Геннадий МИШАКОВ. НОЖИК. Рассказ

 

Геннадий МИШАКОВ

НОЖИК

Рассказ

 

Несколько дней держалась температура, и поначалу думали, что это обычная простуда. Потом под правым ухом опухла шея. Мать взяла в колхозе лошадь и повезла меня в больницу, в Барятинскую. Стояли ясные морозные дни. Мохнатая морда лошади была в инее, от неё шёл пар. Меня укутали, насколько это было возможно – поверх зимнего пальто и моей кожаной шапки, мать обвязала меня ещё своей шалью. Я покорно подчинялся, апатичный и от болезни, и от неловкости, что мать, бросив дела, вынуждена заниматься мной, как маленьким.

Я лежал в санях кулём, накрытый ещё старой вытертой овчинной шубой. Под скрип полозьев и глухой стук копыт я размышлял, какая у меня может быть болезнь. Я сомневался, что известны все болезни, и почему-то хотелось, чтоб у меня оказалась какая-то новая, ещё неизвестная.

Вот и Барятинская. Меня смущали и лошадь, и сани с сеном, и старая допотопная шуба, и мой донельзя укутанный вид – в Барятинскую, в районный центр, казалось, не стоит появляться в таком виде. Из-под края шубы я увидел, что сани свернули на обширный пустырь с коновязью и двухэтажным зданием с большими окнами. Я узнал больницу, где уже приходилось бывать.

– Пошли! – вывела меня из задумчивости мать. Она уже привязала лошадь к коновязи, положила перед ней охапку сена. Нехотя я поплёлся за матерью. Несмотря на предвкушение открытия новой болезни, я опасался, что меня могут положить.

Мать встала в очередь перед застеклённым закутком при входе с непонятным названием «регистратура». От нечего делать я разглядывал ряд жёстких фанерных стульев во всю длину коридора. Меня занимало, почему я не могу сдвинуть свой стул. Когда я заметил пару брусков, соединяющих стулья вместе, нас позвали в ярко освещённый кабинет.

Осмотр и измерение температуры длились недолго, после чего послышалось будничное – «Свинка». Я почувствовал разочарование. В нашей школе этой болезнью переболели несколько человек, даже сын директора школы. Выписывая рецепт, врач уже не проявляла ко мне никакого интереса. Радовало лишь то, что не останусь в больнице.

После скучной аптеки хозяйственный магазин ошеломил обилием интереснейших вещей, тесно заполнявших небольшое темноватое помещение. Под стеклом прилавка среди прочих мелочей я увидел складной карманный ножик. Сердце заныло от предчувствия горя или счастья. Я не мог оторвать от него взгляд. Он манил зелёными накладками под перламутр, маленькими медными заклёпками, золотым рельефным изображением памятника «100 лет А.М. Горькому», поблёскивал краешками никелированных лезвий. Таким ножиком прошлой весной щеголял Шурик Царьков – ловко срезал ивовые прутья, строгал из них палочки, а потом показал весь набор лезвий, среди которых нашлись даже маленькие ножницы. Вообще говоря, это был не вполне подходящий ножик – лезвия маленькие, не по оси ручки, но он был красив, и других ножей в витрине не было. Я стоял около ножичка и явственно представлял, как я сам также ловко срезаю прутья, делаю из них свистки – стоит лишь упросить мать! Я заранее знал все её возражения: «Зачем он тебе?», «Это для больших!», «Всё равно потеряешь!» – и заранее испытывал отчаяние. И ни за что не хотел уходить из магазина. По-видимому, болезнь и жалобные интонации сделали своё дело. Не веря в своё счастье, я зажал в ладони липкий от смазки ножик. Так и продержал его до самого дома.

Выйти летом на улицу с ножиком совсем не то, что без ножика! Я ощущал в кармане приятную тяжесть. Повстречавшийся мой сверстник и друг Толик тут же заявил: «Покажи!». Он уже видел мой ножик, но каждый раз снова требовал его предъявить. Вновь оценивающе осмотрел его, по очереди открыл все лезвия. К нам подошёл третий наш товарищ Вовка. Он был на год младше нас с Толиком, мы-то уже закончили первый класс. Его плечо оттягивала большая плетушка – мать послала нарвать для свиней крапивы. Рыжие вихры Вовки торчали во все стороны, а веснушчатое лицо лукаво улыбалось. Цыпки уже успели покрыть его босые ноги. Я отвёл взгляд, всё ещё чувствуя вину за драку зимой.

Мы возились на льду ручья. Мне показалось, что Вовка толкнул меня слишком сильно. В запале я двинул его в скулу. На снег вместе с зелёной соплёй упал и его окровавленный зуб. Гримаса боли и удивления отразилась на лице Вовки. Всё же он не заплакал, сидел мешком и озадаченно щупал пустое место у себя во рту. Рот его тоже был окровавлен. Я испугался крови и непоправимости содеянного. К страху примешивалась острая жалость к товарищу. К тому же года два назад грозой убило его отца, колхозного пастуха, и я слышал, как однажды в его адрес бросили зло и несправедливо: «Безотцовщина!».

– Ты не уходи! Ты подожди! Я сейчас! – бросился я на горку, к раскрытым дверям магазина, где работала моя мать.

Поднырнул под прилавок, краснея и сбиваясь, заявил, что хочу «мырмылада» и пряников – три штуки. Лицо матери посуровело, она почуяла неладное. В магазине были люди, и мать лишь мотнула головой, что я воспринял как разрешение.

Мармелад упаковывался в плоские деревянные ящички. На белой хрустящей бумаге плотно, один к одному, посыпанные сахарным песком, лежали гофрированные полупрозрачные плиточки, склеенные из симметрично расположенных разноцветных слоёв – красного, жёлтого, зелёного. Кроме сладости мармелад наполнял рот вкусом каких-то неведомых фруктов. Я отщипнул сантиметров пять мармелада, сунул в карман три мятных пряника, и так же опрометью понёсся под горку.

Вовка удивился мармеладу, но принял его с большим удовольствием. Когда он неторопливо, словно проверяя рот после операции, съел мармелад, я протянул ему пряник. «Ого!» – он весело посмотрел на меня и на Толика. У меня отлегло от сердца. Второй пряник я дал Толику, третий тут же съел сам. Инцидент был исчерпан, но в глазах Вовки, мне казалось, всё ещё сидела какая-то насмешинка.

– Вчера за могильником витютня видел, – подойдя, похвастался Вовка. – Прямо надо мной пролетел! Во такой!

Он был заядлый рыбак и следопыт. По моему ножику он лишь скользнул взглядом, даже не попросив его подержать.

– Давай в ножички! – предложил Толик.

В то лето в ножички играли даже девочки – втайне от ребят. Уж не знаю, где они брали ножики!

Мы нашли полянку между домами с недавно скошенной травой.

– Твой ножик – ты и начинай! – сказал Толик.

Я уверенно проделал начальные упражнения – пять раз подряд пустил нож из полусжатой ладони, затем с раскрытой, затем с мизинца и указательного – «вилочка», с кулака – «рюмочка». Срезался на «бычьих яйцах» – нож нужно было взять за самый кончик лезвия, сделать несколько круговых движений и вонзить в землю. У Толика не вышли «зубки» – бросок, когда кончик лезвия держат в зубах. Вовка, взяв ножик, иронически протянул:

– Ну, свинорез!

Играл он как бы не всерьёз, ходы делал не спеша, словно чтобы подольше подержать нож в руках.

– Давай сначала! – услышали мы над собой энергичный голос Шурика Царькова.

Вместе с ним подошли Гена и Сергей Черновы, двоюродные братья. Гена был старше меня на год, а Шурик и Сергей – были «большие», старше лет на пять-шесть. Однако, в играх никаких скидок на возраст не делалось.

– Канаемся! – Шурик за нижний конец держал длинную палку и все по очереди, ладонь к ладони, взбираясь всё выше, стали её обхватывать. Верхушка палки – крышечка – досталась Сергею, что означало, ему начинать игру.

Мы сели вкруг. Сергей не без хвастовства достал свой нож в виде лисы с распущенным хвостом. Я обрадовался, что теперь мой новенький ножик может спокойно лежать в кармане. Сергей сразу дошёл почти до конца, его нож дал осечку лишь при броске за спину. Нож поднял сидящий справа от него Гена, но Шурик замотал головой:

– По солнышку! По солнышку! Как солнышко ходит! – и взял у Гены нож. Тот почему-то сконфузился, и когда до него дошла очередь начал торопиться, потеряв ход почти в самом начале.

Первым закончил игру Шурик. Похохатывая, достал свой ножик и начал выстругивать колышек. Я заметил, что ножик у него уже другой, не тот, что был в прошлом году. Последними оставались Гена и Толик. Гена раскраснелся, горячился, Толик же был сосредоточен. «Всё-о!» – радостно заорал он. Шурик, сосчитав игроков, приложил уже готовую заострённую палочку поперёк ладони и отмерил длину в шесть пальцев.

Не так-то легко попасть по колышку палкой! Сергей Чернов умел загнать его в землю с одного удара, что показывал много раз, но сейчас явно бил вполсилы. Я лишь покривил колышек. Когда очередь дошла до Шурика, колышек возвышался над землёй на целых два пальца. Шурик, всё так же похохатывая, картинно поплевал на ладони, потёр их, поднял палку, бросил взгляд на Гену. Глухой удар о землю – и от колышка не осталось и следа. Раздался вопль восхищения и предвкушения мук проигравшего. На шум подошёл Костик, мы играли рядом с его огородом.

Гена, часто моргая, как загипнотизированный, словно не веря в предстоящее, приблизился к вмятине на месте колышка. Он попробовал нащупать его, Шурик тут же закричал:

– Без рук! Без рук!

Гена был не из тех, кто хитрит или увиливает. К тому же, откажись кто-нибудь вытаскивать кол – он был бы надолго обречён на насмешки и остракизм. Упираясь носом в луговину, заходя то с одной стороны, то с другой, тяжело дыша, Гена изо всех сил пытался ухватить колышек. И, раскрасневшись ещё больше, под гогот товарищей стал выгрызать землю вокруг. Громче всех гоготал Шурик. Проходившая мимо Пронюшка остановилась.

– Яйцы уже сядые, а всё с маленькими! – язвительно проворчала она в адрес длинного и шумного Шурика.

Это вызвало новый приступ хохота. Костик сзади стал на коленки, и, пригнув голову, деловито заглянул Пронюшке под юбку. Некоторые от гогота повалились на траву. Отплёвываясь, смеялся и Гена – решительным рывком он выкусил здоровенный ком земли вместе со злополучным колом.

Вокруг нас собралась разновозрастная ребятня.

– Пошли в войну! – предложил кто-то из старших.

– В войну! В войну! – послышались одобрительные возгласы, и все устремились под горку к бане, излюбленному месту игры в войну.

Когда собиралась большая компания, играть было особенно интересно – один пробирался в тыл противнику по какой-нибудь канаве, другой умудрялся забраться на крышу, третий подкрадывался по крапиве. Я ринулся вместе со всеми, как вдруг почувствовал убийственную пустоту в кармане. Всё во мне похолодело. Я вновь и вновь выворачивал карманы, не веря своим глазам – ведь был, был ножик!

– Ты что, Гиндос? – заорал убежавший вперёд Толик.

– Ножик… – выдавил я сквозь слёзы. – Ножик потерял!

Толик вернулся, и мы шаг за шагом стали осматривать поляну. Она была совсем небольшая, с короткой травой, и было непонятно, куда здесь мог деться ножик? Ведь если бы его кто-то нашёл, не мог же он не отдать его мне? Ведь все знали мой ножик!

Неожиданно вернулся Вовка, за собой он волочил корзину с крапивой. «

– Потерял! – произнёс он с весёлым укором, как бы говоря: «Эх ты!».

Втроём мы ещё раз прочесали поляну, заглянули даже в кучки крапивы на краю. Я еле сдерживался, чтобы не расплакаться в голос.

– Значит, потерял? – ещё раз произнёс Вовка, как бы оценивая меру моего горя и решаясь на что-то.

Я промолчал, слёзы душили меня. Вовка подхватил свою корзину и неспешно направился к дому. Толик побежал к бане. Я ещё раз обыскал поляну и убитый горем поплёлся домой.

Стараясь, чтоб никто не видел, я ещё несколько дней вновь и вновь обыскивал поляну, живо представляя счастливый миг, когда ножик вдруг блеснёт у меня под ногами. Возвращался с горьким осадком безнадёжности. Я отравлял себе жизнь воспоминаниями о том, какой красивый был ножик и что зря берёг его, избегая лишний раз пустить в дело.

Даже в середине лета я тяжело вздыхал, вспоминая потерю. Выйдя однажды из дома, увидел, что ко мне спешит Толик. Край его рубаки выбился из штанов. По лицу было видно – несёт важную весть.

– Знаешь, кто нашёл твой ножик? – нетерпеливо начал он издали.

Сердце моё ёкнуло, хотя я ничего не понимал – как можно найти после того, как поляна была обыскана столько раз?

– Знаешь, у кого твой ножик? – тараторил Толик. – У Вовки!

– У Вовки? – удивился я, вспомнив, как он помогал искать.

– У Вовки! Он сам сказал!

Я окончательно был сбит с толку.

– Пошли, он сам расскажет! Он хочет его отдать!

В каком-то тумане шёл я за Толиком. Вовку мы встретили на полдороге – снисходительно улыбаясь, он размеренно двигался навстречу. Вовка без лишних слов протянул мне ножик.

– Я его сразу нашёл, положил под траву в плетушку! – сообщил он с интонацией человека, который, в отличие от некоторых, умеет ценить хорошие вещи.

– Да-а? – только и смог произнести я. Мне расхотелось спрашивать, почему он не отдал сразу.

Со сложными чувствами держал я в руках неожиданную находку и почему-то не чувствовал радости. Скорее чувствовал угрызение, будто забираю у Вовки не свой, а его ножик. Мелькнула мысль, что он тоже мог мечтать о таком ножике… Как хорошо было бы на душе, как выиграл бы мой рассказ, если бы я сказал тогда: «Оставь его себе – дарю!». Но я не сделал этого. Ножик мне было жалко…

– Тобик! Тобик! – переключился Вовка на щенка, который вился у его ног.

– Ну что, в ножички? – предложил Толик.