Геннадий КРАСНИКОВ. Я СЛЫШУ ЭТОТ ГУЛ В МОЕЙ КРОВИ… Поэзия

 

Геннадий КРАСНИКОВ

Я СЛЫШУ ЭТОТ ГУЛ В МОЕЙ КРОВИ…

 

* * *

Я не забыл седые ковыли,

Прозрачные Урала перекаты,

И как метели в январе мели,

Срывая с клубов звонкие плакаты.

 

Всклёк беркута в названии Максай

Перемешался с посвистом позёмки,

Но как его теперь ни величай –

Там больше нет уже того посёлка,

 

Где с древнею тоскою кочевой

Под окнами бараков неуклюжих

Швырялся ветер пылью и степной

Угрюмою колючкою верблюжьей.

 

Врывались вёсны аховые к нам,

Мы рассыпались густо по полянам

И вслед махали тихим поездам

Букетиками красными тюльпанов.

 

А приходил черёмухи черёд –

Пьянило всех, кружило и качало,

Как будто и природа свой завод,

Свой белый дым на время запускала.

 

И хоть прошло уже немало лет,

И растворился в городе посёлок,

Сомкнёшь глаза – и
                              мчится пострелёнок

По улицам, которых больше нет.

 

И дверь, которой больше не открыть,

Он распахнёт, и он не удивится –

Как мама молода.
                                   Попросит пить…

Но той водой не сможет он напиться.

 

* * *

Марии Черняхович (тёте Маше) –
       святой женщине из моего детства

В тех садах, в тех домах и глухих коридорах,

в тех уральских бараках (поклонимся им!),

где в раздорах и драках взрывались, как порох,

где смеялись и пели, где был ты своим…

Где смеялись, а песни слезами кончались,

в том немыслимом, послевоенном, году,

где за бедным столом всем двором умещались,

где вся жизнь проходила у всех на виду.

В той забытой стране, в том году небогатом,

всюду был ты своим, отрок света и тьмы,

в той забытой стране под безбожным плакатом

Бог тебя уберёг от сумы и тюрьмы…

А теперь золотят купола и столицы,

но людей разделили лукавой межой,

в незнакомой стране незнакомые лица,

где железные двери, где всем ты чужой.

 

* * *

На уральскую землю однажды ступи:

посмотри, как врываются в город бураны,

как стучатся метели в оконные рамы –

и тогда ты поймёшь, что живём мы в степи.

 

Не найдёшь ты просторов таких никогда –

в них нетрудно пропасть, утонуть, затеряться!..

Я люблю в этот край, в эту степь возвращаться,

я люблю этот путь бесконечный сюда!..

 

Лень свою просвещённую сбрось, пристыди,

посмотри, сколько летом за городом – неба,

сколько здесь караваев грядущего хлеба –

и тогда ты поймёшь, что живём мы в степи.

 

На ладони полынь разотри и вдохни –

в горечь давних времён погружаясь всё глубже,

видишь – ветер гоняет колючку верблюжью,

сколько долгих веков в этой гонке они!

 

На Европу и Азию нас не дели...

Здесь всё дышит ковыльной спокойною Русью,

сделал шаг – и уже с азиатскою грустью

видишь те же кругом – ковыли, ковыли...

 

И когда ты опять заскучаешь со мной:

слишком долго молчу и люблю я угрюмо,

слишком я сторонюсь многолюдного шума –

вот когда ты поймёшь: человек я – степной...

 

РЕМОНТ

Давай с тобой нагасим, мама, извести,

добавим синьки,
                                 стул – верхом на стол!

Останется тряпьё на кухню вынести

да выстелить многотиражкой пол.

 

Да на балкон – от книжек и до валенок –

снесём вещички. Запахнём плащом.

И комната, как человек в предбаннике,

предстанет вдруг неловко нагишом...

 

И мне покажется, пока хлопочется,

отъезд мой скорый – он из небылиц!

И только знаешь ты, что одиночества –

не забелить ничем,
                                     не забелить...

  

ВСТРЕЧА

Матушка-матушка!
                                 Всё не представишь,

всё не поверишь: в сборе ль семья?..

Вот и опять ты окурки считаешь –

много ли за ночь выкурил я.

 

Милая!
                 Да я и сам не представлю,

и не пойму в сигаретном дыму –

как я одну тебя снова оставлю,

да и куда мне идти – не пойму.

 

Лечь на заре, ничего не решивши,

и, замирая, нежно следить,

как ты на кухне ходишь чуть слышно –

только бы гостя не разбудить!..

 

Мучаюсь, нежностью той потрясённый –

долго ли будет так у людей:

зимы – без снега. Вёсны – без солнца.

Лето – без вёдра. Мать – без детей?

 

Ты не печалься. Я ещё дома!..

Ты позабудь, что разлуки – длинны.

Я привезу тебе сетку лимонов

да ещё тюбик от седины...

 

МАМЕ

По-детски упрямо пытаюсь –

просить, умолять, убеждать.

Руками за время хватаясь,

чтоб годы твои удержать.

 

Снежинки дыханием плавя,

бросаюсь в метель и мороз,

чтоб это холодное пламя

твоих не коснулось волос.

 

Хоть всё испытал я и видел,

но, мрачные мысли гоня,

скажу, что никто не обидел,

не предал, не тронул меня.

 

Все беды презрел, все напасти,

чтоб душу не мучить твою,

стал злее бороться за счастье,

в обиду себя не даю!

 

Тоске предаваться не смею,

чтоб ею не ранить, любя...

И даже молитвой своею

боюсь потревожить тебя...

 

* * *

                                Евгению Евтушенко

Сын уборщицы, в интеллигенты

в туфлях, сбитых нá бок, выхожу...

Цвет лица приобретаю бледный,

и плевком окурков не гашу.

 

А случится – карта моя бита,

я несу тоску в себе, как срам, –

по знакомым точкам Общепита,

для примера, скажем, в ресторан.

 

Спорю о первичном и вторичном,

но, признаться (всё же!), за столом –

лучше под севрюжку и горчичку

разбираюсь в первом и втором.

 

Я кладу платок в карман нагрудный,

на индийский фильм я не бегу,

от гитар отламываю струны

в тесном подпевающем кругу...

 

Но, как в детстве, в окна полнолунье –

вставит белый ватман. Не уснёшь.

Затоскуешь.
                 Чиркнешь спичкой.
                                                Сплюнешь.

Да ещё подошвой разотрёшь!..

 

* * *

Только вьюга меня провожала.

Ни зазноба, ни мать, ни жена.

Белой дымкой меня обнимала,

за вагоном бежала она!..

 

Забегала вперед... И опять я –

видел: нрав её – неукротим!

И казалось мне – снова в объятья

мы навстречу друг другу летим.

 

Вьюга, вьюга!..
                        Ты даже не знаешь,

завывая, слепя, леденя,

как ты душу мою согреваешь,

как от грусти спасаешь меня!..

 

Света белого в окнах не видно,

только степи, да вьюга кругом!..

И заплакать, пожалуй, не стыдно,

тихо вспомнив оставленный дом...

 

ПРОВИНЦИЯ

Не нам скрывать: откуда мы и кто мы!..

Пусть мы – провинция перед столицей.

Грешно чуждаться собственного дома,

как будто старой матери стыдиться!

 

Москва объятий нам не раскрывала.

В ней с первых встреч
                   мы помним – непреклонность,

и в тесноте Казанского вокзала

такую многолюдную бездомность!..

 

И что нас гонит из родного края!

Не только же отчаянная юность?

В гранит столичный медленно врастая,

ты посмотри –
                             на что мы замахнулись!

 

И ничего не надо. Знать бы только,

что Родине своей ещё нужны мы,

и потому не страшно нам нисколько

наивными казаться и смешными.

 

Вы, мальчики московские, чем лучше

живётся вам, и легче, и счастливей,

тем больше мы горды уральской глушью,

тем горше без неё и сиротливей.

 

Работе мы и нежности учились

в своей Сибири, на своих Уралах,

и только после твёрдо убедились:

стоят столицы на провинциалах!

 

По той причине помнить нам не худо:

к Москве любовь огромна у России

ещё и потому, что мы оттуда,

из глубины – сыны её родные!..

 

* * *

Люблю натруженность рабочих рук,

усталого крестьянина молчанье,

и этот вечный неразрывный круг,

где честный хлеб с рожденья до скончанья.

 

Я эти руки видел с детских лет –

тяжёлые, похожие на землю,

похожие на грубый чёрный хлеб,

на трудный путь, который я приемлю.

 

Покуда праздный мир летит в разгул,

в руках уставших – жизни продолженье,

в их тёмных жилах не смолкает гул

не утихающего напряженья.

 

Я слышу этот гул в моей крови,

всегда, за веком век и год за годом,

он мне напоминает: мы – свои,

и помни – кто ты и откуда родом!..

15-26.06.2021

 

УРАЛ. ДЕТСТВО

                                А.И. Коноваловой

Вспомнилось летящее

детство моё –

по снегу блестящему,

как остриё.

 

Шапка надвинута.

Эй, не упади!

Ничего не видно,

что – впереди?

 

Ни годов, ни горечи

нет за спиной,

кажется горочка –

большой горой!

 

Думал – разгонишься

и – айда!

И – не остановишься

никогда...

 

Над землёю зимние

птицы летят,

в голубом инее

леса стоят.

 

И река вроде бы

из стекла,

и чиста Родина,

и светла!..

 

* * *

                          Вл. Трунченко

Я никогда не позабуду

кино пятидесятых лет,

из примитивных кинобудок

почти волшебный шорох лент.

В нелёгкий мир послевоенный,

как будто солнце из-за туч,

пробился необыкновенный

голубовато-дымный луч.

Он в полутёмном кинозале

над головами плыл, клубясь,

и люди горе забывали,

волнуясь, плача и смеясь.

Многозначительности ложной

экран тогда ещё не знал,

любою выдумкой несложной,

о, как он души потрясал!..

Как будто людям было мало

своих страданий, тягот, слёз,

так нет –
                    здесь плакали, бывало,

и над «Бродягою» всерьёз.

А тот, кого изображали

творцом истории самой,

сидел после работы в зале

усталый, праздничный, смурной.

Ремесленник в ушанке серой,

в «москвичке» модной – фронтовик,

и женщины в дешевых серьгах,

и в чёрном кителе старик,

в жакете плюшевом – старуха,

девчонка с плойкою...
                                        Здесь все...

Здесь чувствуешь единство духа –

«Перцовки», «Шипра»,
                                         монпансье...

Забудь, механик, про усталость,

давай смелей кино крутить,

ты можешь молодость и старость,

и жизнь, и гибель повторить!

Начнёт клубиться луч нестойкий,

колеблющийся, дымный свет,

и вновь вернётся привкус горький

тех трудных и прекрасных лет.

 

* * *

Моему учителю в новотроицкой ШРМ №1,
       фронтовику В.Л. Куликовскому

Век движения!
                               Волей твоей –

среди наших железных усердий

отставать от других скоростей

начинает движение сердца.

А оно ведь когда-то влекло

нас друг к другу. По первому зову.

На душе становилось светло

от негромкого доброго слова.

В том была немудрящая суть,

но любому полезная веку:

наша жизнь на земле – только путь,

только путь –
                            к человеку.

 

* * *

Отчего на душе неспокойно?

Я с тревогой заметил давно,

что темнее старинной иконы

в нашем доме ночное окно.

 

Как сияло оно, как светилось,

и в разлуке увидишь – горит!..

«Мама, что же такое случилось?..».

«Ничего, ничего...» – говорит.

 

«Просто в сумерках долгие вёрсты

и дороги – не так уж длинны,

сквозь стекло мне холодные звёзды

и большие столицы видны...

 

Я стою у окошка без света,

расшумелся декабрь – не уснуть!

Будто хочет порывами ветра

неподвижное время столкнуть...».

 

Что-то мама ещё объясняет

в одиночестве горьком своём...

«Вот вернёшься – и вновь засияет

Тёплым светом родительский дом...».

 

Но пока она без осуждений

тихо смотрит – и смерть не страшна!

Встану, грешный, пред ней на колени

у родного, святого окна.

 

* * *

                       А.Тепляшину

Что ж ты приуныл?

Друг мой, не журись!..

Или ты забыл,

где мы родились?

 

Эта красота

тихая, как стон,

эта пустота

с четырёх сторон.

 

Плачет соловей

во сыром бору,

на земле своей

мы не ко двору!

 

Пьют, кому не лень,

мутное вино,

в комнате весь день

от дождя темно...

 

И цветов букет

вянет на окне.

И пророка нет

в собственной стране.

 

Не найдёт родня

след наш песке,

слышишь ли меня,

брат мой по тоске?

 

Даже если вновь

не видать ни зги –

не предай любовь,

не пропей мозги!..

 

...Что ж ты приуныл?

Полно горевать!

Или ты забыл,

где нам умирать?

15.9.96