Александр БАЛТИН 
Александр БАЛТИН
РОЗАНОВ НЕ ЗАХОТЕЛ БЫ СЮДА ВЕРНУТЬСЯ…
Рассказ
Врывается, рассекая центральную пустота вагона столь решительно, будто торопится в офис, который и размещается тут, в электричке, следующей в Загорск…
В Сергиев Посад, да, но советское далёко подбрасывает другое название, хотя ему, сидящему у окна Саше, выходить в Радонеже, который не представляет совершенно.
За ним – ворвавшимся словно на работу, медленно входит ничем не примечательная тётка: с лицом каким-то пыльным и строгим, а на следующей остановке покажется некто – с печёно-тёртым, матёрым лицом, и попробует на другой станции убежать от контролёра, что ему удастся: вот идёт себе бандитской развалкой за гладким блеском стекла.
Но названия станций объявляют так тихо: слоистый шелест едва удаётся разобрать, и Саша, не знающий пути, вечно закрученный вариантами внутренних вибраций, звонит Игорю, с которым и должны встретиться на Радонеже, тот ориентировал по времени, подсказав: «Да и названия смотри…».
Обратился к соседу: толстоватому, бритому мужичку с просвечивающей татарской бородкой, но тот отвечал… невнятнее голоса, шелестящего станциями, и когда время стало подходить, Саша, обеспокоенный, пересел на скамью к тётке напротив, с тележкой на колёсиках. Это была одна из тех обстоятельных тёток, что всегда знают ответы на бытовые вопросы.
– Я вам скажу, – ответила равнодушно. – Я выйду сама на остановку раньше.
– Спасибо! – улыбнулся Саша.
Ничего примечательного за окнами не видно.
Мелькают леса, дачные массивы протекают, и за многими станциями – свалки: арматура, обломки чего-то, нечто колесатое, будто разорванные сущности былого: точно жизнь переламывается в самом центре, громоздясь такими деталями, что лучше бы и не громоздилась.
Бабки входят с цветами, свертками, кульками, корзинами, затянутыми сетчатой марлей или тряпицами; бабки, вросшие в огородные свои труды корнями, которых нет…
Электричка подбегает к платформе: похожей на многочисленные такие, когда едешь в Калугу, а туда Саша ездил постоянно – раньше: много родни, и мама оттуда, и жена, только мамы больше нет, и город, словно затканный трауром, стал совсем иным.
Игорь появится чуть позже: едет из-под Александрова, где живёт лето в домушке тёщи. А оно сгорает опять – лето: август висит на огненном волоске жары, переходящей в тепло, затем морщинящий чело дождём, а зонт забыл взять.
Унылая платформа, вообще: словно запечатанная, а не закрытая билетная касса, автоматы для талонов, мама с двумя одинаковыми девочками.
Электричку ожидают обречённо.
Вот накатывает – драконом из восточной сказки.
Игорь окликнет весело:
– Ну что, – спросит, протягивая руку, – страшно было?
Это Сашина специфика – излишняя нервозность, когда накручивается всё на незримую бобину, и она раздавит сейчас, неподъёмная, внутренний состав, обычно именуемый душою.
– Конечно! Еле на Маленковской прошёл, не мог понять, куда и каким концом билет совать…
Ход между домами, разной степени комфортности, дачный посёлок, в общем, отличный от советских вариантов, хотя и живут тут с советских времён.
Края лесные наводят на вопросы о грибах: нравилось собирать в детстве, с калужской роднёй.
– Набрал лисичек на жарёху, – ответит Игорь. – Белых два червивых попалось.
– Ну, сушь.
– Да. Вообще, посёлок академиков это. Чем больше академик, тем больше дом.
– Вестимо, чем крупнее политик, тем крупнее у него и бюст. Ой, смотри: живая, или игрушка?
На довольно острой штакетине – рыжеет белочка, свесив сероватый хвост.
– Живая, живая. Будешь снимать?
– Не, не люблю…
– Я сниму.
– Да не – это игрушка. Из дерева вырезана.
Но – ближе подойдя – видно становится: зверёк.
Развернувшись, спугнули! – белка бежит по штакетинам, изящно мелькают когтистые лапки.
Игорь показывает Саше фото зверька.
– Она орех ухватила – видишь?
Орех толсто торчит из маленькой пасти.
Вообще цель их – место, где находился дачный дом Юрия Казакова.
Дачи нет давно, участок продан, в музее никто не заинтересован, но Игорь хотел поговорить с…
– Церковь же участок выкупила. С отцом Алипием я говорил.
– Ну зачем им такая табличка, слушай?
– Да так. Поговорить для очистки совести.
Дома вырастают – в два-три этажа, размах тут велик, колонны и балконы, всякие архитектурные финтифлюшки, игра фантазий и денежных возможностей, очевидное излишество трёхэтажных особняков.
Несколько раз сворачивают не туда, потом – подъём, крутой довольно, дальше спуск.
Деревянные мостки дрожат.
Палевая, крупная собака стоит на них; пожилая краснолицая хозяйка сидит у источника.
– Ух, хорошо! – Игорь умывается.
Прозрачно сияя, течёт из трубочки вода.
Разнокалиберные камни под ней видны с кристальной отчётливостью.
Живой водяной холод Саша ощутит, когда будет пить, а бутылки, полуопустошённые, думают наполнить на обратном пути.
…Не представляя, как их завертит.
Дорога, делая разные витки и предлагая различные строенья («Маленький академик какой-то!» – шутит Игорь, показывая на соответствующий домик), – выводит к церковному пространству.
Церковь компактна, пылают цветники, другие строения идут, и посреди участка квадратно темнеет фундамент.
Машина у врат, и шофер, сидящий в ней, – пожилой, бородат.
– Закрыто, конечно, – говорит Игорь, подходя к воротам.
– А вы что хотели? – раздаётся из недр машины.
Игорь отвечает неожиданно:
– А вы простите, кто такой?
– Церковь закрыта. Только в пятницу служба будет.
– Здесь, видите ли, был дом большого русского писателя Юрия Казакова. Хотели поговорить с настоятелем, нельзя ли разместить табличку?
– Он не совсем здоров. Вы знакомы? Позвоните ему. – Человек не выходит из машины, добавляя потом: – Я шофёр.
– Я знаком. Но телефона нет.
Шофёр, оказывающийся Виктором, всё же открывает ворота, проходят втроём.
Цветники горят.
Сочно пахнут флоксы.
Саша вспоминает, как в детстве, срывая цветки, вытягивали из них лёгкую сладость.
Игорь говорит с Виктором, на руке которого синеет наколка, тот, сказав, что ни от какого писателя ничего тут не осталось, всё же даёт телефон Алипия…
Дверь в одно из строений распахнута: темнота глядит оттуда, не вылезает, привлечённая ароматами цветов.
Церковь смотрится строго и пестро одновременно.
Виктор расскажет, как добраться до Сергиева Посада, и двинутся, переводя словесный маршрут в реальность…
– Рукопожатие-то у него свинцовое. Ударом – быка валить.
– Из бандитов и есть, поди…
– Посад весь поделен: попы и бандиты. Только часто это одно и тоже. Или очень похоже…
Льются ленты асфальта, машины, изредка становящиеся персонажами не сочинённых рассказов, проносятся.
Потом едут на маршрутке, комфортной довольно (водила с воловьим загривком), Игорь вытягивает из памяти истории, связанные с работой в журналах, где она, работа эта, после раскардаша девяностых больше напоминала тотальное, циничное зарабатывание, снося головы денежными возможностями.
Хотьково длится долго, разными закрутами пути не слишком-то поражая.
– Как будто по Калуге едешь, – говорит Саша, вертя в пальцах пачку сигарет: хочется закурить. – Вся провинция похожа.
Лентами же издалека засияет пёстрый каменный сгусток – Лавра.
Не пойдут.
Ибо интересовал домик Василия Розанова: запущенный совсем, но памятная дощечка висит – между окнами.
Контрастно смотрится город: новые дома соседствуют со старыми плечом к плечу; иные – первый этаж отделан, второй – весь в ржавчине времён; много отелей, и в окне одного сидит торжественный, как царь, кот.
Абсолютно чёрный: отсюда не видно, как мерцают торчмя поставленные зрачки, вбирая мир.
Игорь фотографирует.
– А куда фото девать? – интересуется Саша, всегда ощущавший, как фотографии снимают с объекта незримую микроплёнку жизни.
– Можно на Дзен что-то отправить. Ещё на фото.ру у меня страничка есть…
Странички жизни, перебираемые незримыми пальцами, как чётки.
Напротив красиво отделанного отеля – мёртвая развалюха дома, и забор, выгнутый на улицу – словно брюхо с выпущенными кишками.
Наконец, купив бутылку итальянского красного, выходят к домику, где последние годы маялся философ.
Или писатель?
Жанр его смешан, не определить.
– Слушай, а как бутылку открывать?
– Ну что ты, думаешь – я не позаботился об этом?
Домик.
Флигель, грязно и уродливо вросший в землю, безжизненность, мерцающая в окнах.
Ощущение безнадёжности и тяжести, маленький двор так захламлён, будто реестры хлама представляет.
Они сядут на пакетах у пруда, Саша вытащит бутерброды, Игорь ловко откроет бутылку, достанет стаканчики, и польётся чудом итальянское вино – рубиновая живая влага; польётся, согревая и пьяня.
О кино начнут, оба киноманы: о кино, что недавно пересматривал Саша: страшно до жути, но как великолепно исполнено. «Три шага в бреду» совершать не стоит, особенно учитывая лютую картёжную игру красавца и красавицы, а с «Широко закрытыми глазами» мир вообще не надо воспринимать, не говоря – рисковать попусту; затем кино и жизнь переплетутся волокнами, потом и литература подоспеет, с которой всё давно безнадёжно.
Кому она нужна?
Розанов не присоединится к ним.
…Дом был занят бомжами, сейчас пуст, вероятно; во дворе несёт нечистотами, кукла с оторванной головой засыпана очистками едовой чепухи, и Розанову не захочется сюда вернуться.
Пруд, чьи берега застланы камышами, серовато блестит.
А на обратном пути, на станции, накроет ливень: Игорю – раньше на электричку, Саше ещё маяться полчаса, ожидая своей…
Одиноко становится.
Мама дома не ждёт.
Она очень давно не ждёт, больше четырёх лет, но привыкнуть к этому невозможно.
А ливень хлещет штормовой, ярый, холодный, блестят, слепя, клочья слюды, вороха битого стекла валятся, люди, превращённые в пенные тени, мелькают, всё перевёрнуто, и Саша, думая, что день получился интересным, едва ли забудет под ливневый аккомпанемент, что жизнь не особенно удалась.