столу кулаком:
– Зина! Я всё понял! Я – Лев Толстой!
Он схватил меню и начал писать ручкой на обороте философский трактат о вреде бодуна.
Зинаида Степановна довольно крякнула. Она посмотрела в окно, где мужики дружно косили газон. Это были первые, так сказать, пробы пера знахарки бабы Зины.
Так в городе Холодный и появилась легенда о «Кофе Зины», который превращал алкоголиков либо в великих полководцев, либо в классиков русской литературы.
А дядя Вася до сих пор штопает асфальт. Говорят, в следующем году его хотят выдвинуть на звание «Почетный дорожный рабочий». Трезвый как стеклышко. И очень агрессивно бодрый.
Вот так и стали к бабе Зине наведываться ходоки из России. Многие из них бросили пить. Секрет же с тетурамом открылся только тогда, когда после выпитого с тетурамом кофе пациент умер. Бабу Зину таскали, таскали, но судить не стали. А вскоре она и сама предстала перед Богом. Как Он оценил её труды мы уже вряд ли узнаем. Но до сих пор много в республике мужиков, которые перестали пить после Зинкиных манипуляций с кофе и вспоминают её добрым словом.