Виктор ПЛОТНИКОВ. ОКТЯБРЬ 1993 ГОДА. Отрывок из романа

 

Виктор ПЛОТНИКОВ

ОКТЯБРЬ 1993 ГОДА

Отрывок из романа

 

Белову досталось верхнее боковое место в конце вагона. Женщина отстала в середине и оттуда доносились недовольные голоса и стук распихиваемых чемоданов. Михаил присел на краешек разобранной нижней полки. Из-под одеяла высунулась голова сухонького старичка, сонно взглянула на нового пассажира и скрылась под лязганье вагона. Состав дёрнулся и стал набирать ход. Станция поплыла перед глазами. Вскоре за окном замелькали деревья, и в вагоне сделалось сумрачно. Иногда раскрывалось широкое пространство, и вдали синел горизонт. Прямо перед окнами скользили телеграфные столбы. Резко возносилась насыпь, и вагон, казалось, проваливался вниз. Раскачивался на повороте, разгоняясь, набирал силу и мощь, превращаясь в единое железное существо, уносящее в неизвестность притаившихся в его утробе людей. И снова Белов испытал радостное чувство, ещё незнакомое, но переполнявшее его; похожее на странное счастье вырвавшегося из тьмы человека, даже не его, а души, стеснённой невидимыми стенами, вдруг сделавшимися напрочь не существующими для неё, и она выпорхнула на свободу, увлекая за собой человека. Вперёд и ввысь, туда, где он разгадает тайну жизни и смерти, тайну двух необозримых миров, и схлестнётся с неведомым злом. И страшной будет сеча!

На мгновение отвлёкшись от мыслей, Белов бездумно смотрел на убегающие за окном тёмные перелески. Размытые тени сидевших в купе застыли на оконном стекле, а позади проплывали такие же неясные облака и слабо мерцающие звёзды. И с ними всё уносилось в прошлое: и звуки, и придорожные посадки, и всё, всё, всё…

Говор затихал. Голоса то глохли, то пробуждались, смешивались со стуком колёс, и вновь дробились, доносясь отдельными словами, не связанными друг с другом. В купе напротив, придвинувшись к краю верхней полки, подоткнув подушку кулаком, внимательно вглядывалась в надвигающуюся ночь молодая девушка. Туго сплетённая коса сползла книзу, манила вздрагивающим распушённым кончиком.

Стучали колёса. Мчался поезд, увлекая за собой взвихрённый воздух. Освещённая вереница вагонов, казалось, летела над землёй, втягивая в себя остатки сумерек, оставляя за собой сплошную темь. Всё кипело и бурлило вокруг состава, разрезавшего пространство своим прожектором. Но тихо внутри, спят люди, не слышат гула разгулявшейся стихии. Спят люди, порождая своим сном пустоту. Отгородились от мира. Ничего для них нет. Мёртвая пустота, в которой нет ни жизни, ни смерти. Даже Слова, которое произнёс Бог. Покойно им. А за окном ревёт ветер, глухо стонет земля под многотонной силой. Несётся поезд в бездонную черноту, не видно неба. Вот-вот провалится в бездну, лишь одинокий луч плещется, пытается пронзить непроглядное. Летит рукотворная сила навстречу другой – нездешней; разрастаются, как две тучи расширяются от земли до небесной тверди. Вот-вот сшибутся насмерть.

Во сне Белова такая же чернь, страшно ему, хочется из черноты вырваться. Но вот колыхнулась чернота и темнотой сделалась. Заструилась темнота, раздвинулась. В глубине свет прояснился и брызгами просеялся. Засияли капельки разноцветными камешками, как планеты в ряд выстроились, под невидимой рукой в движение пришли. Рванулся Михаил навстречу, за черту вышагнул, и услышал музыку дивной красоты. Свершилось: соединились миры в одно целое.

А чернота набухает, что-то зреет в её бездонности. Играет невидимый музыкант, равновесит рождённое и не рождённое, крепко держит нити управления миром. Смотрит Белов, как в глубине, вместе со светом, подобие человека проявляется: лицо смуглое, глаза выпуклые умом светятся, лёгкий румянец на щеках. Станом гибок и прям. Тянет руки, хочет клавиши планет перебирать, свою мелодию создавать, нити управления миром взять. Заблестели глаза, огнемутными сделались, лицо сморщинилось, застыл взгляд. И вот уже в руках не нити тонкие, а вожжи крепкие. А вместо музыки кошачий оргазм. Ахнуло небо, и содрогнулся космос от хохота. От того гогота перевернулся мир – неведомое вышло из черноты. Сшибло Белова с ног, летит, кувыркается. Видит, как фигура с обрывками вожжей вверх-тормашками в темноту уносится.

Упал Белов. Огляделся, стоит среди дремучего леса, скалистых гор. Перед ним исполинский гроб каменный. Внутри богатырь постанывает, пытается крышку сдвинуть. Михаил подошёл, плечом надавил. Тужатся – ничего не получается. Богатырь шепчет в щёлочку: «Хотел один на один сразиться с силой неведомой, поддонной, да видишь, что получилось. Есть у вас вера, да не хватает верования. Немного осталось времени, ты иди…». Не успел Михаил узнать, куда и зачем идти, как от того шёпота зашатались горы, задрожала земля, лавой каменья обрушились. Туманом всё укрылось, зрение словно пеплом запорошило. Из далёка услышал перестук колёс, открыл глаза. А за окном светлым-светло. Приехали.

Посидел, освобождаясь от ночных видений, пока образы из сна окончательно не исчезли, и сознание не слилось с окружающей реальностью.

Вышел на перрон, смешался с пассажирским потоком. Москву он видел в последний раз, когда возвращался из армии. Тогда уже город коснулась некая усталость, появилась неопрятность в улицах – вроде бы чисто, а пыльно кругом, как в нежилой квартире.

И сейчас, в это хмурое утро, Москва показалась неуютной, безрадостной. Нависшие над городом облака тянулись сплошной пеленой, и дома выглядели унылыми, приросшими к небу. Осенний ветер шевелил на асфальте обрывки грязной бумаги. Пластмассовые стаканчики постукивали, перекатываясь, упирались в переполненные мусором урны. В воздухе чувствовалось бессилие, покорное ожидание неотвратимого, которое тут же пригасило радостное возбуждение, возникшее у Белова, как только он вышагнул из вагона.

Во время следования поезда между людьми не возникало разговоров о происходящем в стране, лишь будничные реплики о хозяйстве, дороговизне, о нехватке товаров. О политике – ни слова. Не было вопросов: кто виноват и что делать. Будто безразличие охватило всех. Но готовясь к выходу, раздались тревожные голоса:

– У вокзала продукты с рук не покупайте. Колбасу растительным маслом натрут, блестит, как свежая, а вся просроченная, и консервы просроченные – впихивают приезжим.

Из соседнего купе бойко затараторили:

– Как через строй пропускают, по площади не пройти – шеренги в два ряда. Хуже цыган пристают, умоляют купить, видишь ли, зарплаты задерживают.

Тут же строго возразили:

– В магазинах ничего нет, где, как не у них, брать.

– Власти в стране нет, – подхватил басовито невидимый собеседник. – Говорят, войска ввели. Того и гляди стрелять начнут.

Его тут же оборвал женский вскрик:

– Не баламуть, не дома.

Старичок с нижней полки держал на коленях пухлый пакет. Перевязанные тесёмкой ручки упирались в подбородок, и он выпячивал челюсть, словно почёсывая, водил из стороны в сторону. Испуганно прислушивался к разговорам. Девушка, не обращая ни на кого внимания, подкрашивала губы. Изучающее рассматривала себя в зеркальце.

Как только остановился состав, все засуетились, разом поднялись с мест. На перроне Белов сразу оказался стиснутым со всех сторон. Люди скользили вдоль вагонов, огибали носильщиков с тележками, и устремлялись в узкую горловину, выводящую к подземному переходу и на привокзальную площадь. Не было суеты, весёлого оживления, все двигались кучно, не растекались по перрону, жались от металлической решётки, возвышавшейся вдоль края платформы. У ограды, на равных расстояниях, стояли наряды милиции. О чём-то лениво переговаривались, изредка посматривали на проходящих. Один из милиционеров резко шагнул и выхватил молодого человека из потока. Втроём окружили парня: один стал рассматривать паспорт, другой достал из бумажника деньги и спрятал в свой карман. Парень пытался возражать, но его прижали к ограде, неловко сунули кулаком под рёбра. Белов видел беспомощный, умоляющий взгляд, но все старались смотреть мимо милиционеров. Михаил догадался – выхватывают одиноких, – заметив внимание к себе, поспешил пристроиться к семье с детьми, зашевелил беззвучно губами, изображая разговор.

Страх коснулся сердца, но чувство опасности заглушило испуг, возбудило злость от минутной слабости. Рядом захлопнулась дверь вагона. За окном застыло лицо проводника, скошенные глаза пытались рассмотреть что-то в стороне. Не попадая в замочную скважину, лязгал ключ, а проводник всё выворачивал голову, вглядываясь в конец состава, где стояли солдаты.

Людской поток упирался в узкий проход, ширился, как перед запрудой. Все торопились покинуть платформу. Испуганно косились на крайнюю группу милиционеров, которые теснили к забору мужчину в демисезонном пальто. Тот что-то лихорадочно искал в карманах, и длинные полы откидывались в стороны, обнажая полноватую фигуру, обтянутую свитером. Одному из осматривающих надоело ждать, и он бесцеремонно выхватил из внутреннего кармана пальто кошелёк из жёлтой кожи и выдернул толстую пачку денег. Мужчина что-то вскричал, но его прижали коленом к железным прутьям. Что было дальше, Белов не видел. Толпа взбурлила: задние надавили на передних и те, несколько помятые, выскальзывали на привокзальное пространство. Кто-то рядом тихо ругался, давил плечом на Белова, зло шипел сквозь зубы: «Хуже бандитов, обнаглели, что хотят делают, дожили…», при этом подторкивал большой сумкой впереди идущую женщину. Женщина оглядывалась, сердито выговаривала:

– Петечка, тише, тише… успокойся.

Усиленно толкаясь, прокладывала себе дорогу, и всё оборачивалась, беспокоясь за мужа. Людское скопище, глухо роптавшее, замкнутое внутри себя, придавленное увиденным, вырывалось на свободу, дробилось, растекалось и тут же истаивало, стараясь быстрее смешаться с прохожими.

На высотном здании в окнах верхнего этажа блеснуло солнечным отсветом и угасло: то ли солнце пробилось из-за туч, то ли электричество зажгли и выключили. Снова Белов почувствовал неведомую силу, сгустившуюся в воздухе: тёмную, злую, прорвавшуюся из утренней мглы гулом машин, скрипом трамваев; она разжигает лица нездоровым румянцем, и вот уже зреет в утробе хрип, готовый вырваться протяжным воем. А сила вежливо нашёптывает, ласкается: потерпите, всё наладится. Тает толпа, и возбуждение гаснет, кроется смирением и безнадёжностью. Расходятся, сортируются по улицам и переулкам. Пустота вокруг, много места для чужого, ненасытного, готового безостановочно перемалывать людскую скорбь, набираясь крепостью и могуществом. Могутная сила идёт, кромсает на пути всё, что мешает одновластию. Малым делает человека, беззащитным.

Выбравшись из толпы, Белов замедлил шаг. Остановился в нерешительности. Тихо кругом. Может, и правда страхи преувеличены? Снова вверху сверкнул солнечный отсвет. Световой комок вырвался из-за туч, выбросил яркие лепестки, расцвёл алым, холодным жаром. Вскинул голову Белов и увидел, как вскипел космос и пророс ярым цветом на московских крышах, словно новое зачал мироздание. Разорвалось пространство, обрушилось беспредельное на одиноко стоящего человека, и столкнулось с другой бесконечностью, не имеющей ни конца, ни края. Горячим обдало Белова, как будто заново родился. Отогнал малодушие, свернул в подземный переход к метро.

Впереди забрезжил жёлтый свет. Чем ближе подходил Белов, тем ярче разгоралось освещение за стеклянной, постоянно хлопающей дверью. В вестибюле метро Белов сразу купил несколько жетонов для прохода через турникет. В газетах в последнее время много писали о митингах, о противостоянии с милицией, о блокаде Дома Правительства, и Михаил заранее решил объехать станции в центре Москвы и выйти на любой остановке, как только увидит шумную, протестную толпу. Но нигде не ощущалось напряжения. Сделав очередную пересадку, устало осмотрелся: в вагоне люди дремали, читали газеты и журналы, в лицах не было волнения, беспокойства – город жил обычной жизнью. Вагон кидало из стороны в сторону, потряхивало, перед глазами колыхались рекламные плакаты, временами вздрагивал и гас свет, и тогда вагон мчался в жуткой темноте.

На очередной остановке ввалилась толпа молодёжи, весело зашумела, оттеснила Михаила от дверей, и он повис на поручнях, стараясь не задеть сидевших. Белов плохо понимал, что происходит. Один из вошедших стал рассказывать о своей знакомой, которая носила еду баррикадникам к Дому Правительства, и как омоновцы из оцепления отобрали бутерброды и стали есть на её глазах, и она расплакалась от обиды. «Дура, – коротко прокомментировал сосед. – Могли и убить. На «Баррикадной» демонстрантов дубинками загоняли с улицы в метро. Били по головам, сбрасывали мимо эскалатора… Даже милиция метро пыталась защитить от ОМОНа, и тем попало. – Молодой человек неожиданно возбудился, постучал узким кулаком по серебристому металлическому стержню. – Цепляются за старое…».

Вагон занесло, и всех повело в сторону: замелькали спины, руки, смеющиеся лица, всё смешалось, навалилось на Белова, и он затолкался, упёрся в поручни, удерживая скучившихся от падения. Кто-то больно надавил локтём, но тут же вагон качнуло в другую сторону, и все встали на свои места. Вагон мчался в бесконечном пространстве, с тихим свистом тормозил перед очередной остановкой, выпускал и запускал людей. Безучастный голос оповестил: «Осторожно, двери закрываются, следующая станция «Смоленская»». У Белова возникло желание выйти на волю и не видеть мельтешащие перед глазами цветные обложки журналов, равнодушные лица, слышать смех, когда вокруг шатается мир и затухает жизнь родной деревни.

И снова Белова охватил страх: неужели он опоздал, и за одну ночь чужое овладело городом? И в этот момент он услышал песню. Звуки залихватской гармошки ворвались в вагон, заставили всех развернуться к подплывающей станции. По перрону, за гармонистом, двигалась большая толпа народа. Замыкала шествие троица молодых парней; размахивали красным флагом, из-под курток выглядывали портреты Че Гевары. Белов пробился к дверям, первым выскочил наружу, бросился догонять. Гармонист взошёл на эскалатор, развернулся и запел новую частушку:

Как шакалы – стаями,
       Шохины с Шахраями.
       Всю страну уморит
       Этот Ельцин Боря!

Сопровождающие дружно подхватили:

Всё уж пропил, продал,
       Кто б ему по морде дал!

Михаил по-мальчишески зарумянился, влился в общий поток. Ребята, школьники на вид, сразу приняли за своего.

– Москвич?

– Приезжий.

– Я из Балашихи. Мы все из разных районов. Не отставай.

Вышли на площадь, сразу бросилась в глаза «сталинская» МИДовская высотка. Перед зданием, в несколько рядов, стояли омоновцы и милиция со щитами, с дубинками и в шлемах. Весь сквер, напротив высотки, был заполнен людьми. Дальше, в начале Старого Арбата, возвышалась двухэтажная сцена, подготовленная для рок-концерта. И там перекрёсток был заполнен народом. А люди всё прибывали, подходили с разных сторон небольшими группами.

Блеснуло солнце. Небесная пелена, подгоняемая ветром, сбивалась в тяжёлые облака, утягивалась за шпиль МИДовской высотки. Небо всё более расчищалось, обещая погожий день.

Народ в сквере пришёл в движение, над толпой пронёсся гул голосов. На скамейку поднялся один из организаторов и начался митинг. Через мегафон раздался первый лозунг: «Банду Ельцина под суд!». Рёв голосов подхватил призыв. Оратор продолжал: «Жулики – твёрдая опора нынешней власти. Это их власть, она породила их и теперь их обслуживает. Есть ли преступление более тяжкое, чем посягательство на конституционный строй, народовластие? Конституционный Суд Российской Федерации постановил: все действия президента не соответствуют Конституции Российской Федерации и служат основанием для отрешения президента Ельцина от занимаемой должности. Съезд народных депутатов, согласно постановлению Конституционного Суда, отстранил Ельцина от должности. Субъекты Федерации поддержали это решение».

Беспрерывно подходили люди, втискивались в сквер. Толпа на площади разрасталась, а люди всё шли и шли. Подъехали автобусы с курсантами из школы милиции, перекрыли подходы к площади. Тысячи людей скопились на Садовом кольце и Арбате. Всё грознее раздавался ропот собравшихся.

Новые знакомые Михаила возбуждённо переговаривались. Глаза горели. Ноги, как у застоявшихся коней, не стояли на месте. Они постоянно двигались, тянули шеи в сторону выступающих. Андрей, так звали того, кто держал знамя, вскидывал древко, и красное полотнище трепыхалось на ветру. На другом конце сквера пластались имперские знамёна, мелькали жёлто-чёрные полосы. Андрей, устав взмахивать, передавал своим товарищам, и красный шёлк, привязанный к струганному черенку, снова разворачивался над головами.

– От граблей взял, – радостно пояснял Андрей. – Я это знамя у Белого Дома взял, когда еду носил сидельцам. – Заметив в глазах Белова недоумение, уточнил: – Тем, которые в палатках у Белого Дома дежурили. Оцепление окружило, отсекло их от города и от Дома Правительства. Требованию очистить площадь они не подчинились, говорят, не уйдём. А там женщины, старики. Я с ними несколько дней провёл. В темноте проскальзывал между охраной к забору стадиона. В кустах они меня и ждали. – Он кивнул на товарищей. – Передавали сумки с едой. Ходил, пока можно было. Сейчас плотно стоят, всё перекрыли. В последний раз поймали, избили, но не сильно. Кости целые остались, а мужчину, который со мной пошёл, в кровь заколотили. Меня пинком прогнали, а он не шевелился, может, убили.

Последние слова произнёс с отрешённой грустью. Как человек, который видел что-то страшное, не поддающееся объяснению.

– Ого, какая силища!

Хриплый, басовитый голос прогудел рядом с Беловым. Суховатый, средних лет мужчина навис над юношами, весело подмигнул:

– Гавроши, шли бы в сторонку, раздавят.

Показно приподнял воротник поношенного демисезонного, с надорванным карманом, пальто. Пальцами зацепил вязаную спортивную шапку, натянул на уши.

– Видите, какая-никакая, а защита, – кивнул в сторону оцепления. – Не бывали ещё в переделках? На мне уже опробовали демократизатор, я учёный.

– У нас свитера, – парни приподняли футболки с Че Геварой. – Плотные, как кольчуги. Не прошибёшь.

Со стороны оцепления раскатисто прозвучала команда. Милицейская цепь разом шевельнулась, взыграла серебристыми пятнами на щитах. Заученно двинулась на собравшихся, вытесняя из сквера. На молодых, побледневших лицах курсантов взыграл страх. Они плотнее прижались друг к другу, ломая строй, подковой пошли к скверу. Омоновцы в бронежилетах остались на месте, зорко следили за толпой, готовые броситься на сопротивляющихся.

Раздался перебор гармошки, вдарили плясовую. Выступающий крестом взмахнул руками над головой.

– На провокации не поддаваться!

Звук точно натолкнулся на что-то, отрывисто взвизгнул и смолк. Митинговавшие безропотно сдали назад, растеклись по сторонам.

Белов старался не потерять из виду мальчишек. Следил за красным пятном, время от времени, вспыхивающим над колыхающейся людской массой. В конце площади показалась водомётная машина, похожая на бойцовского петуха, поводила жерлом. Серая стена щитов закрывала милиционеров. Над ней недвижно застыли однообразные шлемы с мутными пятнами вместо лиц. Имперские знамёна покачивались над толпой, рядом с ними изредка всхлипывала гармошка. Михаил смотрел на продвигающийся против течения красный флаг. Мальчишеские руки не могли вскинуть древко высоко, и материя скользила по головам демонстрантов. На выходе из толпы флаг остановился на месте. Ребят зажали и не позволили выйти на свободное пространство, встать перед ОМОНом.

Прозвучал новый резкий окрик, и наступающие, пятясь, вернулись на исходные позиции. Над собравшимися пронёсся облегчённый вздох, и люди, как по команде, сделали несколько шагов вперёд. Вразнобой, угрожающе, стукнули дубинки по щитам, и металлическое громыхание валом прокатилось вдоль цепи, но приказ – «Отставить!» – вернул тишину над площадью.

Какое-то время толпа стояла в нерешительности. Один из ранее выступавших, видимо, депутат, в ярко-зелёной куртке, скинул с головы кепку, несколько раз провёл ладонью по короткой стрижке:

– Ишь, какие добрые. Посмотрите наверх.

В окнах, балконах высотки и рядом стоящей гостиницы «Белград» виднелись журналисты с кинокамерами и фотоаппаратами.

– Им кровь нужна, чтобы мы первые бросились в драку.

Из толпы протиснулся уже знакомый Михаилу высокий сухопарый мужчина. Вскинул руку с оттопыренным пальцем:

– Туда смотрите, левее, на крышу.

Михаил пригляделся и рассмотрел прижавшегося к слуховому окну человека в камуфляжной форме с автоматом на коленях. На соседней крыше разглядели ещё двух притаившихся автоматчиков. В руках держали радиостанции, переговаривались с кем-то.

Всё больше людей вскидывали головы, показывали на здания. Посмелее заулюлюкали, закричали:

– Слезайте, пока булыжником в лоб не получили!

– Ату их, ребята, ишь, притаились. Неужели стрелять будете?!

Площадь снова пришла в движение. Сквер постепенно заполнился людьми. Холодный ветер усилился, но никто не обращал внимания на холод. На одном из балконов гостиницы суетились телевизионщики, настраивали кинокамеры, готовясь к съёмке. Знакомая фигура обострила зрение Белова. Неожиданно просвет стал сокращаться. Вновь, как когда-то, исчезло расстояние между ним и зданием. Зрение приблизило Михаила вплотную к балкону. Рядом с аппаратурой стоял Малышев: крупный, ухоженный, со знакомой ухмылкой на губах. Накинутый на шею шарфик прикрывал широкий вырез дорогого полупальто. Что-то обеспокоило его, и он с прищуром вгляделся в площадь. Их взгляды встретились. Белов даже разглядел коричневые прожилки в зрачках – под цвет шарфика. Встреча почему-то не вызвала удивления. Рядом с ним сновала вертлявая девочка, приторно улыбаясь, торкала пальчиком в блокнотик. Геннадий не видел Белова, но взгляд, неожиданно сверкнувший, от площади отвёл с трудом.

Возникшая пустота, исторгнутая из ниоткуда, прокатилась над площадью, создавая звуковые волны, слышимые только Беловым. Странные, нездешние звуки, устрашающе тонкие, вызвали нестерпимую, пронзительную боль, как будто кто-то пищал, взывая о помощи. Захотелось убежать, избавиться от странных вибраций, возникших в голове. Михаил непроизвольно зажал руками ушные раковины. Боль проходила. Он продолжал вглядываться в Малышева, ощущая содрогания пустоты. Они шли через него, будто в душе Геннадия не было заслона, и чужое свободно проникало в окружающее пространство. Только сейчас Белов понял, чем опасен Малышев. Он не был чужим, но для чужого, неродного мира он служил проводником.

Солнце выстелилось, обосновалось на небе. Но тепла не принесло. Так же дул холодный шальной ветер, наскакивал на знамёна и те реяли над толпой. Призывая к спокойствию, на скамейку поднялся молодой священник в подряснике, надетом поверх утеплённой куртки. Сняв чёрную шапочку, взмахнул сжатыми пальцами и широко перекрестился на хлопающий рядом красный флаг. Не торопясь, обвёл взглядом многоэтажный массив за площадью. Склонил голову и глухо заговорил.

– Не слышно, громче!

Ему тут же передали мегафон. Видимо, его знали, придвинулись ближе. Приспущенные ресницы закрывали глаза, казалось, он собирается с мыслями. Тряхнув шевелюрой, чётко разделяя слова, произнёс:

– Митрополит Санкт-Петербургский и Ладожский Иоанн сказал: «Есть только одна сила, способная остановить сползание России в пропасть – это мы сами». Так не убоимся и устоим против заблудших, обманутых сынов наших, – указал на милицейский заслон. – Ведомые продажной властью, неужели они посмеют пролить кровь нашу? Вам говорю. – Тут выступающий развернулся к притихшему оцеплению, заговорил громче. –  Кто поднимет руку на беззащитного и прольёт невинную кровь, будет отлучён от церкви и предан анафеме. Ельцин – противник Православной веры, поддержки её на государственном уровне. Блокадный съезд Народных депутатов, наперекор президенту, неделю назад принял закон «О свободе вероисповедания», о поддержке Русской Православной Церкви. Подумайте, кого вы защищаете.

Курсанты оживились, запереглядывались, со стуком опустили щиты на асфальт. Офицер, хотевший одёрнуть строй, смолчал. Выдернул из-за пояса рацию, что-то торопливо заговорил.

Красный цвет плескался на ветру, раздражал своим блеском тройной ряд омоновцев. На имперские знамёна они не обращали внимания: были они тяжелы и спокойны. Алый шёлк беспрерывно хлопал, и каждый хлёсткий щелчок заставлял дёргаться скулы крепких, тренированных охранников.

Заметив волнение курсантов, священник, поддерживаемый женщинами, спустился со скамейки. Спокойным шагом подошёл к сплошному ряду щитов, улыбаясь, спросил:

– Вы своим детям песни петь, о своей жизни рассказывать будете?

Он по-прежнему держал в руке шапочку, и ветер раздувал на макушке волосы. У одного из курсантов на скуластом лице наметилась усмешка. Не разжимая губ, коротко ответил:

– Будем.

– И про это расскажете, как стариков били?

В это время у капитана милиции щёлкнула рация и отчётливо донеслось:

– Приготовиться к зачистке.

Строй пришёл в движение, скуластый, отодвигая щитом священника, посоветовал:

– Шёл бы ты отсюда. Через три минуты вас никого здесь не будет.

Подошли женщины. Одна из них, настроенная наиболее решительно, схватилась за щит.

– Сынок, ты не толкайся. Мы с миром стоим. Разве мы преступники, бандиты, чтобы нас дубинками лупить? Заклинаю вас, одумайтесь, не позорьте себя.

Заиграла скула, ходуном заходила щека. Еле сдерживая бешенство, прошипел:

– Уйди.

Нижняя челюсть выехала вперёд, оголила влажные зубы. Через край губы просочилась слюна, и парень судорожно сглотнул. Ненавистью налились глаза. Женщина отшатнулась.

– Сколько же в тебе гнева, нельзя так. Ты успокойся. Мы стоим не только за себя, но и за тебя. Потом поймёшь, – уходя, перекрестила озлобившегося парня.

Начало Старого Арбата пришло в движение. Раздвигая милицейские заслоны, вперёд выдвинулся отряд спецназа в странной камуфляжной форме: чёрные пятна на светло-голубом фоне. Сухопарый потянул Белова за рукав:

– «Крапатых» подвезли, пойдём к гаврошам. Я с ними встречался. Звери – никого не щадят.

Неожиданно с тыла подошёл отряд омоновцев. Люди на площади оказались зажатыми со всех сторон. Напротив вновь прибывших столпились пенсионеры; их оттеснили в глубь протестующих, подальше от милицейских заслонов, но теперь они оказались перед надвигающейся шеренгой, ощетинившейся стальными щитами.

– Ну что, командир, бить будешь? – один из стариков вышагнул вперёд. – Бей, сынок, зачем нас жалеть.

Майор смутился, отдал приказ раздвинуть строй. Но тут же вынырнул человек в штатском:

– Под трибунал захотел?! Сомкнуть ряды!

С каждой минутой кольцо вокруг площади всё больше сжималось. Лязгая щитами, шеренги приблизились к демонстрантам вплотную.

Раздался испуганный голос:

– Я здесь случайно, выпустите меня!

Полноватая, хорошо одетая дама, с уложенной причёской, попыталась протиснуться между омоновцами. И тут же упала от удара резиновой дубинкой по голове. Мужчина в очках бросился на выручку, прикрыл от ударов, и она, не прекращая выть, поползла на четвереньках между ног. Её защитник, роняя очки, упал с рассечённым лицом. Толпа колыхнулась, отпрянула назад и, будто гонимая вихрем, бросилась врукопашную. Не ожидавшие такого напора, омоновцы отступили. Но с новым остервенением набросились на людей. Они били лежачих, топтали, пинали. Дубинки метались, как чёрные молнии, удары сыпались на головы женщин, стариков. Белова отбросило в сторону, и какое-то время он не сопротивлялся движению толпы, перемещался, поддаваясь её давлению. Перед глазами, как стоп-кадр, застыло окровавленное лицо пожилого мужчины. Он недвижно стоял в этом хаосе. Ошарашенный, с недоумением смотрел на происходящее, машинально смахивал заливающую глаза кровь. ОМОН, милиция смешались с демонстрантами, крики сливались со скрежетом щитов, и всё это кружило вокруг мужчины. Через мгновение ударом щита он был сбит с ног, и больше Белов его не видел.

Протаранив просеку среди плотно стоящих людей, нападавшие разбили протестующих на две половины. Белова теснили к зданию МИДа, там же, у стены, мелькал красный флаг. Михаил пробивался сквозь толпу, не выпуская из зрения красное полотнище. Вдруг оно исчезло, но тут же взметнулось вверх. Вокруг него шла потасовка. Андрей с товарищами яростно защищались, отбиваясь от курсантов. Те, подгоняемые командиром, нападали явно неохотно. Их курносые лица также румянились, глаза по-детски смотрели удивлённо и беспомощно на таких же, как и они, парней. Древко сломалось, и Андрей одной рукой вскидывал флаг над головой, другой – торкал обломком в нападавших. Белов почти одновременно с сухопарым протолкались к ребятам, втиснулись между ними и курсантами. Но тут подоспели омоновцы в бронежилетах, прижали к высотке. Сухопарому удалось завладеть дубинкой, и он отбивался, пятясь вдоль ограды. На решётке повис человек, цеплялся руками, медленно сползая вниз. Рядом валялся костыль. Сухопарый нагнулся к инвалиду, прихватил за спину, но приподнять не успел. На него набросились с разных сторон, удары посыпались на голову, плечи. По рукам инвалида исступлённо колотили дубинкой. Мужчину развернуло, отбросило на асфальт. Мелькнула орденская планка на пиджаке, и он упал лицом вниз. Нападавшие, не останавливаясь, прошли по мягкому, податливому телу, оставляя на спине вдавленные следы толстых ботинок. Какое-то время пальцы судорожно скребли асфальт, потом выпрямились и затихли.

Теснимые тройной цепью демонстранты отступали на край площади, но и с той стороны давили отряды внутренних войск. В середине глухо волновалась толпа. Женщина, с выбившимися из-под платка волосами, металась среди демонстрантов, кричала:

– Сергей, Серёжа!

Крик переходил в вопль, глушился общим шумом. Тень от щита накрыла Белова. Увернувшись, уклонился от удара, но острая боль ожгла плечо. Прикрывая голову руками, Михаил вдруг почувствовал острое желание врезать наиболее нахрапистому, рвавшемуся к знамени. Изловчившись, кулаком наотмашь приложился к прозрачному забралу. Защитный пластик съехал на бок, обнажив лицо. Их взгляды встретились: азартный и бешеный. С удвоенной яростью омоновец набросился на Белова, но следующий удар сшиб его с ног.

Площадь умело рассекали на квадраты, создавали всё больше «котлов». Щиты, каски, дубинки, мечущиеся люди – всё покрывалось истошными женскими криками. Людей сбивали с ног, тащили к автобусам, заталкивали внутрь.

Чуть в стороне, за автобусами, собралась группа офицеров. С подножки «Икаруса» машут руками, просят подойти. Полковник торопливо натягивает фуражку, спешит к автобусу. Кому-то докладывает:

– Демонстрантов рассеяли…

Его прерывают, из рации доносится:

– Бить, бить сволочей! Не церемониться! Больше задержанных!

Сухопарый увлекает Белова за собой:

– Не прижимайся к стене, забьют! Давай за угол.

Выскочили на перекрёсток к двухэтажному каркасу недостроенной сцены. Со стороны Садового кольца собралась большая масса молодёжи, которую с трудом сдерживали солдаты-срочники. Увидев избиение людей, пошли на таран. Разметав военных, ворвались на перекрёсток Смоленской площади и Старого Арбата. На них тут же налетел спецназ. «Крапатые» действовали умело: краями железных щитов, как мечами, полосовали демонстрантов. Подкованными сапогами втаптывали в асфальт упавших.

Море голов плещется, кружится. Кругом вопли, отборный мат. Над площадью лавиной перекатывается многоголосый крик. Белов видит, как Андрей с друзьями забираются на сцену и скидывают с верхней площадки куски арматуры, гайки, болты. Над сценой взвивается красное знамя. Андрей вяжет проволокой к стойке обломок древка, в восторге машет руками. Появляется много раненых. Часть демонстрантов начинает разбирать сцену и металлический забор, протянувшийся вдоль тротуара, и строить баррикаду. Гофрированные листы стаскивают в кучу, выкатывают мусорные ящики, обломки мебели – всё идёт в ход.

Из закоулка группа тренированных парней в чёрных куртках выкатили на руках грузовичок, наполненный камнями, битым кирпичом. Из бензобака стали сливать бензин в бутылки, готовить «коктейль Молотова». Битый кирпич и камни быстро разобрали, унесли к баррикаде. Один из организаторов митинга, увидев бутылки с бензином, подошёл к ребятам, потребовал документы, стал выяснять кто они, от какой организации. В это время когорты милиции вновь двинулись вперёд, всё смешалось и чёрные куртки растворились в толпе.

Баррикадники встретили нападавших градом кирпичей, кусками облицовочной плитки, гайками и болтами. Прикрываясь щитами, милиция откатилась назад. На помощь подошёл отряд внутренних войск. Выкатилась водомётная машина, вплотную подъехала к баррикаде, поводила стволом, словно прицеливаясь, и с хрипом изрыгнула струю дымящегося кипятка. Люди рассыпались, присели за металлические листы. В кабину полетели камни, застучали по стёклам. Включив заднюю, машина отъехала, продолжая поливать во все стороны. Откуда-то появились автопокрышки. Чёрный дым окутал баррикаду. Вдоль неё растянули транспарант: «Мы – русские. С нами Бог!».

По команде оцепление сгруппировалось, цепью перекрыло улицу. Перед транспарантом, взявшись за руки, шеренгой выстроились люди. За их спинами развивался имперский флаг. Люди скандировали: «Мы победим!», «Банду Ельцина под суд!».

За баррикадой Садовое кольцо заполнилось подошедшими людьми. Более тысячи человек стояли плотной стеной, вооружившись палками, досками, кусками арматуры.

Вновь дана команда, и озлобленные когорты милиции, ОМОНа и внутренних войск двинулись на обороняющихся. Всё смешалось. Сплошной рёв повис над площадью. Белова отжали в сторону, но он кинулся к ребятам, которые в радостном возбуждении безрассудно рвались вперёд.

Среди гвалта и ругани, скрежета щитов и глухих ударов дубинками, у бордюра на коленях стоял священник. Около него словно остановилось время. Страстный взгляд, устремлённый в лёгкую небесную дымку. На лице страдание и боль. Он ничего не слышит, не видит. Он молится. Вокруг бьются люди, кружатся опавшей листвой. Рядом пробегает сухопарый с метровым обрезком трубы, гонится за «крапатым». Тот, выкатив глаза, без шлема, рвётся к своим. Железная дубина опускается на спину спецназовца и тот зарывается головой в асфальт. Двое других выскочили из строя, подхватывают под руки, утаскивают в раздвинутую цепь. Рыжий майор в бешенстве выхватывает пистолет и начинает беспорядочно стрелять поверх голов. Белов видит, как бегает затворная рама, выбрасывая дымящиеся гильзы. Всё замедляется, пропадает звук. В наступившей тишине за спиной слышится детский вскрик. Белов разворачивается, все движения, как во сне, даются с трудом. Согнувшись пополам, на вершине баррикады, медленно оседает один из защитников. С грохотом возвращается звук.

Надрывно несётся:

– Вал! Огневая группа ко мне!

Из автобуса бегут вооружённые люди. Спецназ приходит в движение, перестраивается. Первый ряд щитов прикрывает ноги, второй – головы, третий – сверху внакладку. За спинами, в две шеренги, выстраивается человек двадцать автоматчиков, по краям – ручные пулемёты.

Со всех сторон летят камни, кирпичи, облицовочная плитка – дождём сыплются на щиты.

– Раздвинуться!

Демонстранты, увидев направленные на них стволы, остановились в нерешительности.

Майор смотрит осоловевшим взглядом:

– Ещё шаг, искрошим. Ельцин наш мужик, мы за него вас, краснопёрых, баркашовцев недорезанных, в муку сотрём. Советской клоаки хотите?!

Майор, потрясая «Стечкиным» встал с фланга. К нему быстрым шагом подошёл священник. В чёрной шапочке, в тёмном подряснике, встал перед вооружённым спецназовцем. Ничего не говоря, смотрел ему в глаза, и майор осел, заповодил головой, всё ещё нервно потряхивая пистолетом.

Не ожидавшие такого поворота, от «крапатых» в разные стороны отхлынули омоновцы. Люди сгрудились, прижались плечом к плечу. Все со страхом ждут команды: «Огонь!». Михаил протиснулся к Андрею. Карманы куртки, набитые болтами и гайками, отвисли, и Андрей поддерживал их руками. У всех друзей так же отвисали набухшие карманы. Глаза у ребят возбуждённо блестели, кулаки сжимали болты, готовые полететь в головы нападающим.

– Не лезли бы вы вперёд мужиков.

– Мы из засады. Со стороны зашли и залпом. Видел бы, как они закрутились.

Михаил смотрел на их счастливые лица, а в глазах стояла оседающая фигура на баррикаде. В наступившей тишине весёлый детский голос казался неуместным, и Андрей смолк.

Омоновцы отошли на прежние позиции, угрюмо смотрели на демонстрантов. В первой шеренге возвышался сухопарый. Пальто на спине у него лопнуло, из прорехи выбились куски ваты. Стоит, облокотясь на железный лом, скошенным плечом водит, готовый броситься в бой. Застыли две непримиримые силы, вот-вот сшибутся в схватке, вздыбятся в ярости и порвут друг друга. Отковыляли покалеченные в разные стороны: одних, с разбитыми головами, к баррикаде под руки унесли, других – за милицейские цепи к автобусам увели. На асфальте тёмные пятна крови, головные уборы россыпью рассеялись. На свободном пространстве пограничным столбом священник стоит. Смешались милицейские цепи, сплошной толпой стоят демонстранты – ждут, что будет дальше. Среди неразберихи и хаоса витает третья сила – таинственная. Невидимое лелеет и холит эту силу. Незаметные, слабосильные струйки пульсируют, готовые вскипеть в любую секунду. Толкутся между ног, делят площадь пополам, где есть жизнь только по ту или иную сторону. Вздымается, вьётся по-за крышам, толчёт новое. Для прежней жизни места нет. Незримо сдирает старые одежды – готовится рядить в новые – невиданные. Уже готова купель – готов и приёмщик. Осталось смахнуть в бурлящие струи и тех, и этих. И выйдет ничто на голое место…

Напряжение растёт, стихли разговоры. Небо вновь затянуло зыбкой пеленой, волнующейся под ветром. Что-то визгливо кричит полковник. Бежит, взмахивая рукой. На бегу снял съехавшую на затылок фуражку, проскальзываясь на мокрых от крови местах, подскочил к майору, передал рацию. Тот коротко переговорил и дал отмашку. Отряд спецназа отступил к автобусам.

С воем появились «скорые». Не выключая сирены, машины медленно движутся среди демонстрантов. К ним ведут тяжело раненных. С баррикады, мимо Белова, несут юношу лет шестнадцати. Сухопарый издали, кивком головы, спрашивает: «Наш?». Михаил отрицательно качает головой. На площадь высыпались журналисты. Снуют в поисках «интересных» кадров. Окружили деревянный щит с «коктейлями Молотова». Беспрерывно защёлкали затворы фотоаппаратов. Начинается погрузка спецназовцев и ОМОНа в автобусы. Отряды милиции отошли в прилегающие улицы и там садятся на грузовые машины. Раздались ликующие крики: «Победа!», «Лужа, мы тебя умыли!», «Фашизм не пройдёт!».

С крыш, через чердак, уходили автоматчики. Напротив слухового окна человек в серой, наглухо застёгнутой куртке, не стесняясь, разбирал снайперскую винтовку, укладывал в чемоданчик. Чему-то усмехался.

Среди демонстрантов началось оживление. Послышались шутки, смех. Людские струйки перемещались в разных направлениях, собирались в кучки, радостно обсуждая победу.

– Наконец-то дали отпор! Испугались, почувствовали силу народа.

– Завтра к Белому Дому! Необходимо прорвать блокаду. Сбор на Октябрьской площади!

Андрей вернулся к металлическому каркасу сцены, снял свой флаг. Обмотал вокруг обломанного древка, и заспешил к скучившейся у баррикады толпе. Демонстранты угрюмо посматривали на задержавшийся отряд спецназовцев, окруживших полковника, но близко не приближались.

У бутылок с бензином полковник давал интервью. Прошедший день дался ему с трудом, и он радовался его окончанию. Картинно указывал на «коктейли Молотова», с придыханием говорил, какая могла быть трагедия, если бы их применили митингующие. Вытирая со лба пот, приподнял фуражку, и она нелепо зависла на затылке. Приглушая голос, кривил рот:

– Коммунисты вновь рвутся к власти. Они ни перед чем не остановятся. Кто их поддерживает? Бандитские группировки и антисоциальные элементы. Только спокойствие и выдержка военных уберегла от пролития большой крови.

Узколицая дама, с ярко накрашенными губами, с накинутым поверх плаща большим цветастым платком, подсунула ближе микрофон, нервно спросила:

– Если красную сволочь не истолочь, страна захлебнётся в смуте. Почему бездействует президент и армия?

Глаза полковника расширились. По-рыбьи захлопал ртом, не произнеся ни звука. Испуганно выдавил:

– Скоро всё закончится.

От гастронома подошли любопытствующие «бомжи». Показно, чтобы видели журналисты, разлили водку по бумажным стаканчикам. К ним подскочили репортёры, стали снимать на камеру. «Бомжи», обрадованные вниманием, стали с удовольствием позировать. Один из них, с чахлой бородкой, в длиннополом замызганном пальто, сообразив, что от них хотят, старательно выговаривал:

– Я за коммунистов. Вы видите, до чего нас довели демократы. – Вскинув руку со стаканом, выкрикнул: – Долой Ельцина! Да здравствует Советская власть!

Услышав, что здесь происходит, сразу с двух сторон надвинулись люди. Не обращая внимания на телекамеры, пинками отогнали «бомжей». Полковник, боясь вновь разжечь страсти, поспешил свернуть общение с журналистами. Мимо демонстрантов, захватив «коктейли Молотова», гусеницей проскользили последние спецназовцы.

Белов видел среди толпившихся журналистов Малышева, но подходить не стал. Геннадий несколько раз оборачивался в сторону баррикады, брезгливо дёргал губой. Иногда указывал, что снимать, и молодой человек послушно направлял камеру в нужном направлении. Шустрая девочка сновала с микрофоном среди иностранцев, смеялась вместе с ними над торжествующими людьми.

Чувство одержанной победы захлестнуло и Белова. Но радость быстро притухла. Что-то настораживало его. Огромное количество милиции и военных, при желании, могло за час очистить площадь. Но почему-то этого не произошло. Испугались или так и было задумано? Своими сомнениями он не стал делиться с товарищами. Те от души радовались, с восхищением смотрели на сухопарого, льнули к нему. Он возвышался над ребятами и казался широкоплечим, с туго налитой грудью великаном. Весело шутил:

– Ну что, «гавроши», не потух ещё огонь революции в сердцах ваших? Не ослабла ли ярость к врагам нашим?

Андрей с друзьями, уткнувшись носами в его пояс, ответно смеялись. Жались головой к крепкой ладони, лохматившей волосы.

– Может, завтра на митинге встретимся. Придёте?

– Придём. Мы здесь ночуем, у родных Андрея.

– Михаила с собой возьмите.

– Возьмём. Уже договорились.

На другом конце площади поднимался чёрный дым. И там, за сквером, высилась баррикада: в навал лежали скамейки, тлели автомобильные шины. Над баррикадой реет знамя, плещет жёлто-чёрными полосами. Рядом, с обмотанной шарфом головой, гордо стоит интеллигентного вида мужчина, пытается запеть: «Вставай, страна огромная…». Ему помогают женщины, подхватывают с детства знакомые слова. У всех счастливые лица. Кто-то пытается митинговать, гундосит расквашенным носом, призывая к борьбе с ненавистной властью, разрушившей страну. На асфальте кровавые пятна. Клумбы вытоптаны, сравнялись с асфальтом, металлическое обрамление вырвано. Ветер кружит над площадью, носит чёрный дым над верхушками тополей, нанизывает на шпиль высотки.

У здания МИДа темнеет толпа. Белов задерживается. Кто-то обвёл мелом контур погибшего здесь инвалида войны. Рядом валяется кепка, стоптанный ботинок и костыль. Снуют журналисты с телекамерами. Андрей с друзьями снимают шапки, в глазах боль и ненависть. Кулак до белизны костяшек сжимает древко, постукивает о бедро, как бы прощаясь с убитым.

И снова под ногами Белова зашатался мир; кто-то уничтожает вселенский уклад, погружает всё в хаос. Когда-то в зимнем лесу смерть прошла рядом с Беловым и сейчас она была близка. Тогда он не понимал угрозы, какую может представлять природная стихия, если вторгаешься в её жизнь. Он помнил световой поток, хлестнувший по сознанию, как предупреждение, чем может закончиться для человека, если рушишь её естество. Сейчас же никто не предупреждал об опасности. Неизвестная сила была как бы ни при чём: вы сами виноваты во всём. Но Белов чувствовал дыхание чужого, проникающего в душу. Сжался Михаил в кулак, исторгнул из себя ненавистное. Помутилось в голове, огляделся, один стоит. Пространство вокруг расширяется, во все стороны разбегается, с огромной скоростью уносит с собой людей, здания. Из бесконечно далёкой точки волновая энергия несётся, заполняет собой пустоту. Лёгкий гул переходит в шум, похожий на шорох шёлковой материи. Белов существом своим чувствует несущийся на него свет. Он тёмный. Михаил понимает, что такого быть не может, но он знает, что это свет. Под ногами возникает дрожание – и дрожь вверху. Он стоит между дрожанием земли и неба, и это дрожание нанизывается на Белова. Тёмный свет вливается в него, и Михаил догадывается, что это несётся энергия неразделённого света и тьмы. Тело охватывает необыкновенная свобода, он свободен от мира. Он свободен от посторонней воли. Необыкновенное счастье захлёстывает Белова. Он в мире и одновременно вне его. Он соразмерен и созвучен миру, а мир соразмерен и созвучен ему. Он чувствует великую гармонию до сотворения, и готов исчезнуть, раствориться в безбрежном счастье неразделённого света и тьмы.

Но возвращается зрение, и снова перед глазами кепка, ботинок, костыль. И стояние ребят. Не сломленных, не подверженных чужому дыханию.

Добрались до ночлега без приключений. Вечерние улицы кутались в жёлтый свет фонарей. Люди жили своей обычной жизнью. В сквериках прогуливали собак. Сидели на скамейках старушки, перебирали своё житьё-бытьё. Говор, смех, на детских площадках весёлое оживление. Крики из окон, загоняющие детей домой.

Дядюшка встретил гостей радушно. Обнял Андрея, пожурил за активное участие в митингах. Узнав, что они со Смоленской площади, обеспокоился:

– Ведь это опасно. В новостях говорили о жертвах, о нападении митингующих на защитников правопорядка.

– Дядя Коля, не верь. А где тётя Маша?

– У соседки, сейчас придёт. Вы раздевайтесь, проходите. – Представился: – Николай Иванович.

Полноватый, небольшого роста, суетился, показывая куда пройти. Совершенно не удивился приходу племянника с друзьями. Поминутно расчёсывал с проседью бородку. Благодушно роптал:

– Родителям позвони. Извелись они. Дождёшься, из школы выгонят. Голодные? Сейчас сообразим что-нибудь. Днём машины с солдатами проезжали, целая колонна, – в голосе не чувствовалась тревога, больше сквозило удивление. – И что не живётся? Власть поделят и всё успокоится. Только народ баламутят. И завтра на демонстрацию? Батюшка призывал по митингам не ходить, не божье это дело.

Андрей, привыкший к дядюшкиным увещеваниям, улыбнулся:

– Дядя Коля, я – на митинге, ты – в церкви, всем хорошо. – Но не утерпел, съязвил: – В Белом Доме священники служат, крестные ходы устраивают. И на демонстрации ходят.

– Церковь не поддерживает это. Не препятствует, но не поддерживает.

Достал хлеб, колбасу, выложил масло. Засуетился у плиты. Зашипела яичница на большой сковороде.

– Заболталась, пока её ждёшь, с голоду помрёшь. Зови товарищей.

Парни, как воробьи, не стесняясь, сыпанули за стол. Склонили вихрастые затылки. Дядя Коля вздохнул, перекрестился на икону в углу.

– Ешьте, ешьте. – Сложив по-старушечьи руки на животе, продолжил своё: – Объявляли по телевизору о завтрашнем митинге на Октябрьской, а коммунисты всех умнее оказались. Зюганов выступил с просьбой не ходить. И он прав: делу не поможешь, а беспорядки в стране ни к чему.

Это известие всколыхнуло молодёжь. Андрей вскинулся:

– Не может быть. Никогда не объявляли, а тут вдруг сами народ оповещают. К чему бы это?

– Испугались. Как мы сегодня им дали, как они драпали! – глаза у друзей вспыхнули весёлым огоньком. – Завтра ещё больше нас будет, вот увидите.

– Дай Бог, дай Бог… Вы митингуете, а у них своё на уме. Власть поделят и разойдутся с миром.

– Дядя Коля, как вы не понимаете, – Андрей заговорил, как на митинге. – Законы рушат, конституцию. Страну американцам сдают. Сейчас, как в сорок первом, смолчим, без страны останемся. – И уже с убеждённостью закончил: – А с Зюгановым провокация, нарезка из прошлых речей. Боятся они его, за ним народ пойдёт.

Сверкнул глазами, готовый хоть сейчас броситься в бой.

Дядюшка не ответил, смотрел в окно, на многоцветье огромного города. Крыши, утыканные антеннами, поблескивали лужицами, темнели в вечерней мгле. Глухо доносилось автомобильное движение, крики подгулявшей, высыпавшейся из подъезда толпы. Где-то гуляли свадьбу.

Михаил молча слушал. Азарт, охвативший его на площади, проходил, но сознание о надвигающейся опасности, о чужом, нависшем не только над страной, но и всем миром, готовым уничтожить то родовое, без которого Белов уже не мыслил своё существование, давало силы на стояние. Кто знает, может, исход боя зависит и от них, от капли, которая может переполнить бочку.

Пришла тётя Маша, чем-то похожая на мужа: такая же округлая, с тем же благодушно-скорбным лицом. Ловко расстелила постели: племянника – на кровать, Михаила – на диван, остальным – раскладушка и тюфяк на полу.

Долго держала за руку Андрея, раскрасневшегося от чая. Ахала, выслушивая, как они с друзьями выворачивали металлические трубы, растаскивали забор для баррикады. Как водрузили красный флаг над сценой – повыше монархического.

– Вот этот? – показала на краснеющее древко в углу комнаты. – Не переубедить вас, вы ведь сами с усами. Но разве это дело со взрослыми по демонстрациям бегать. Перевернуть жизнь вверх дном – дело нехитрое, а вот наладить по-людски…

Поглаживала его ладонь, как будто хотела утишить излишнюю удаль. Привыкшая к молебнам, тихо вздыхала, и глаза её были на мокром месте.

Засыпая, Белов слушал шуршащий говорок, скрип раскладушки, шушуканье и беззаботный тихий смех. Для них всё забава, по-молодому весело, азартно. В глазах больше любопытства, чем страха. Даже увиденную смерть не примеряют на себя. Она проходит мимо, не касаясь их. Мимолётное знакомство неожиданно накрепко связало Михаила с троицей друзей. Он чувствовал ответственность за них, ещё не изведавших бездну пустоты, засасывающую родное и близкое. В их сердцах не было скорби, была лишь радость ожидания чего-то светлого, чистого, такого же юного, как они сами. Завтра, всё решится завтра…

На подоконнике грустят горшочки с цветами, над ними пыльное лунное пятно, или фонарь. Всё меркнет, проваливается в сон, тяжёлый, тревожный. Тело вытягивается, ноги упираются в подлокотник, крючатся, и он, как младенец, поджимает их под себя. Полусон укачивает, уносит. Под ногами шуршит продавливаемая мёрзлая земля. Широко ставит ноги, раскидывает взгляд, но кругом пусто и бело. Льдисто синеют торосы, они почти не видны, маячат на горизонте. Небо кроет фиолетовое сияние, красится бриллиантовыми брызгами, вращается над головой, охватывая пустынь от горизонта до горизонта. Кольца, как вселенские орбиты, множатся, опускаются всё ниже, сужаются вокруг Белова. Он пронизывает их, готовый постигнуть непостигаемое, соединить начало и конец. Ещё мгновение и он войдёт внутрь себя, где ничего нет кроме любви, объясняющей вечное и предвечное, где нет разума, мешающего постигнуть неизречённое и непостижимое. Чувствует, как сползает, осыпается кожа, превращаясь в его собственную тень – прообраз всего творения. Его уже нет – одна лишь тень. Он выворачивается, пытаясь заглянуть внутрь себя, и встретиться с первочеловеком. Но вокруг пусто и одиноко.  Слышится шарканье метлы. Шум всё ближе, Белов пытается разглядеть невидимого дворника, сметающего всё на своём пути, но вместо него высвечивается неясный лик, ухмылка и проявляется лицо Малышева. Он надменно высится на каком-то выступе, под ногами разбросаны головные уборы – они смяты, втоптаны в покрытую инеем землю. Всё кроется туманом, в котором перемещаются тела – они без плоти, одни лишь тени. Толкаются, бьются друг о друга в поисках выхода. Белов пробивается к возвышению, под ногами ступени. Малышев над ним, узит глаза поверх многочисленных тел. Белов запрокидывает голову, но достать до Малышева не может. Ширканье перетекает в ритмичный хруст множества ног. Колонна догоняет, подталкивает в спину, и он ускоряется, почти бежит. Толпа догоняет, обтекает со всех сторон. Он в центре, что-то радостно кричит. Всё обрывается. Слышится весёлая возня, стук собираемой раскладушки. Перед глазами озорные лица друзей, теребят одеяло – пора вставать. Андрей раскидывает шторы, и солнце заиграло, заискрилось на окне.

Тихо, по-летнему доносится воркование. Михаил не сразу понял, что это не из сна, приподнялся, прислушиваясь. Окно выходило на балкон, и на металлическом поручне осторожно расхаживал голубь.

– Тётя Маша подкармливает, вот они и слетаются, – Андрей стучит по стеклу. – Хозяев нет, в церковь ушли, так что извини.

В ванной комнате слышен смех, спор, кому первому умываться. На кухне гремят кастрюли, Андрей находит на плите овсяную кашу, обрадовано кричит:

– Овсянка, сэр!

Каша, завёрнутая в полотенце, ещё не остыла, дымится над тарелками. Шумит вскипающий чайник. Друзья посмеиваются:

– Чай да каша еда наша.

Шумит ветерок, раскачивает голые верхушки деревьев, разгоняет облака – всё больше очищается небо.

Андрей взволнованно говорит:

– Хороший будет денёк. Пока «ельцинисты» не опомнились, дожимать надо. Чувствую, соберётся людей не меньше, чем на Девятое мая. – Заметив сомнение на лицах, убеждённо заключает: – Вот увидите, миллион придёт.

Тут и Михаил качнул головой:

– Места не хватит.

– Потеснимся, жарко – не холодно.

Михаил смотрел на восторженные лица друзей, удивлялся их готовности броситься в бой, до конца стоять за что-то возвышенное, что ещё полностью не осознавалось ими, но уже созревало в их сердцах. Радость в душе Михаила приутихла. Вчерашнее стояние, закончившееся победой, почему-то сегодня вызывало беспокойство. Весёлая возня ребят отвлекала от грустных мыслей, отдаляла неясные воспоминания тревожного сна, и Михаил подчинился молодой энергии, которая била у ребят через край, захлёстывая страх смерти, потому что смерти для них не существовало. Впереди была долгая, счастливая жизнь.

Неожиданно Андрей откинулся на стуле, торжественно объявил:

– Поздравляю всех с праздником, с днём рождения Есенина! – вдохновенно вскинул руку. – «Я буду воспевать всем существом в поэте шестую часть земли с названьем кратким «Русь»!»

Друзья, словно в пику, подхватили:

– «Выткался на озере алый свет зари. На бору со звонами плачут глухари…».

С приподнятым настроением вышли из подъезда.

Друзья идут впереди, что-то обсуждают между собой, иногда оглядываются на Михаила. Чувство дисгармонии, пришедшее в конце сновидения, ещё жило в Белове. Сам сон он плохо помнил, но что-то радостное, испытанное во сне, сохранялось. Искорки счастья вспыхивали вместе с солнечным светом, бликами играющего на домах, на влажном асфальте, на стёклах огромных витрин. Гасились набегавшим облачком, и через мгновение снова сеялись по всему городу. И та тревога, с которой он проснулся, вытеснялась ожиданием чего-то хорошего, вот-вот готового случиться. Белов прибавлял шаг, обнимал друзей, и они, охваченные азартом предстоящей борьбы, обгоняли прохожих, удивляясь их безразличным лицам, отстранённости от происходящего, – когда решается вопрос существования страны, они, как ни в чём не бывало, неторопливо вышагивают по своим делам, будто два мира, две жизни существовали параллельно друг другу. Всё как во сне: брызгает солнце в окошках, стелется по асфальту, высвечивая тени домов, деревьев, мелькают машины, люди. И они, бегущие среди этого света. Андрей торопливо отмахивает рукой, ускоряя шаг. Маячит перед глазами красным древком, прокладывая путь в толпе.

До метро добрались без приключений. В вагоне пассажиры посматривали на красную материю, намотанную на палку, но особого интереса не выказывали. Некоторые поджимали губы, но без явного презрения. К «Октябрьской» подъезжали с опасением, вдруг перекрыли выходы наверх, но, на удивление, станция работала без ограничений. На всякий случай, чтобы не раздражать омоновцев, Андрей прикрыл полой куртки флаг. Поднявшись по эскалатору, на улице сразу натолкнулись на большую группу милиционеров. Прошли вдоль плотного строя и оказались у небольшого кафе.

– Может, кофейку?

 Андрей отмахнулся от шутливого предложения. Глаза его восторженно блестели. Он с восхищением рассматривал раскинувшуюся перед ним огромную площадь. Она была как на ладони, бурлила от множества народа. Демонстранты с красными транспарантами заполнили аллеи, ведущие к памятнику Ленина. Монумент величественно возносился над толпой. Вокруг постамента оцепление солдат, не дают подходить ближе. Чуть в стороне сияют хоругви, раскачиваются монархические знамёна. Под ярким осенним солнцем вьются белые, чёрные с позолотой полосы – пластаются по ветру, и всюду плеск красного цвета над головами. Ближе к памятнику вскинулось древко с двумя золотыми кистями. Копьевидный металлический наконечник, с вырезанным серпом и молотом, горит огненной точкой, к нему словно прикипел солнечный луч – пристыл, не оторвать. Рдеет багрово-тёмный бархат, обшитый шёлковой золотистой каймой. На бархате – герб СССР и лозунг: «Пролетарии всех стран соединяйтесь!». Андрей машет своим флагом, улыбка сияет во всё лицо. Знамя движется к памятнику, упёрлось в заслон. Омоновцы пытаются вырвать древко из рук знаменосца. Заметался бархат, бьётся о каски, не даётся в чужие руки. Вот мелькнул, исчез и вновь взметнулся над головами. Группа мужчин спешит на помощь, и возле постамента возникает потасовка. Тут же замелькали дубинки. Людей сбивают на асфальт, тех, кто пытается встать, бьют рёбрами железных щитов.

Горло Андрея издаёт непонятный зык, и он бросается к ревущей толпе. С разбега толкнул в спину высокорослого омоновца, ударился как о бетонный столб – тот даже не пошевелился, продолжал размахивать дубинкой. На его руке повисают подбежавшие «гавроши». Омоновец с удивлением рассматривает вцепившихся в него мальчишек, отрывает от себя и отбрасывает в сторону. В это время поспевает Михаил, и по-деревенски, с размаха, бьёт кулаком в разъярённое лицо. Пересохшим ртом втягивает воздух, уголки губ растягиваются в улыбке, и он кричит что-то задорное, боевое. Локтями пробивает дорогу к «гаврошам». Всё смешивается, превращается в свалку. Люди падают с разбитыми головами, их лица заливает кровь. Кто-то кричит в мегафон: «Митинг разрешён, в чём дело?!».  Слышится рёв «скорой». Давая проход, толпа расступается. Двое окровавленных мужчин неподвижно лежат на газоне. Тела бросают на носилки, и «скорая», отчаянно сигналя, уносится с площади. Оцепление около памятника, словно испугавшись, исчезает. Вслед несётся: «Ельцин – фашист!», «Ельцин – убийца!».

На Ленинском проспекте появляется большая масса людей. Над ней колышутся разноцветные стяги, слышится разноголосое пение. Заполняя весь проспект, демонстранты приближаются к площади. Ликующие крики, восторг охватывает десятки тысяч людей. Площадь превращается в кипящий котёл. Открывается митинг. В примыкающих улицах начинается движение. Мощное оцепление милиции выдвигается со всех сторон. За ними стоят грузовые машины, набитые солдатами. Словно провоцируя, по периметру всей площади на людей набрасываются омоновцы. Избивают всех подряд и тут же затаскивают в милицейские фургоны. Разъярённая толпа бросается в драку. Озлобив людей, ОМОН и внутренние войска отступают, освобождая проход на улицу Крымский вал. С других сторон продолжается натиск, неожиданно появившимися спецназовцами. Теснят в сторону Крымского вала, ведущего к «Дому Советов».

В центре площади, как по команде, появляются около сотни крепких спортивных парней. На них чёрные кожаные куртки, у многих лица замотаны шарфами. Нестройно, невпопад завыкрикивали:

– К Белому Дому! Надо идти освобождать Белый Дом! Через полчаса будем на месте!

Навстречу несётся:

– А митинг?! Продолжаем митинг!

Люди растеряны: то скучиваются в центре, то растекаются в разные стороны. Спецназ ослабевает натиск, отступает в прилегающие улицы. Михаил едва успевает за троицей друзей. Небольшие, юркие, похожие на воробьёв, они сновали среди демонстрантов, проталкиваясь сквозь людские заторы. Останавливались перед плотно сбившейся группой, внимательно слушали, и их детские глаза светились любопытством. В водовороте событий они чувствовали себя привольно и счастливо – это была их стихия неповиновения против несправедливости, которую они видели вокруг себя, и не понимали, почему родители терпят невыплаты зарплат, закрытие заводов, нищету, что свалилась на них.

Не дослушав, перемещались к другой группе, и там прислушивались к разговорам. Скользили друг за другом, просачиваясь сквозь множество людей, гудевших, как встревоженный улей. Услышав призыв идти на освобождение Дома Советов, они тут же подхватили клич и с криком: «Вперёд, к Белому Дому!», устремились к выходу на Садовое кольцо – началу Крымского вала.

Михаил спешит за ними. Возбуждённый происходящим, с горящими глазами, видя сотни тысяч людей, он вдруг окончательно поверил в возможность победы над чужим, что «тихой сапой» наползало со всех сторон.

Крики усиливаются. Толпа, не управляемая никем, разозлённая схваткой с омоновцами, заволновалась, дрогнула и вдруг, как единый организм, двинулась в одном направлении. Шарканье множества ног становится всё громче, сливается в тяжёлый, всё нарастающий шум. Всё чётче звучат нестройные звуки, перерастая в мерный, тяжёлый топот. И был грозен шаг движущейся толпы…

Всё шире плещется людское море, пятнается разноцветными флагами, и всё это тонет в восторженном гуле, прерываемом всё чаще пронзительным криком: «К Белому Дому!». Призыв заметался над площадью, и вот уже разрозненные ручейки сливаются и полноводной рекой устремляются на Крымский вал. И там уже несмолкаемо-стройно несётся восторженное: «Вперёд, на Белый Дом!».

Людское море волнуется, колышется, выплёскивается в переулки, но, наткнувшись на омоновские цепи, вновь вливается в общий поток, двигающийся на Крымский мост. Человеческая река разливается по Крымскому валу. Голова колонны приближается к мосту, а хвост всё ещё на Октябрьской площади, заполненной народом. Площадь бурлит, походит на большую воронку, из которой валом катится людская масса.

Со стороны Парка Культуры, отрезанные прежде милицией, прорываются тысячи новых протестующих, вливаются в общие колонны.

Метров за двести, перед мостом, вдоль дороги протянулось ограждение. Андрей взбирается на решётку, в восторге размахивает флагом. Михаил не выдерживает, поднимается за ним. Перед глазами величественная картина: во всю ширину проспекта лозунги: «Фронт национального спасения», «Трудовая Россия», «Российская коммунистическая рабочая партия». Сверкают на солнце знамёна, тонут в красном цвете хоругви. У горловины моста колонна плотно сжимается: всё пульсирует, сбивается в затор и движение останавливается. Впереди сплошная стена из щитов. В три ряда выстроились омоновцы вперемешку с милицией, закрыв всю проезжую часть. За ними виднеются военнослужащие – совсем мальчишки.

По цепочке следует приказ: «Женщинам переместиться в середину колонны». Вперёд выдвигается группа мужчин, среди них сухопарый с депутатом, недавно выступавшим на митинге. Андрей с друзьями, увидев сухопарого, радостно кричат, но их голоса растворяются в общем гуле. Депутат, привыкший командовать, строго потребовал командира. Трёхэтажный заслон из щитов шевельнулся, в образовавшуюся щель протиснулся подполковник. Вскинув руку, резко выкрикнул:

– Остановитесь! Проход на ту сторону моста запрещён!

Депутат зло прищурился, сделал шаг навстречу:

– Освободите мост. Немедленно уйдите! Дайте дорогу народу!

Лицо подполковника побледнело, покрылось красноватыми пятнами. Он отрывисто бросил «нет» и скрылся за щитами.

Депутат занервничал:

– Считаю до трёх! После этого мы сметём вас. – Тут же начал отсчёт: – Раз. – Помедлив, произнёс: – Два…

Возникла пауза. Сухопарый, не выдержав, крикнул:

– Три! Пошли!

Бросился вперёд, увлекая за собой людей. И все, без колебаний, навалились на выставленный заслон. По головам передних задубасили дубинками: скрежет дюралевых щитов, крики, мат, первая кровь. Железная стена разом обвалилась. Первая цепь, не ожидавшая такого напора, тут же была сметена. Омоновцы, только что стоявшие стеной, смешались с милицией и солдатами.

В задних рядах сотни рук вцепились в трещины на асфальте, пытаются взламывать его. Неожиданно демонстранты видят вдоль бордюра кем-то заранее рассыпанные камни. Град камней обрушивается на обороняющихся. Щиты сдвигаются к лестницам и сползают вниз, к набережной. Отступающие не убегают, а стоят под мостом, прикрываясь щитами от камней.

Солдаты, оставшиеся на мосту, пытаются защищаться, но их отшвыривают в сторону. Особо рьяно действуют спортивные ребята в чёрных куртках. Не стесняясь, наотмашь бьют «первогодков». Вторая цепь попыталась применить слезоточивый газ, но их также сметают в считанные минуты. Двое «чёрнокурточников», так для себя Михаил окрестил спортивных парней, явно прошедших подготовку рукопашного боя, прижали к перилам солдатика и в кровь разбивали ему лицо. Михаил перехватил руку одного из них. Тот равнодушно окинул взглядом Михаила, и оба исчезли в толпе. Побитые солдаты были испуганы, кто-то плакал, больше от обиды, не понимая, что происходит. Их никто не добивал, женщины оказывали помощь, отводили к лестницам.

Снизу, по мосту, стреляли одиночными газовыми патронами. С обочин снимали многочисленные операторы. Прямо перед Михаилом стройная дамочка тащит за собой человека с телекамерой, ставит на нужную точку. Картинно откинув руку, что-то стрекочет в микрофон. Михаил, пробегая мимо, видит её острый вскинутый подбородок, слышит визгливый, полный презрения голос. Он узнал напарницу Малышева. Захотелось сграбастать эту певчую птичку, скинуть за перила моста. Малышева рядом не видит. Рыщет глазами по набережной, но и там нет знакомой фигуры. В глазах рябит от кишащей людской массы. Всё чернеет, сливается в колеблющуюся полосу, откуда тёмными тенями катятся сгустки, утягиваются под мост, и всё полнится тяжёлым шарканьем подошв об асфальт.

Толпа увлекает за собой Белова, и Михаил бежит, спотыкается, стараясь не отстать от «гаврошей». Слышит судорожное дыхание бегущих, дрожание моста под ногами. Ветер треплет выбившиеся из-под шапочки длинные белесые волосы впереди бегущей женщины, и они туманно плещутся перед глазами. Михаил словно окунается в дымку, исчезают все звуки кроме одного – мерного топота бегущих. Но снова сквозь пелену рвутся крики: «Банду Ельцина под суд!», «Свободу Белому Дому!».

Вдоль дороги стоят брошенные машины. Несколько человек открыли у одной из них кабину, завели, и, водрузив красный флаг, двинулись во главе колонны.

На пути стотысячной толпы ещё несколько раз пытались выставлять мелкие заслоны, но их вмиг сметали. Было видно, как по параллельным улицам двигались большие силы спецназовцев и ОМОНа. Но они не препятствовали продвижению колонны. Люди шли, готовые снести любую преграду. А преграды не было. На более мощный заслон с пожарными машинами натолкнулись в районе Смоленской площади, но и он почему-то перекрывал не всю многополосную улицу. Захваченный грузовик, набирая скорость, понёсся на щиты. Не доезжая до омоновцев, резко свернул и скрылся за бегущими за машиной людьми. Раздаётся несколько автоматных очередей. Пули свистят над головами, но это наступающим придаёт ещё большую ярость. С криками: «Ура!», «В атаку!» – люди бросаются вперёд. Развёртывается настоящее сражение. Одновременно часть колонны, не задерживаясь, обходит кордон и продолжает движение.

Троица друзей, не раздумывая, кидаются в драку. Михаил, не успевая обдумать в какую сторону двигаться, бежит за ними. Все вместе врываются в толпу, становится трудно дышать. Пожарные машины обрушивают на демонстрантов потоки воды. Сотни тел перемешиваются, водоворотом крутятся, спасаясь от беспрерывно бьющихся струй. Михаил видит раскрытый рот Андрея, его голос тонет в разноголосом шуме, но он продолжает что-то кричать, и друзья, услышав его, бегут к машинам. Вода клокочет, бурлит, пенится под ногами. На площади, забитой людьми, начинается настоящий потоп. Андрей распахивает дверцу кабины, цепляется за рукав водителя, висит на нём, пытаясь сдёрнуть с кресла. Водитель, не зная, что делать с парнем, трясёт рукой, но в него тут же вцепились двое других мальчишек. На помощь подбегает низкорослый, плотно сбитый мужчина. Рывком выкидывает водителя на асфальт.

Бушует людское море, и вот уже из других машин полетели на асфальт водители. Через несколько минут брандспойты изливают потоки воды на отступающих омоновцев. Демонстранты подбирают брошенные дубинки, вооружаются отобранными бронежилетами, щитами, захватывают оставленные машины. Михаил протискивается сквозь толчею зажавших его людей. Рядом мужик с разбитым носом остервенело рвёт бронежилет с поверженного солдата. Гололицый, не пробовавший ещё бритвы молодой парень прикрывается одной рукой от ударов, другой – скидывает с себя «броник». Хлюпая носом, довольный, широко улыбаясь, мужик щёлкает застёжками, охлопывает плотно охватившую грудь «защиту». Михаил прорывается к ребятам. «Гавроши» подбирают плитку с растоптанной клумбы, метают по отступающим омоновцам.

Из-за крыш, подсвеченные солнцем, ползут облака, гонят тени по площади. Не зная, в какую сторону податься, между разделившейся колонной мечется худощавый, с заострённым лицом мужчина. Споткнулся, разбил коленку, присев, растёр ладонью, побежал за колонной, дугой огибающую схватку. Ревут моторы ЗИЛов. У одной из машин мелькнула фигура сухопарого: в каске, с автоматом в руке помогает залезать в кузов демонстрантам. К нему бросается неразлучная троица, но сухопарый, ругаясь, не даёт им запрыгнуть в кузов, кричит Михаилу:

– Не оставляй одних, будь с ними!

Переполненный грузовик отъезжает вслед уходящей колонне. Поверившие в свои силы, люди почти бегом продвигаются по проспекту к Дому Советов.

В районе посольства США волнение в колонне возрастает, всё мощнее скандирование: «Янки, вон! Янки, вон!». Молодёжь в щепки разносит гигантские фанерные щиты с рекламой американских сигарет. «Гавроши» с азартом топчут намалёванные белозубые лица.

Бесконечно тянется колонна. Голова почти дотянулась до «Белого Дома», а хвост всё ещё вытягивался с Крымского моста. Солнечный свет рвётся облаками, накатом скользит по людским рядам, не задерживаясь, бежит дальше, и вдруг вспыхивает, полыхает огнём, высвечивая острые грани наконечника с серпом и молотом. Словно найдя утерянное, солнечный луч застывает на месте, и ещё долго покачивается огненной звёздочкой над тёмным бархатом, пока не исчезает вдали.

Чем ближе «Белый Дом», тем ускоренней шаг многотысячной толпы. Людским потоком Михаила выносит к Дому Советов. Андрей, стараясь перекричать ревущую от восторга толпу, показывает рукой на многоэтажное высотное здание, окружённое плотными рядами омоновцев:

– Мэрия Москвы!

Михаил кивает головой, но сам смотрит на белоснежное здание Дома Советов, похожее на корабль, плывущий над людьми, сыпавшимися из соседних переулков. На улице, разделяющей Дом Советов и мэрию, заслон из поливальных машин, за ним – оцепление. На пандус мэрии поднимается военный в камуфляже. Пытаясь остановить людей, вскидывает автомат. Рыкает короткая очередь, и тут же вслед несётся протяжная длинная очередь, как бы предупреждая – сюда не суйтесь.

Перед сквером натянута колючая проволока. Нападающие пытаются растащить «спираль Бруно». Андрей цепляет проволоку древком, прижимает к асфальту. С помощью подъехавшего грузовика проволоку растаскивают, и в образовавшийся проход хлынули тысячи людей, заполняя всю площадь. «Гавроши» вбегают на парадную лестницу «Белого Дома». С криками «Ура!» вскидывают над головой сжатые кулаки. Из-за угла здания выкатывается БТР, не зная, что делать, взревел, крутанулся на месте. На него набрасывается молодёжь, закрывает смотровые щели. Омоновцы сдирают демонстрантов за ноги, лупят дубинками. Откуда-то появляется священник, нелепо размахивает перед БТР нательным крестом. Боевая машина разворачивается и спешно отходит к стадиону за Домом Советов. В это время, пытаясь остановить прорыв, из окон мэрии и гостиницы «Мир», прилепившейся к зданию мэрии, открывается огонь. Первые пули свистят над головами, но тут же раздаётся цокот пуль по асфальту.

Люди падают, пытаются укрыться на газоне за парапетом. Выстрелы, крики раненых, вопли упавших оглушили Михаила, но не испугали. «Гавроши» метались в толпе, спотыкались о раскинувшихся в неестественных позах людей, грозили кулаками в сторону мэрии. Михаил подскочил к ним, повалил на асфальт.

Было слышно, как командир не успевшего отойти отряда омоновцев в бешенстве кричит по рации:

– Немедленно прекратите стрельбу! Или мы разнесём и мэрию, и гостиницу! Уберите снайперов! Или я уничтожу любого, кого увижу на крыше!

Несколько вооружённых «баркашовцев», с автоматами наперевес, бросаются к мэрии. Непрерывно перемещаясь, стреляют короткими очередями. Один из них падает, лежит без движения. Второй корчится, пытается встать. Но следующая пуля добивает его, и он затихает. В эти минуты к стоящему у сквера ЗИЛу с криком «Кто со мной!» бросается мужчина. «Гавроши», не раздумывая, бегут за ним. Машину удаётся завести. Михаил успевает запрыгнуть на подножку, цепляется за дверцу, и ЗИЛ, подпрыгивая на поребриках, с разгона пытается протаранить дверь в мэрию. По нему сверху бьют автоматные очереди. Лобовое стекло разбивается вдребезги. Ребята, чудом оставшись в живых, горохом сыплются из кабины под пробитые колёса грузовика. На скорости подлетает вторая машина, разворачивается и задним ходом таранит стеклянные двери мэрии. В здание со всех сторон хлынули люди. С противоположной стороны через двери и разбитые окна разбегаются омоновцы. От гостиницы «Мир» отходят эмвэдэшники, оставив грузовики с ключами зажигания.

Увлекаемые общим порывом Михаил с друзьями вбегают в холл мэрии. Вокруг разноцветье флагов, счастливые возбуждённые лица. Неожиданно отдельные выкрики сливаются в одно общее приветствие: «Макашов, Макашов!..». Раздвигая толпу, впереди охраны идёт военный, поднимается по лестнице, выкрикивая в мегафон: «Сдавайтесь! Я генерал-полковник Макашов, всем гарантирую жизнь! Выходите по одному!».

Появились первые сдавшиеся. У дверей лифтов складывают бронежилеты, каски. Их обыскивают и отправляют на выход. На балкон мэрии выходит Макашов. Все замирают, ждут, что он скажет. Генерал был краток:

– Мэрия наша! Больше нет ни мэров, ни пэров, ни х….!

Перед зданием Верховного Совета вся площадь и набережная заполняются народом. Люди обнимаются, целуются, слышны крики: «Победа!», «Мы победили!». Среди ликующей толпы суетится худенький мальчишка с противогазом на плече. Беспрерывно говорит:

– А мы думаем – всё. Бросили нас, забыли. Окружили со всех сторон, никого не выпускают и не впускают. Все живут, как будто нас нет. Вчера увидели дым в стороне Смоленской площади, услышали сирены, обрадовались, ещё есть, кто помнит о нас, сражается вместе с нами. А сегодня вы здесь! Мы все вместе! Половина омоновцев с ментами ещё вечером ушли, как будто знали, испугались…

Он обнимал всех, как родных, щурил близорукие глаза и всё говорил, говорил…

На балкон Дома Советов выходит группа депутатов. Многотысячная толпа, увидев знакомые лица, взревела от восторга. Широко перекрестившись, один из депутатов начал митинг:

– Товарищи, друзья, вы показали высочайший пример смелости, стойкости. Низкий поклон вам, дорогие земляки! Сегодня, в день Воздвиженья Креста Господня, все увидели, как москвичи восстали, взвалили на свои плечи огромный крест всей страны, всей России и понесли его! Мы победим! Победа будет за нами!

Его оттеснил широкоплечий, басовитый депутат. Потрясая кулаком, загудел на всю площадь:

– Я знаю, что Ельцин по спутниковой связи слышит меня, так пусть эта жирная свинья знает, что он не человек, он – преступник! И место ему не в президентском кресле, а на скамье подсудимых, у тюремной параши!

Посторонился, уступая место вышедшему на балкон Руцкому. Тот, вскинув руки, закричал в микрофон:

– Уничтожим врагов наших! Надо раздавить оплоты вражеского режима! Взяли мэрию, возьмём и Останкино! Приказываю – взять Останкино!

Площадь и набережная, переполненные радостными людьми, взрываются от восторженных криков. Кажется, сотрясается не только воздух, но и здания, и сама земля. Мечутся над головами знамёна, сливаются красные, белые, чёрно-золотые цвета в одно бушующее пламя, в котором переплавлялось прошлое и будущее – всё то, что с древнейших времён называлось русским миром. Режет слух залихватская гармонь. Где-то, опьянённые победой, пускаются в пляс. Визгливые голоса разносят частушки, проклинающие Ельцина и Горбачёва. Революционный дух веет над собравшимися. Трофейные машины заполняются добровольцами. «УАЗы», «ЗИЛы», автобусы с разбитыми стёклами, отъезжают без всякого порядка. Молодёжь, всё ещё пребывающая в состоянии крайнего возбуждения, разгорячённая призывами, строится в колонны и уходит «брать Останкино». А совсем рядом плакали женщины над убитыми у мэрии: закрывали глаза, горестно вглядывались в безжизненные бескровные лица. Обкидывали себя крестным знамением, тихо нашёптывали: «Прими, Господи, убиенных в селение праведных, в жизнь бесконечную…». За мэрией, на крыше американского посольства, стрекочут телекамеры, направленные в сторону Дома Советов, рядом, прижавшись спиной к парапету, сидит группа морпехов с нерасчехлёнными снайперскими винтовками. В разрывах облаков прорываются солнечные лучи уходящего солнца. Морпехи щурятся, рассматривают телевизионщиков, переглядываются между собой.

А площадь продолжала кипеть: перед глазами Михаила мелькали спины, лица и в этой толчее он умудрялся не потерять из вида неразлучную троицу. Несколько раз мелькнула фигура сухопарого. Он сменил пальто на камуфляжную куртку. Вместе с группой вооружённых людей поднялся по лестнице и исчез в «Белом Доме». Бесшабашная удаль не даёт друзьям стоять на месте. Они прорываются к готовому отъехать автобусу, протискиваются мимо мужчины с чёрной окладистой бородой. Тот удивлённо рассматривает мальчишек, прихватывает раскинутые полы куртки, неодобрительно покачивает головой. Михаилу не остаётся ничего другого, как тоже забраться в автобус.

Андрей выставил в раскрытое окно знамя, и оно затрепетало на ветру. Мелькали здания, люди. Многие вскидывали в приветствии руки, в ответ «гавроши» кричали:

– Блокада прорвана! Мэрия взята! Вперёд, на Останкино!

В переполненном автобусе Михаил узнал сидевшего напротив соседа. Тот продолжал хлюпать распухшим носом, похлопывал ладонью по «броннику», теснившему грудь. Пытаясь обнять отворачивающегося от него студента, повторял:

– Мы им вмазали! Ты бы видел, как они бежали! Ельцину – конец! Как они бежали! Ты бы видел, как они бежали!

Шапка у парня сбилась на затылок, и он положил её на колени. Отчего-то хмурился, рассматривая за окном убегающие витрины магазинов. Не выдержав, повернулся к возбуждённому соседу:

– Вот вы скажите, зачем брать Останкино?

У мужчины от удивления расширились глаза. Он по-свойски взлохматил рыжеватые волосы студента.

– Молодой ещё. В революции что главное? Связь! Связь наша и власть наша!

– Даже если захватим, – убеждённо не отступал студент. – Кремль отключит телецентр и перейдёт на резервные студии.

Ответ последовал резкий, категоричный:

– Приказ есть приказ! В армии служил? Обсуждения потом.

Не выдержав, расстегнул лямки, задышал свободней. Затянул «Катюшу». Дружно подхватили, рявкнули всем автобусом: «…выходила на берег крутой!..».

Мчался автобус через весь город. Вечерело. Заканчивался день. Улицы всё больше полнились народом. Шли, с удивлением посматривая на весёлый автобус. Воздух насыщался сумраком, слабо засветились на столбах фонари. Перед перекрёстком автобусу зло погрозил кулаком худосочный, с длинной жилистой шеей прохожий. Водитель, молодой, смешливый парень, притормозил, погрозил пальцем. Стоявший в дверях мужчина отжал болтающуюся дверцу, высунулся наполовину:

– Ужо-ко тебе!

Гражданин испуганно отшатнулся, скрылся в толпе, равнодушно наблюдавшей эту сцену.

Автобус, выбирая кратчайший путь, свернул в переулок. В конце улицы стояли больше десятка грузовиков с солдатами в полной экипировке, с автоматами на коленях. На появление автобуса они не обратили внимания, лишь на ближайшем грузовике сбросили закинутый на крышу кузова тент, укрылись от посторонних глаз. Офицер из кабины водителя помахал рукой, как бы разрешая движение.

Автобус отозвался криками:

– Они с нами! Они поддерживают нас! Да здравствует Руцкой! Долой Ельцина!

Лишь студент недоверчиво проворчал:

– Как специально туда загоняют…

Обгоняя попутные машины, догнали пешую колонну демонстрантов, которая от Смоленской площади не пошла к Дому Советов, а сразу, ведомая группой мужчин в чёрных куртках, направилась к телецентру. В середине шествия несут красный флаг и Спаса на красном полотнище. Рядом со знаменосцами вышагивают женщины с аккуратно подвязанными белыми платочками. Ответно машут руками.

Вдоль тротуара стоят БТР со спецназом – все в масках-чулках, в чёрных пятнистых камуфляжах, на голове каски-сферы.

Водитель тревожно оглянулся:

– Впереди тоннель, как бы не зажали там.

Но и тоннель прошли без препятствий.

Не доезжая метров триста до здания телестудии, автобус остановился.

– Всё, ребята, дальше не поеду.

Со всех сторон к телецентру стекаются люди. Все уверены в победе, говорят о присоединившихся к восставшим армейских частях, приветствуют друг друга. Андрей, возбуждённый, с горящими глазами, показывает на здания:

– Те, что справа от дороги, за прудом, студийный комплекс, слева, ближе к роще, техцентр. Там вся аппаратура.

Михаил задерживает взгляд на телебашне, такой знакомой из телевизионных программ. Проходят мимо машин «скорой помощи». На столбе прикреплён большой плакат с красным крестом. Остановились у Останкинского пруда, решая куда двинуться. У студийного комплекса к забору прижались три БТРа с направленными стволами в сторону технического центра. У подъезда главного здания столпилось несколько сотен человек, стоят перед двухметровой решёткой. У многих в руках «авоськи» с продуктами, ждут с интересом дальнейших событий.

С медленно заходящим солнцем остывает воздух. Стылый ветерок заставляет ёжиться, поднимать воротники, но люди не расходятся. Стоят, словно боятся что-то пропустить, не запомнить главного, что свершается на их глазах. На фоне темнеющего неба, вдоль проспекта, вытянулись «многоэтажки», также молча взирают на происходящее.

Подъезжают всё новые машины с демонстрантами. Народ, теснимый вновь прибывшими, начинает заполнять пространство от решётки до здания. Обтекают оставленные у входа два военных «ЗИЛа». Чуть в стороне сгрудились журналисты. Начинает смеркаться, и телевизионщики включают мощные светильники. В окнах первого этажа замелькали фигуры спецназа. «Гавроши» не долго осматривались, заторопились на тихий многоголосый гомон, растекающийся над людским колышущимся морем.

За крайним зданием техцентра пристроились БТРы. Пошевелили стволами, уставились на собравшихся. Друзья рассмеялись:

– Принюхиваются…

Протиснулись вперёд. Перед входом увидели группу вооружённых людей. Узнали Макашова, говорившего в мегафон:

– Мы представители законной власти! Если не откроете двери, будем брать здание штурмом. – Заметив за спецназовцами людей в гражданской одежде с короткоствольными автоматами, повысил голос: – Начнёте стрелять, мы сделаем так, что вам останется только одно: чемодан-вокзал-Израиль! У вас три минуты!

Толпа одобрительно зашумела. Сквозь плотно стиснутые ряды протиснулся веснущатый парень с дубинкой в руке и каске-сфере на голове, встал рядом с Михаилом. Деловито, со знанием дела сообщил:

– Есть информация о прибытии в поддержку Ельцина «бейтаровцев». На их БТРах три буквы «БОС» – боевая организация сионистов. Под спортсменов косят.

Один из офицеров, до этого стоявший в глубине холла, подскочил к окну, истерично закричал:

– Вы убийцы, у вас руки в крови, если не уйдёте, мы вас всех перестреляем!

Разом исчезло спокойствие. Гул прокатился над площадью, и толпа угрожающе придвинулась к зданию вплотную. Бойцы спецназа вскинули автоматы, направили на демонстрантов. За стеклом балкона, дугой охватившего второй этаж, запокачивался ствол ручного пулемёта.

Услышав перепалку, журналисты с телекамерами бросились к подъезду. Один из них буквально лез по головам, на ломанном русском языке поясняя, что у него такая работа, он обязан всё это снимать.

Угроза вызвала у собравшихся ярость. Раздались крики:

– Чего мы ждём?! Не хотят подчиняться, возьмём штурмом!

– А ну, на раз-два-три качнём!

Говоривший постучал тупоносым ботинком по колесу, и лес рук взметнулся к бортам машин. Люди облепили грузовики и начали дружно раскачивать, пытаясь вытолкнуть за бордюр. Наконец одна из машин проскочила препятствие и врезалась в подъезд здания. Заскрежетал металл кабины, застрявшей под козырьком. Вторую вогнали в огромное окно. Захрустело стекло под ногами, но не успели протиснуться в щель между кабиной и стеной, как раздался одиночный выстрел с крыши телестудии, и один из охранников Макашова, коротко охнув, упал с простреленной ногой. Штанина тут же пропиталась кровью. Попытались пережать рану, но Макашов, разглядев искажённое лицо товарища, распорядился быстрее нести к «скорой», стоявшей у рощи.

Кто-то закричал:

– Это провокация! Ничего не предпринимать!

Неожиданно внутри здания прогремел оглушительный взрыв. Люди отшатнулись от окон, застыли, не понимая, что делать. Но тут же шквальный огонь накрыл стоящих перед зданием. Тысячи людей кинулись в разные стороны, сталкивались, сбивали друг друга с ног, валились на асфальт, укрывая собою всю прилегающую площадь.   Михаил с Андреем бросились не к отдалённой роще, а к углу здания техцентра. Это их и спасло. Через секунду от трассеров стало светло. Людей секли пулемётными и автоматными очередями с двух сторон: через окна освещённого техцентра и с крыши телестудии. Трассирующие очереди кроили темноту, рвали в лоскуты воздух. Пули цокали по асфальту, глухо чмокали, попадая в тела лежащих людей. Нырком подлетел веснущатый парень, растянулся рядом, срывающимся голосом прошептал: «Там раненые и убитые… много…». Каску он потерял, но рука продолжала машинально сжимать резиновую дубинку. В его широко распахнутых глазах стоял ужас. Невдалеке, на газоне, неловко залегла женщина. Она приподнималась, пытаясь поправить сбившееся комом пальто. Автоматная очередь подстригла возле неё траву. Рядом был кустик и исчез – пулемёт срезал. Михаил с Андреем подтянули её к себе. Она неожиданно села и громко, весело рассмеялась, спросила:

– Почему в ответ не стреляют? Неужели ни у кого нет оружия? А «макашовцы»? У них же автоматы…

Веснущатый, испуганно оглядывая женщину, пояснил:

– Некому. Половина охраны с генералом ещё раньше к роще отошли, а остальных в упор положили.

Через несколько минут стрельба прекратилась. Наступила режущая ухо тишина. Кругом кричали раненые. Началось шевеление. Люди, не зная, что делать, боялись вставать. Прямо перед воротами, горбясь, приподнялся парнишка. Встал во весь рост. Его тут же срезала короткая автоматная очередь. Михаил успел разглядеть лицо, узнал одного из друзей Андрея. Судорожно забилась мысль: видел Андрей или нет? Но Андрей копошится со знаменем, снимает с палки, засовывает за пазуху красную материю.

Снова длинная трассирующая очередь чертит пространство. Бьют по роще, где укрылось множества народа. Всё происходящее походит на сон, кажется диким вымыслом, бредом уставшего мозга. На площадке густо лежат живые и мёртвые, прижались друг к другу. Никто больше не пытается встать. Луч прожектора БТРа, стоящего у телестудии, пробежал по углу здания техцентра, заставил сильнее вжаться в асфальт. Не задерживаясь, заскользил по площади, дал несколько длинных очередей. Из окон техцентра тут же поддержали автоматными выстрелами. Площадка вновь оказалась под перекрёстным огнём. Заметив движение у пруда, экипаж БТРа направил свет в сторону берега и открыл беспорядочную стрельбу. Неожиданно стихло. Кто-то произнёс:

– Боекомплект израсходовали, перезаряжают.

Невдалеке громко кричит толстый крупный мужчина. Его рука вскинута над головой, кисти нет – видимо, отсекло очередью из крупнокалиберного пулемёта. Окровавленный сгусток покачивается в ритм вою и крикам, словно дирижирует хором, лежащим на асфальте. Раненые от боли корчатся, в сумраке приподнимаются тела и опадают, походят на лопающие пузыри в ночном болоте. Некоторые сучат ногами, пытаются встать, их тут же накрывают автоматные очереди. Крик давит сердце, и Михаил не выдерживает, пригибаясь, метнулся на помощь. С удивлением рядом обнаружил юную девушку с ремнём в руке. Вдвоём наложили жгут, остановили кровь. Извиваясь, беззвучно подполз Андрей. Выждав затишье между выстрелами, прихватили мужчину за ноги, потащили к роще. Девушка, на ходу доставая бинты из сумки, исчезла в сумраке.

У толстяка, помимо раздробленной руки, оказалась рана в животе, Андрей отошёл, прижался к дереву, не в силах смотреть на помертвевшее лицо. Мужчина перестал стонать, лишь безотрывно смотрели в небо округлившиеся глаза. Желтизна покрыла лицо, и тонкой полоской наискосок заиграл на щеке лунный свет, пробившийся сквозь голые ветки.

Михаила, оглушённого происходящим, накрыла странная чёрная тишина: нет голосов, только с площади доносятся стоны и вой.

Привёл в чувство окрик:

– Что застыл, идём раненых вытаскивать!

Рослый парень бежит к «поливальной» машине, стоящей за деревьями. Вдвоём втискиваются в кабину. Из «скорой» кричат:

– Куда?! Убьют!

Но парень жмёт на газ, вылетает на открытое пространство. Свет уличных фонарей стелется по обочинам проспекта, краем освещает лежащих на асфальте. Двое пытаются ползти, тянут за собой третьего. Михаил выскакивает к ним, заталкивает в кабину, машет рукой: «Уезжайте!». Смотрит, как из кабины торчат ноги раненого, болтаются снаружи. В оранжевый бок «водовозки» бьёт очередь, но машина выезжает на проспект, рвётся к городским домам. Остановилась за Останкинским прудом, где стоят «скорые». Стрельба возрастает. Рядом горохом простучали пули. Михаил кубарем скатился к бордюру, залёг за ним. Большие окна техцентра искрятся в лунном блеске. Облака расползлись и выплеснули сумеречный свет на площадь. Михаил с ужасом видит, как в окне второго этажа во весь рост стоит офицер, и, вытянув руку с пистолетом, не спеша расстреливает лежащих у входа людей. У Михаила судорогой сводит челюсти: «Словно в тире, по безоружным…». В глазах всё меркнет. Наплывает нездешняя чернота, замыкает пространство. Как когда-то давно полностью исчезает свет. Мёртвая, глухая темнота утягивает Михаила в бездну, лишая, на этот раз, всякой надежды на возвращение солнца. Доносится смех, весёлый, беззаботный. Тянется издалека, похожий на только что слышанный – безумный, отрешённый от всего. Круг замкнулся. Ничто достигло начала и поставило точку. Охватило полное безволие: не хочется двигаться, думать, становится трудно дышать. Вместе с дыханием затихают ритмы Вселенной. Сознание подчиняется чужой, враждебной ему воле. Неужели он так и не перешагнёт черту, не услышит музыку сфер, не сольётся с гармонией Мира? И эта последняя частичка исчезающего сознания бьёт словно током. Тело начинает вздрагивать, изгибаться, пытается вырваться из черноты. В бездонной глубине возникает ощущение постороннего взгляда. Михаил хочет отцепиться, но взгляд становится всё более чётким, настойчиво не отпускает его. Смех из весёлого перерастает в зловещий, перетекает в злобно-шипящий, какой мог издавать безликий оскал с капающей слюной. Это нечто предвещало гибель мира, и ему оставалось последнее – завладеть тем, что в данную секунду являлось незримым образом Михаила, и превратить его в ничто. Из последних сил бьётся тело. От напряжения искры сыплются из глаз, раздвигают тьму. Медленно сползает с глаз темнота. Михаил снова погружается в грохот и стоны.

Вся площадь покрыта плотно спрессованной массой людей. Перед глазами всё качается, сама земля делается неустойчивой, вырывается из-под ног. Пространство, разрываемое трассирующими очередями, кажется пёстрым рваным одеялом, в прорехах которого мелькают люди, – в отчаянии поднимаются и рывком бросаются к роще. До неё метров двести темноты, и до спасительных деревьев многим удаётся добежать. Перед Михаилом вырастает фигура странно вытянутого человека, с неестественно прямой спиной. На высохшем лице, с заострёнными скулами, светятся глаза полные животного ужаса. Казалось, он лишился способности понимать что-либо. Мужчина с трудом делает негнущимися ногами первые шаги, походка расшатана и разболтана. Он спотыкается, падает и снова встаёт. Изо всех сил семенит, пытается ускорить мелкий путаный шаг. Наконец, вихляясь всем тощим телом, он побежал, и было что-то жуткое в этом беге.

Люди перестают бояться и с каким-то упрямством выносят раненых. Четверо парней, не пригибаясь, тащат за руки и за ноги женщину, на груди её лежит берет. С крыши телецентра раздались выстрелы. Очереди прошили двух спасателей. К упавшим бросаются другие люди и теперь несут уже троих. До этого БТРы, не стрелявшие по «скорым», развернули стволы и прошили скопившиеся на проспекте машины. «Скорые», включив сирены, стремительно разъехались. Один из БТРов оторвался от угла телецентра и на скорости протаранил задержавшийся автобус с ранеными, затем вернулся и продолжил лениво постреливать по роще.

К «многоэтажкам» от Дома Советов подъехали машины с казаками. Пошли в сторону «техцентра», двое вооружены автоматами. Короткими очередями отвлекли на себя внимание. К освободившимся автобусам стали подносить раненых, некоторые шли сами. Загрузившись под завязку, машины быстро уехали.

Беспокоила мысль об Андрее и втором товарище. Услышав на центральном газоне детские голоса, Михаил перебежал за бордюр, обрамляющий посаженные кусты. Кучка ребят, школьников из ближайших домов, вжималась в землю. Михаил окликнул Андрея и, не получив ответа, осмотрелся: бордюр не спасал от выстрелов и непонятно каким чудом мальчишки были до сих пор невредимы. Приказал ползти за ним и вскоре вывел к ограде телебашни. Здесь собрались около сотни демонстрантов, многие уходили в сторону города. Цепочка людей беспрерывно утекала в темноту. Не задерживаясь, Михаил перебежками приблизился к телестудии, выбрал место недалеко от водоёма, где два дерева разрослись и образовали свод, нырнул в загустившуюся тень. По проспекту медленно проехал БТР, время от времени посылая очередь вдоль проезжей части. Михаил притаился и хорошо рассмотрел на фоне неба силуэт машины и по пояс высунувшегося из люка военного. Склонив голову, он кричал экипажу:

– Видишь, за машиной, справа, белый плащ виднеется. Внимательнее смотри, ишь, прижался. Сними его. – После короткой очереди довольно вскрикнул: – Добегался, гадёныш.

Башня развернулась, и длинная очередь прошила кроны деревьев. Сбитые сучья и листва посыпались на спину Михаила. Две «скорые» мелькнули в конце улицы, но так и не посмели приблизиться.

У бывшего пункта помощи на обочине дымится смятый автобус. На столбе по-прежнему белеет плакат с красным крестом. У автобуса суетятся казаки, сливают бензин в принесённые бутылки. С «коктейлями Молотова» исчезают в темноте. Почти одновременно раздаются хлопки и загораются углы зданий техцентра и телестудии. Пламя оттеснило автоматчиков в глубь здания. Стрельба несколько поутихла. На скорости со стороны ВДНХ друг за другом прошли шесть БТРов, расползлись по территории.             

Роща оказалась западнёй для прятавшихся в ней людей. Трассирующие пули нитками вяжут воздух. Оставшиеся в живых пытаются проскользнуть вдоль забора, огораживающего телебашню, и уйти в город.

В это время на проспекте появилась колонна демонстрантов, шедшая пешком с Октябрьской площади. Люди, сцепившись руками, пели песни и, уверенные, что по безоружным не осмелятся стрелять, спокойно шли вперёд. Из серой мягкой дымки выплывали плотные шеренги бесконечного шествия. Многочисленные флаги, попадая под мощное освещение ламп дорожного освещения, кумачово рдели над головами. Красный – царский цвет, разгораясь, надвигался на притихшие БТРы. Кипели знамёна в ярком свете, неся людям надежду и веру на жизнь и справедливость.

В первых рядах хорошо были видны женщины и дети. Среди белых платочков выделялась чёрная шапочка священника. Крестясь, он выдвинулся вперёд. И тут Михаил увидел второго «гавроша», поднявшегося из-за кустов и радостно приветствовавшего приближающуюся колонну. Почти одновременно с радостным воплем выскочил Андрей. Оказывается, они прятались совсем рядом друг от друга. Парнишка развернулся к Андрею и, узнав, кинулся навстречу. На крик: «Лёшка где?!», он ответить не успел. Автоматные и пулемётные очереди прошили колонну, разметали людей в разные стороны. Всё смешалось. Многие распластались на асфальте, другие, широкими прыжками, сталкиваясь и падая, метались по замкнутому кругу. Среди обезумевших людей сидел, раскачиваясь, священнослужитель. На спине его горбом топорщилось пальто.

«Гаврош» погиб сразу. Пули крупнокалиберного пулемёта в клочья порвали на груди одежду. Он упал на Андрея, и они опрокинулись на асфальт. Дождиком просыпалось цоканье пуль и умчалось вперёд. Андрей, опираясь на локоть, попытался подняться, но Михаил сшиб его, и они теперь лежали все трое вместе. Крик бегущей толпы слился в один бесконечно-визгливый вой, и тут же стал распадаться, клочьями зависал над людьми, уносился с дороги и опадал между домами. Огненные трассы над головами заставили отползти за обочину. Михаил с трудом тянул за собой Андрея, порывающегося вернуться. Они сползли под откос, придавливая сухо шелестевшую рыжую траву. Притаились в спасительной тени. Мелкая дрожь сотрясала Андрея. Маленький, круглоголовый, он уткнулся в бок Михаила, поджав под себя ноги. Тело его неожиданно выпрямилось, и он резким движением смахнул со лба налипшие песчинки. Михаил готов был увидеть слёзы, отчаяние, а увидел разом осунувшееся лицо, широко раздувшиеся ноздри и побелевшие от ненависти глаза. Скошенный рот твёрдо, по-взрослому, вытолкнул: «Суки!».

БТРы словно озверели. Кружили от зданий телестудии до техцентра, прошивая очередями всё вокруг. Одна из боевых машин, постреляв вдоль дороги, перевела огонь на ближайшие «многоэтажки». Весь проспект покрылся бесформенными бугорками убитых и раненых.

Подошедшие БТРы отсекли основную массу народа от района Останкинской телебашни. Запертых со всех сторон людей расстреливали без разбора. Автоматчики добивали раненых.

От телестудии луч прожектора настойчиво скользил по верхушкам деревьев, словно выискивал спрятавшихся там людей. Вслед за световым пятном чертили дорогу трассирующие вспышки, иногда спускались ниже, выбивали искры из асфальта. Время от времени Андрей приподнимал голову, вглядывался в лежащего друга. За «гаврошем» в луже крови дёргался человек, царапал ногтями асфальт, пытаясь встать. Раскрытый рот застыл в беззвучном крике, выталкивал сгустки крови. Из-за фонарного столба на помощь бросился мужчина. Не добежав, вдруг опустился на четвереньки, медленно завалился на бок.

Заметив, как напряглось тело Андрея, Михаил прихватил его за руку:

– Им уже не поможешь. Уходим.

Короткими перебежками стали отходить по обочине вдоль деревьев. Поравнявшись с телебашней, попали в толпу растерянных людей, с непонятным удивлением оглядывающихся назад, откуда неслись выстрелы. На растянутом плаще молодые парни несли женщину. Из-под накинутого сверху пальто выбивалась прядь густых волос. Безжизненно свисала рука с мутно желтеющим обручальным кольцом. Сбоку, ссутулившись, шёл парень в одном свитере, прихватывал болтающуюся руку, пытаясь уложить на край плаща. С каждым шагом из разодранной брючины высовывалось исцарапанное колено, также мутно поблескивало кожей.

Ближе к городу непроизвольно пошли плотнее, стараясь идти в створе широкого здания, обращённого к идущим глухой стеной. Вдоль неё стояли автобусы, привозившие демонстрантов. В один из них загрузили раненых, в другой садились те, кто возвращался к Дому Советов. Большинство уходило к метро.

Михаил коротким быстрым взглядом окинул высившиеся груды домов с ярко освещёнными окнами: «Смотрят телевизоры, а совсем рядом расстреливают людей…». Мысли текут спокойно, почти равнодушно. Вспомнилось «кровавое воскресенье» из школьной программы: как тогда, восемьдесят восемь лет назад, расстреляли народную веру в «царя-батюшку», так и сейчас – в «царя-Бориску».  Никто их не понуждал: сами с азартом убивали женщин и детей. Как тогда, так и сейчас чужое овладело их душами, превратив в наёмщиков своих тёмных дел. С наёмщиками справиться можно, а вот с «малышевыми»? Эти искренне ненавидят Россию, сами охотно идут в услужение к чужому…

О смерти второго друга Михаил решил не говорить. Андрей идёт рядом. Теребит припухшие глаза, смахивает налипшую пыль. Сбивается с шага и непроизвольно жмётся к идущему рядом очкастому мужчине. Из-за толстых стёкол смотрят выпуклые глаза, и он тихо шепчет:

– Не толчись, не толчись…

Прибавляет шаг, раздвигая людей, торопится занять место в автобусе. Его большие красные ладони вцепились в спинку кресла, он ткнулся головой в костяшки пальцев и затих.

Михаил с Андреем пристроились рядом. В автобусе продолжался спор, что делать дальше. Многие надеялись получить в Доме Советов оружие и вернуться в «Останкино». Андрей прислушивался к разговору, хмурился, собирая морщины на переносице. Озорность, весёлость из глаз ушла. Неестественно заострённые скулы делали лицо взрослее. Услышав о перешедших на сторону восставших воинских частях, возбуждённо заговорил:

– Получаем автоматы и назад. Гранат бы ещё…

Его лихорадочный взгляд блуждал по лицам, ища поддержки. С ним соглашались, но с оговоркой: без поддержки со стороны не обойтись.

Михаил не вмешивался в разговор, боясь отвлечь Андрея, снова вернуть в отрешённое состояние, в каком он недавно находился. Мысль о зверском расстреле не выходила из головы: по всему было видно, что власть готова на всё.

    Михаил устало откинулся, вытянул ноги в проходе. Хотелось обо всём забыть. Всё выглядело настолько не реально, что стало казаться сном. За стеклом мелькают городские огни, превращаются в одну сплошную линию. Сознание уносится вслед, растворяется в световом потоке. Качается, зыбится воздух. Наползает рёв БТРов, сотрясая всё пространство. Дрожит и трясётся корпус автобуса, в распахнутые дверцы врывается ветер, треплет волосы, стягивает кожу лица. Перед глазами чёрный квадрат окна. Он втягивает в бесконечную мёртвую глубину, и в этой бездонности мелькали огни города, расплывались, рябились мохнатыми пятнами, сливались во что-то густое и липкое, и дегтярными комьями летели в безмолвную темноту. Чужое заполняло космос, опрокидывая его в бездну. Исчезали вселенные, и на их месте полнилась напряжением тьма.

Сознание отрывает Михаила от земли. И вот он уже летит навстречу звёздам. А вместо них застывшая улыбка Малышева, и громоподобный смех несётся вслед. Михаил старается отлепиться от хохота, вырваться туда, где нет чужого, где когда-то зарождался по образу и подобию Первочеловек. И вновь родиться, предъявив себе себя нового, с очищенной душой, не позволившего изъять человека из человека. Ещё немного и он исчезнет из этого мира. Ещё немного и он попадёт в царство гармонии, и услышит музыку сфер. Но вместо этого слышится шарканье метлы. Незримый дворник постукивает черенком, насаживая метлу поглубже, и чей-то прищур выбрасывает Белова из тьмы.

И снова перед глазами чёрный квадрат окна, и отражённые лица сидевших рядом людей.

На пересечении набережной с Калининским проспектом автобус остановили. У небольшой баррикады горит покрышка, освещает группу людей. Поигрывая нагайкой, подошёл рослый казак в папахе. Узнав, что везут раненых из Останкино, зажал ремешок в кулак, замахал плетью, как милицейским жезлом. Стоявшие шеренгой люди расступились, вытягивая шеи, заглядывали в окна проезжающего мимо автобуса.

На площади Дом Советов с отключённым светом громадой нависал над раскинутыми вокруг здания палатками. Раненых встретили, повели к подъезду. Из распахнутой двери закричали:

– На носилках к нам, остальных дальше, к двухэтажному зданию!

Тонким ручейком на другой конец площади потянулись раненые, исчезали в полумраке уличных фонарей.

Андрей торопит Михаила, спешит к лестнице, где встревоженно гудит небольшая толпа. Кто-то требует оружие, но его зло обрывают:

– Руцкой запретил. Оружие опечатано, никого не подпускают. Только внутренней охране на ночь выдают.

– «Приднестровцы» вооружены. У «баркашовцев», казаков немного есть…

– Да если бы и выдали, что ты с автоматом против БТРов сделаешь?

Интеллигентного вида молодой человек вежливо вмешивается в спор:

– Ну, что вы, не будут стрелять. Кругом иностранные посольства, не посмеют.

У мужчины в старой, много повидавшей куртке от раздражения бровь дугой изогнулась:

– После Останкино эту власть ничто не остановит.

Молодой человек, не повышая голоса, стоял на своём:

– Решение ехать в Останкино было ошибочным, провокационным. Здесь же другое дело. Расстрелять парламент демократический мир не позволит.

Лицо у мужчины от слова «демократия» перекосилось. Рявкнул отрывисто:

– Уйди, студент…

Парень обиженно пожал плечами, но всё же ответил:

– Штурм будет, я с этим согласен. Давайте лучше к обороне готовиться.

Толпа поредела. Многие отошли к баррикадам, и стали выворачивать булыжники, плитку из дорожного покрытия. Молодёжь раздобыла в Доме Советов несколько ящиков с бутылками из-под минералки и стала готовить «коктейли Молотова». К ним тут же присоединился Андрей. Иногда он подолгу смотрел на Михаила. В его глазах вспыхивала боль, и на детских щеках начинали вздрагивать еле проступающие желвачки. Он не спрашивал о втором друге, но Михаил догадывался, о чём он думает, и однажды, чтобы успокоить, сказал: «Он жив». На что получил ответ: «Был бы жив, был бы здесь».

Из-за крыш выползает мутно-красный кровавый диск. Полная луна нависает над городом. Отключили электричество, и площадь погрузилась в темноту. С лестницы хорошо просматривался пролёт моста, забитый поливальными машинами. На мост движение перекрыли, и видно, как на другом конце длинные полосы света от автомобильных фар дугой скользят по небу и исчезают. Возле палаток горят костерки. Люди греются, кипятят воду. Пьют чай с бутербродами.

После двенадцати ночи многие с площади ушли. Им никто не препятствовал. Михаил обошёл «Белый Дом». В полной темноте он выглядел ещё более зловеще. Около десятка сооружённых баррикад перекрывали пути подхода к парламенту, но для техники преградой не были. Если пойдут БТРы, вмиг сметут. С тыльной стороны растянуты армейские палатки, из них доносятся женские голоса вперемешку с детскими. У одной из палаток Михаил задержался. У костра сидела женщина с двумя малолетними дочерьми. Одна из них прижимала к груди куклу и тихо убаюкивала.

На удивлённый взгляд Михаила пояснила:

– Не могу уложить, без меня не уходят, а я мужа жду. Уехал в Останкино. Каждую машину встречаем, но пока нет, – она старается говорить спокойно, чтобы не вызвать тревогу у детей. – Мы из Туркмении, от погромов сбежали. Пока в палатке убежище нашли, потом к родным мужа на север уедем. Деньги ждём, должны на билет выслать. Без всего бежали. – И вдруг улыбнулась: – Зато живые.

В стороне смутно виднелся большой деревянный крест с иконками. Женщина, заметив взгляд, сказала:

– Женщины днём молятся, крестные ходы вокруг здания проводят и я с ними. Священник молодой, худой, сразу видно аскет, впереди идёт, а мы за ним. В здании тоже есть, а наш всегда с нами, посидит, поговорит – на площади в палатке живёт.

В её голосе чувствовалась безнадёжность. Михаил постарался успокоить женщину, пообещал прийти завтра. Прошёл вдоль улицы. У следующего костра его окликнули:

– Стой, кто идёт!

– Свои.

Михаил подошёл к небольшой баррикаде, опутанной «колючкой». У костра сидели молодые парни. У двоих были автоматы, один, в малиновой куртке, держал двустволку, отталкивал от неё товарища:

– Не проси, не дам. Ты около меня держись, если что – подберёшь. Патроны здесь, – похлопал по оттопыренным карманам.

Обратился к присевшему рядом Михаилу:

– Ты особо не броди, за шпиона примут, – кивнул на темнеющие контуры стадиона. – Видишь, костерок. Туда казаки выдвинулись, они церемониться не будут, живо руки скрутят. У стадиона движение солдат заметили, и в детском парке зашевелились. Обкладывают.

– Думаете, штурм будет?

– Обязательно.

– Ночью?

– Днём не посмеют, свидетелей много.

– А Останкино?

– Там тоже вечером начали.

Неожиданно для себя Михаил сказал:

– Не боитесь? Вас первыми убьют.

Напряжённая тишина нависла над костром. Говоривший поправил лежащий на коленях автомат, спокойно, без раздражения пояснил:

– Уйти можно, но нельзя. Мы как Брестская крепость, умрём, но не сдадимся. Ты ведь тоже не ушёл.

Парень с ружьём, снимая напряжение, подкинул в костёр обломки расщеплённых досок. Запахло смолой. Пламя высветило Горбатый мостик, когда-то построенный над давно высохшим ручьём, и памятник героям 1905 года. Над постаментом, рядом с каменным флагом, трепыхалось настоящее красное знамя.

Кивнул на скульптурное изображение революционеров:

– Будем сражаться вместе. Они тоже не сразу победили.

Тишина нависла над площадью. После останкинского рёва БТРов, пулемётного треска безмолвный город навевал умиротворение – не было противостояния, всё провалилось в прошлое. Темнота раскинулась от края до края, ровным покрывалом кутала и небо и землю. Лишь в отдалении кто-то продолжал ковырять булыжники, но и он вскоре успокоился.

У подъезда «Белого Дома» встретил Андрея с охапкой металлических прутьев, похожих на арматурины. Не увидели друг друга, пока не столкнулись. Лицо Андрея осунулось, под глазами выступили тёмные полукружья. Устало пояснил:

– Крепление ковровых дорожек вытащили. Ковры скатали и в окнах амбразуры сделали. Тесно там. Говорят, тысяч десять скопилось. В основном женщины, пенсионеры. Спят на полу, на ступеньках, на подоконниках. Темно. Идёшь и натыкаешься на стены, на углы. Того и гляди лоб расшибёшь. Пойдём в нашу палатку. У нас с Краснодара, с Калмыкии. Все без оружия.

Говорил медленно, с каким-то внутренним надрывом. Перед костром с грохотом свалил железо. Обрезки, толщиной с палец, рассыпались, один из них глухо стукнулся о «коктейли Молотова». Андрей сдвинул бутылки в сторону, выстроил в аккуратный рядок. Из туристической палатки выглянули ребята, все низкорослые, больше похожие на подростков, стали «вооружаться», короткими взмахами рассекать прутьями воздух. Из темноты, из-под ёлок, вынырнул спортивного вида парень с большой холщёвой сумкой. Чуть-чуть раскосые глаза смотрят прямо на Михаила. Видна упругая крепкая шея в разрезе белой футболки. По-хозяйски, напрямки, прошёл по газону. На радостные крики «Старшой идёт!» не обращает внимания, снисходительно посмеивается:  

– Что, оголодали? По всему Калининскому ларьки закрыты. Всегда ночью работали, а тут еле нашёл.

Выложил на расстеленную газету хлеб, колбасу, консервные банки. Соорудили чайник над костром. При свете пламени Михаил разглядел усталые, измотанные бессонницей лица. Снова подумалось, что же ими движет, почему они готовы рисковать жизнью? Романтика или что-то неосознанно большее?

Перекусив, все ушли спать. Михаил остался у костра. Впервые возникла мысль о смерти. Вспомнилось прощание с Татьяной, её тёплые руки, глаза, в которых таилась тоска ожидания. Он уходил легко, даже торопился оказаться быстрее там, где происходили события, ломающие привычный образ жизни. И вот он здесь и не может ничего сделать, кроме одного – умереть.

Спасти жизнь легко, нужно лишь покинуть площадь, как покинули многие. Но он знает, зачем приехал и поэтому не уйдёт. Возникает надежда, что может не он один, но и другие чувствуют чужое, что надвигается на них. И это чужое не властно над теми, кто остался. Таких немного, но они есть, готовых стоять до конца.

 Неожиданно стало не хватать воздуха. Невидимое и бесплотное нависло над ним. Мороз пробежал по коже. Тихий надтреснутый голос прозвучал из черноты. Холод оттеснил Михаила из этого мира, и он снова ощутил иное, нездешнее, колыхающееся от еле сдерживаемого смеха. Из бездны в бездну струился тихий голос, заставляя Михаила вглядываться в тьму, где бушевало пламя – незримое, чёрное ничто. И эта тьма окутывала Михаила, ласкалась, требуя ответной жалости. И душа Михаила вдруг отозвалась дрожанием, готовым войти в резонанс с пустотой. Улыбка коснулась губ Михаила, собралась откликнуться на готовый разразиться хохот, и погрузить Михаила в сладострастное блаженство, освобождающее от всего. Надтреснутым колокольчиком звучит голос, зовёт за собой. Ещё немного и взбунтуется душа, опрокинется в царство вечного смеха. Но взгляд Татьяны удерживает. И снова Михаил видит белоснежное здание парламента – сказочным теремом возносится, верхние этажи во мгле теряются, нижние малыми шатрами опоясываются. Вкруг усыпана площадь палатками, между ними дым от догорающих шин стелется, рваными клочьями к «Белому Дому» тянется, никнет, не доползая до царственных хором. Грозен Дом Советов в предрассветный час. Все подступы баррикадами перекрыты. У потухших костров сторожевые головы склонили. Не слышат тревоги, а набатный звон сверху рушится, рухом по земле идёт, людям спать не даёт, но спит народ. Зябок воздух, да сладок сон.

А ничто не спит, ждёт, когда чужое в сердце каждого войдёт, любовь нетленную заберёт, взамен горсть пепла оставит и в небытие к ничто отправит.

Пустынна площадь с редкими людьми у костров. Погасли окна в домах. Спит город. Далеко за горизонтом поднимается солнце, невидимое, но готовое просунуть свои лучи под тугую облачность. Ещё не пала темнота, плотно окутывает пространство. Но скоро сдвинется с места, прижмётся к земле и рассеется, освобождая место новому дню.

Край неба заметно светлеет. Из серой мути выплывают телевизионные антенны, и всё ярче прорисовываются зажёгшиеся окна домов. Сквозь облака пробивается жёлтая нитка света, огненной гривой скользит по крышам, обещая тёплый ясный день. К утру тревога ожидания уменьшилась. От Дома Советов к метро потянулись люди, чтобы вечером, после работы, снова вернуться к кострам. Вдалеке, за крышами, среди привычного городского шума, зарождается посторонний звук. Постепенно разрастается, становится похожим на шмелиный гуд – густой, низкий, настойчиво толкается в воздухе. Звук, поначалу слышимый в одной точке, множится, распадается на не ясное тарахтенье, стремительно приближается, всё больше охватывая пространство. Вот он уже сплошной волной плывёт над сонной площадью. Всё различимей лязганье по асфальту гусениц, всё ближе рёв многочисленных двигателей. Выползают на набережную БМП, похожие на лёгкие танки, а к площади с разных сторон весело выкатываются БТРы, занимают места на перекрёстках напротив баррикад. Основное скопление правее парадной лестницы, у Калининского моста. С тыльной стороны Дома Советов, от американского посольства и стадиона, выдвинулись около десятка БТРов. С брони соскакивают люди в чёрных куртках и светло-синих джинсах, вооружённые короткоствольными автоматами и помповыми ружьями. Один из них, наиболее возбуждённый, азартно кричит: «Первопроходцы, вперёд! Будем сильными! Мы здесь!». Похожие на вороньё, разбегаются вдоль забора стадиона.

Шум многочисленных двигателей оборвался, и сразу наступила тишина.

Первым к Михаилу выскочил Андрей, спавший у самого входа, метнулся к «коктейлям Молотова». Другие расхватали «железо» и выдвинулись вперёд. Михаил расшевелил костёр, поднял пламя. Старшой, как называли его ребята, присел рядом, елозил пальцами по горлышку бутылки, готовился зажечь фитиль. От соседней палатки подошёл мужчина в камуфляжной форме, небрежно отмахнулся:

– На атаку не похоже, пугают. Сейчас начнутся переговоры, ультиматумы, в общем, канитель на весь день.

Откинулись крышки люков БТРов, показались головы командиров в шлемофонах. Оценивающе осмотрели площадь, людей, высыпавшихся из палаток.

Кто-то звонко прокричал:

– К нам на помощь пришли?! Вылезайте, покурим.

Голос потонул в утренней тишине. Несколько женщин, не выдержав, пошли к набережной, но натолкнувшись на жёсткие взгляды военных, остановились. Вдоль реки, спрыгивая с боевых машин, растекалась цепь спецназовцев. Доносился глухой топот бегущих вооружённых людей. Мужчины на площади ответно группировались, кучками жались к палаткам, всё ещё не зная, что делать: бежать к баррикадам или оставаться на месте. Светлело небо, разгоняло мглу, и всё отчётливее плыли облака, изредка приоткрывая в просветах голубизну. Неясно выступали верхние этажи белеющего Дома Советов, прорисовывая в больших, до потолка окнах тёмные пятна прижавшихся к стёклам людей.

На одном из БМП игриво пошевелился влево-вправо ствол и вновь замер. В нависшем молчании все чего-то ждали. Напряжение разрасталось, и каждая из сторон цепко следила за движениями друг друга.

И вдруг, раскалывая тишину, взревели двигатели. Давя гусеницами жиденькие баррикады БМП, стреляя из боковых бойниц с обоих бортов, протаранили заграждения. За ними двинулись БТРы поливая всё вокруг огнём из пулемётов. Площадь разом покрылась воем, детским визгом. Всё мешалось с пулемётными очередями и рёвом моторов. Люди метались в разные стороны, прыгали через упавших, спотыкались, падали, поднимались, сталкивались друг с другом и снова падали. Полетели бутылки с бензином. Большинство разбивались, не долетая. На задней части одного из БТРов вспыхнуло пламя, растеклось небольшой лужицей.

Люди, не зная где укрыться, бежали под защиту деревьев на газонах, прятались за сооружениями вентиляционных шахт. Кто-то пытался укрыться за парапетом пандуса у Дома Советов. Обезумев от ужаса, многие бросились к стоявшему на площади автобусу, ища защиту внутри. Перед автобусом возник затор – лезли в окна, двери, искали спасения, а спасения не было. Сразу два БТРа сходу врезались в автобус. Автобус вспыхнул свечкой. Сплошной ор и рёв. И вдруг среди мечущейся толпы возникла долговязая фигура священника с непокрытой головой. Столбом застыл, оградой икону над головой вскинул, тёмные волосы по плечам разметал. В чёрной одежде, с чёрной бородой, с крестом на груди, грозно сдвинул брови. Широкими рукавами словно крыльями взмахнул, укрывая стенающий народ. Но не успел и шага сделать. Пулемётная очередь прошила его насквозь. Он, всё ещё держа икону над головой, словно цепляясь за неё, завалился на бок. Поджимая ноги, чёрным клубком свернулся, прикрывая икону телом. Невдалеке, обхватив руками дерево, сползал, сдирая кору и сдавленно хрипя, паренёк. Его вывернутая голова и выпученные юношеские глаза смотрели прямо на Михаила.

Большинство ребят были убиты в первые минуты атаки. Старшой лежал у костра с разбитой головой, часть черепа снесло очередью из крупнокалиберного пулемёта, и студенистый сгусток выпукло желтел под слипшимися волосами. Рядом лежала бутылка с горевшим фитилём. Михаил видел, как Андрей подобрал бутылку и, не вставая, метнул в двигающийся к парадной лестнице БТР. Пламя полыхнуло под колёсами, не причинив вреда. БТРы развернулись и перенесли огонь на лестничные пролёты белеющего здания, хорошо просматриваемые сквозь широкие окна. Часть БТРов продолжала обстреливать площадь. Вблизи подъезда корчилась в судорогах женщина, звала на помощь. В приоткрывшуюся дверь показалась рука с белой тряпкой. Осторожно вышагнули две девушки в белых халатах, но как только они склонились над женщиной, их тут же скосила пулемётная очередь.

Андрей, приподнявшись, взглядом стал искать раскатившиеся бутылки. Хотел встать, но Михаил сдёрнул его за ногу, показал на разбросанные угли:

– Не поджечь, уходим, – кивнул в сторону ёлок.

Выждав, когда обстрел сместился в сторону, рывком преодолели несколько метров и нырком влетели под деревья. В момент броска перед Михаилом мелькнула блеснувшая между колких лап паутина, смахнул лицом и уткнулся в затвердевшую землю. Запоздало цокнули пули, и на голову просыпалась мелкая щепа, обнажила забелевший ствол.

Беспрерывно хлестали пулемётные очереди, широкими всплесками брызгали по асфальту. Через площадь небольшие группы делали перебежки, падали – и снова бежали, пытаясь укрыться возле здания «Белого Дома». На парадной лестнице, почему-то без куртки, лежал мужчина, пытался ползти, отчаянно цепляясь за ступеньки. За ним тянулся кровавый след.

На мгновение смолкла стрельба, и в этой страшной тишине, стеная, метались люди. Искали спасения, а везде была смерть. Вжимались в асфальт, лежали вперемешку с трупами, не поднимая головы. А между ними шёл торчками человек, пьяно шатаясь, вскидывая голову, невидяще зыркая по сторонам и, наконец, надломлено присел, опрокинулся на спину. Жалкая улыбка застыла на его лице. И, словно в последнем отчаянии, от белой стены «Белого Дома» отделилась полная фигура с накинутыми поверх куртки двумя бронежилетами, сжимавшая в руках бутылки с горевшими фитилями. Из открытого рта вырывался прерывистый крик. Первые звуки вязли в губах, и доносился лишь монотонно рвущийся хриплый всхлип: «…ра-а-а…». Бутылки полетели в БМП, и экипаж, видимо ошалевший от такой наглости, не произвёл ни одного выстрела, наблюдал, как парень, неуклюже бросаясь из стороны в сторону, бежал обратно. После замешательства послал вдогонку снаряд, выбивший из стены куски штукатурки, просыпавшейся на успевшего залечь баррикадника.

Звенело в ушах, заслоняя крики и стоны. Безумие металось над площадью, давило к земле. Хотелось закрыть глаза, но память держала искажённое лицо паренька, его глаза, полные боли и страха. Пространство закручивалось, вызывало завихрения и из этой круговерти выплёскивались туманные пятна, беспорядочно носились, накипью липли к обезумевшим людям, просачивались внутрь, вызывая ещё большее помутнение. То соединялись, то распадались, вытягивались цепью, тянувшейся бесконечным коридором, в конце которого мерцало ничто. Оно манило, звало, обещая покой. И этот мрак проникал в душу, высасывая зародившееся, ещё неокрепшее чувство древнего, которое жило рядом, внутри него. Густел воздух, множился воронками, из которых вылетали вихри, сметали ритмы и созвучия чуть брезжившей, ещё не слышимой, но предчувствующейся гармонии мира. Эти вихри бессилили душу, уничтожали не только то, что было, но и лишали будущего, оставляя человека беспомощным, лишая его воли. Утягивали в черноту, из которой ничего не выходило и в которой ничего не было. Видимый мир терял невидимое, лишаясь начала и конца. Исчезало первоначало, которое изначально существовало в человеке. Они сметали бытие и небытие, создавая сплошную черноту, где не было места духу, обещая бессмертие.

Перед глазами Михаила выплыл взгляд Малышева – чужой, равнодушно-спокойный. Он сделал свой выбор и предлагал сделать такой же выбор Михаилу – подчиниться чужому и навсегда лишиться тайны созерцания вселенского мира, и обрести хозяина вместо Бога.

Томительно ползло время. Серели поваленные палатки, устланные кочковатыми телами. Частота выстрелов временами стихала, и пулемётный цокоток выплывал из-за высотки, перемежался редким ружейным хлопком. Там тоже шла охота. По набережной, в ожидании команды, густела солдатская цепь. Погромыхивая, выползали танки. При виде тяжёлой техники отлетели последние сомнения – переговоров не будет. Медленно, словно уступая место старшему товарищу, с площади сползал БМП. Не отворачивая, проехал по недвижному телу, и ноги убитого, как живые, запрыгали под узкими гусеницами.

Андрей пружинисто выгнулся, закрутил головой, не в силах лежать без движения. Михаил положил руку на спину, слегка придавил, гася возбуждение. Только сейчас заметил вывоженную в пыли куртку Андрея, его нос, испачканный в земле, с прилипшими хвоинками. Подумал: «Я не чище».

Основной обстрел вёлся по зданию, и лишь иногда очереди били по людям, пытающимся вырваться к прилегающим жилым домам. Андрей с напряжением всматривался в «Белый Дом», откуда из разбитых окон доносились редкие выстрелы. И вдруг весело подмигнул:

– Что без дела лежать, давай к нашим. – Заметив сомнение, уже утвердительно, по-взрослому: – Прорвёмся, где наша не пропадала.

Прижимаясь к деревьям, в несколько бросков выскочили на тыльную сторону «Белого Дома». Со стороны мэрии и стадиона БТРы вели по зданию интенсивный огонь. На площади виднелись раздавленные скамейки, гусеницами разорванные в клочья армейские палатки, разбитые баррикады. Рядом с потухшим костром, откинувшись на спину, лежал в малиновой куртке вчерашний знакомый. Виднелись разбросанные иконки, поваленный крест с вдавленным в дерево бронзовым распятием. За ним, лицом к «Белому Дому», лежали двое баррикадников. На всём открытом пространстве темнели трупы, выжженные пятна от «коктейлей Молотова».

Перескочили к Горбатому мосту, прижались к прятавшимся под аркой ополченцам. Мужчина в казачьей форме подтянул ногу, поправил нагайку за голенищем, снова выпрямил. Лампас кровавым ручейком вытянулся в струнку. Рядом лежащий парнишка, не в силах сдерживать дрожь, затеребил Михаила за рукав, стал торопливо рассказывать:

– Мы бутылками по БТРам, а не добросить. Они очередями по нам, потом по казакам. Казачью заставу сходу смели. Потом вдоль подъездов, мы за грузовик, за скаты. Я под кузов, поближе подобраться, только высунулся, а по мне очередью – ногу зацепило, – парень задёргался, пытаясь показать, куда угодила пуля.

На него прикрикнул казак:

– Помолчать можешь? – извиняюще посмотрел на Михаила. – В какой раз рассказывает, остановиться не может.

Ища сочувствия, раненый повернулся к Андрею, погладил перетянутую ремнём ногу:

– Сюда попало.

Михаил приподнялся, оглядывая площадь. С края, ближе к дороге, виднелся грузовик с выбитыми стёклами. На месте, где вчера Михаил разговаривал с женщиной, трепыхались располосованные пулемётными очередями тёмно-зелёные брезентовые лоскутья опрокинутой палатки. Проглядывались контуры человеческих тел.

Казак, прижимая «калаш» к бедру, ловко подтянулся к Михаилу, пластом скользнул за арку, оценивающе осмотрел площадь.

– Со стадиона бьют. Как нашу заставу развалили, сразу БМП выбила ворота на стадион и с БТРами внутрь вошли.

– Ваших много положили?

– Половину. Один автомат на всех, у остальных только нагайки. Часть до подъезда сумели добежать, я вот задержался, – кивнул на раненого. – Кричал громко. Потом такое началось – головы не поднять. Но прорываться надо. Пока на здание отвлеклись, попробуем добежать. Если на сближение пойдут, нас увидят, в живых не оставят.

Сквозной ветерок продувал арочную пустоту. Казак задумчиво вслушивался в сплошную пулемётную дробь, выбивающую остатки оконных стёкол. Мимо прошелестели, гонимые сквознячком, засохшие листья. Стряхнул приставший лист к синей брючине.

– Готовы, мужики? Только разом. Ты как?

Парень скривился, приподнимаясь на колено:

– Я готов.

– Тогда за мной.

Группой выскочили из-под моста. Не пригибаясь, рванули к подъезду. Дробно зацокали по брусчатке подкованные казачьи сапоги, вслед, с пришаркиванием, спешил подстреленный. Бледный, с перекошенным от боли лицом, старательно тащил ногу, взмахивал руками, помогая телу двигаться вперёд. Михаил подхватил парня, отогнал Андрея окриком:

– Не мешай!

Бегущие впереди приоткрыли массивную дверь и вповалку ввалились в вестибюль. Михаил упал перед самой дверью, и раненого волоком втащили в подъезд. Андрей до выстрелов, перекатом, успел влететь последним. Пулемётная очередь брызнула уже по закрывшейся двери.

Напротив дверей лежали два автоматчика, настороженно смотрели на вновь прибывших. На полу холла расположились десятки раненых. У стены бездвижно лежала молодая женщина, прошитая наискосок очередью из крупнокалиберного пулемёта. От плеча до пояса из куртки торчали клочья вырванной материи. Рядом сидела с отрешённым лицом девушка, комкала в руках красный шерстяной берет. С верхних этажей выносили убитых, и гора трупов вырастала на глазах. Из штабелей, сложенных кое-как, свисали руки, ноги, торчали головы. Их было больше сотни. Мимо, стараясь не смотреть, поднимались на второй этаж ребята со щитами и в бронежилетах. Стали выстраивать заслон перед лестницей, ведущей на третий этаж. Ими руководил мужчина в камуфляже. В раздражении матом закричал на без дела шатающихся людей.

Одна из женщин огрызнулась:

– Без оружия что они сделают! Лучше бы оружие Руцкой выдал!

Мужчина что-то пробурчал в ответ. Но вскоре подошедший к окну очкарик вновь вывел его из себя.

– Я сказал, лежать! И не бегать!

Его слова потонули в грохоте взрыва гранаты на первом этаже. И тут же второй взрыв. Все бросились на третий этаж. Михаила оттеснили, и он машинально глянул вниз. На первом этаже сплошь убитые. Гранаты, выпущенные из гранатомёта в окно, разорвались на трупах. Кишки, куски мяса – на стене, потолке. Ни стонов, ни криков – живых нет.

Растекается кровь, дымится над разорванными телами. Поверх распоротого живота лежит оторванная рука, сжимает красный берет. Пальцы второй руки зарылись в тёплые внутренности, над которыми стелется розовый дымок, образует ломаные линии, и эти линии струились, изгибались, вырастали в странную фигуру. В этой фигуре тенью маячило лицо, без эмоций, без боли и ужаса, – застывшая маска, с лёгким удивлением взиравшая вокруг: лицо чему-то удивилось и застыло; края губ раздвинулись, готовые улыбнуться, и застыли. Всё в этой фигуре выражало отстранённость от происходящего, но взгляд вдруг встретился со взглядом Михаила и глаза неожиданно вспыхнули, будто что-то вселилось в них, и рот затрепыхался в неудержимом беззвучном хохоте. Изгибаясь, она стала медленно вальсировать. Движения всё убыстрялись, и вместе с её танцем вползало чужое, растекалось по Дому, настойчиво пытаясь пробиться в человеческие сердца, наполнить леденящим ужасом и, лаская, увести с собою в бесконечно мёртвое пространство, где нет боли и нет мысли, есть лишь блаженство вечного смеха, парализующего волю, заставляющего принять всё то, что привнесёт с собой чужеродное – свой мир, свою историю, свою правду.

Взгляд сцепился с взглядом Михаила, но, не сумев протолкнуться, притух и мутным пятном растворился в воздухе. Фигура закружилась в бешеном танце, веретеном пронеслась мимо, обдав холодом и тленом. Сквозь наваждение проходит Михаил, и снова воздух наполняется шумом и грохотом.

Из динамиков по всем этажам разносится приказ не открывать ответный огонь. По коридорам и лестницам в разных направлениях бегут вооружённые автоматами «приднестровцы». Молодые, возбуждённые, негодующе кричат:

– Чей приказ, неужели Руцкого?!

Но тут возобновляется со стороны набережной танковый обстрел. Здание сотрясается от взрывов. С противоположной стороны «Белого Дома» от взрывной волны из окон верхних этажей летят ворохи бумаги, обломки мебели. Разносятся эхом лопающиеся звуки. Верхние этажи горят, чёрный дым стелется по белоснежной стене. Парень, прижимаясь к простенку между окон, открывает бессмысленный огонь из автомата по БТРам.

    Из бокового коридора выныривает рослый ополченец, в разорванной рубахе, грудь обмотана пропитавшимся кровью бинтом. Кричит:

– На третий этаж, все в зал заседаний, там окон нет!

Неожиданно выхватывает из толпы Андрея.

– Ты почему здесь?! Немедленно уходи! 

Михаил узнаёт «сухопарого». Тёмные подтёки на лице, руки в засохшей крови. Не до объятий. Кричит кому-то вниз:

– Депутаты где?!

– В зале!

– Что делают?!

– Поют.

И уже к Михаилу:

– Уходите в подвал, через коммуникации. – Увидев злое, решительное лицо парнишки, прихватывает пальцами, выглядывающую из-за пазухи красную материю: – Это боевое знамя, приказываю вынести… Выполнять!

И снова Михаилу, потрясая «калашом»:

– Стрелять нечем. Руцкой запретил выдавать оружие, патроны.  Прошу, выведи его.

Очередной взрыв сотрясает здание. Кто-то в военной форме скатывается с верхнего этажа, истерично кричит:

– Спецназ внизу! Нужно сдаваться!

«Сухопарый» успевает прихватить его за погон, рвануть и сразу кулаком в лицо:

– Застрелись, гад, если в штаны наложил!

Убегает с группой казаков, рассредоточиваясь по боковым коридорам.

Прижимаясь к перилам лестницы, поднимаются вверх пятеро мальчишек лет семнадцати, в строительных касках и с чёрными повязками на головах. Один автомат на всех, но у каждого по «рожку» в руках. Перед маршем дожидаются, когда стрельба поутихнет и рывком, мимо брызжущих стёкол огромных окон исчезают на верхних этажах.

По внутренней громкой связи продолжают призывать не открывать ответный огонь. Девушка в белом платочке перевязывает мужчину, раненного в руку выше локтя. Бледный от потери крови, он ни на что не реагирует. Коридоры забиты людьми: сидят и лежат на полу – всё запружено народом. Взрывом в соседнем кабинете полностью выворачивает окно, срывает дверь. Михаила отшвырнуло в сторону, над головой медленно расплывается в малиновом пламени подвесной потолок. Оглушённый, он хватает Андрея за рукав, тянет вниз. У зала заседаний скопились люди. Вышла группа депутатов, рядом охрана с новенькими «калашами», с торчащими из подсумок «рожками. Андрей подлетает к ним, умоляющим голосом просит:

– Там патронов нет, защищать вас нечем! Отдайте, я отнесу! У вас всё равно без дела…

Охранники смущаются, отворачиваются. Депутаты возвращаются в зал.

Мимо, почти бегом, ополченцы ведут под руки священника, умоляют идти быстрее: «Там друзья умирают. Надо успеть причастить». Священник, измученный, усталый, едва держится на ногах. В полном облачении прибавляет шаг. Михаил с Андреем, заворожённые необычной процессией, идут следом. Заходят в одну из комнат, на полу умирающие и мёртвые. Священник наклоняется к живым, причащает из крошечного, с напёрсток, серебряного сосудика. Напевно говорит:

– Верую, Господи, и исповедую, яко Ты еси воистину Христос, Сын Бога живаго, пришедший в мир грешныя спасти, от них же первый есмь аз…

Закончив, неожиданно обращается к ополченцам. Голос его крепнет:

– Вы пришли, чтобы исполнить заповеди, написанные на скрижалях ваших сердец, заповеди совести. Пришли и доказали, что русские проснулись, и достанется и врагам, и предателям. Но Россия, не имеющая духа любви, молчит, и враг, поняв это, пошёл на убийство. Время компромиссов и соглашательств, время нежелания понять воли Господней – воли служить лишь Ему, а потом уже России, закончилось. Россия Господу нужна своя, а не чужая. Чужая Россия помощи не дождётся. Мы русские, но в нас ещё недостаточно веры. Бог не против нас, но ещё и не за нас. Для меня здесь самое счастливое время, потому что здесь – правда, а там – неправда. Благословляю вас всех. Аминь.

Шагнул в сторону, начал отпевать умерших.

Остановилось время. Спокойно на душе. И снова взрывы, грохот. Все, кроме священника, выскакивают в коридор. В последний момент Михаил поймал взгляд тяжелораненого, с мольбой вскинувшего руку, что-то шептавшего пузырившимися губами. Михаил нагнулся, провалился в его расширенные зрачки, в почти неслышимый шёпот:

– За меня, за меня воткни осиновый кол в могилу Ельцина, когда-нибудь сдохнет, воткни… хоть прут брось…– и затих.

В коридоре Михаил тянет Андрея к «чёрной» лестнице, но тот не поддаётся. Бешено вырывается из рук, и они снова оказываются у зала заседаний.

У входа депутаты убеждают женщин:

– Нижний этаж занят спецназом. Сейчас начнётся штурм. Нужно выходить, иначе все погибнем.

Слышатся возмущённые голоса:

– Напелись? Разбегаться теперь? А как же те, кто лежат вокруг Дома Советов, которые безоружные защищали вас? Они что, напрасно полегли? Чтобы вы здесь поболтали и разошлись? Вот ты, Бабурин, что молчишь?

Мужчина посмотрел в глаза женщине, спокойно ответил:

– Мы выполнили свой долг до конца, и не наша вина в том, что армия, войска МВД предали конституцию и свой народ. Мы выйдем с гордо поднятой головой. С нас, живых и мёртвых, начнётся новая Россия. Попомните мои слова…

И снова грохот. Все пригибаются, падают на пол. Ветер колышет обрывки штор. Из облака пыли выскальзывают двое неизвестно как попавших сюда мальчишек. В порванных курточках, с пятнами сажи на лице, похожие на беспризорников, на ходу жуют прихваченный шоколад из разрушенного столовского буфета. От нового взрыва дыбится воздух, волной бьётся в тесном пространстве. Мальчишек, как стайку воробьёв, подкидывает в воздухе, но те остаются на ногах, пластаются в беге, летят, опережая друг друга, к боковому коридору. Взрывная волна поднимает с пола осыпавшуюся известь и всё исчезает в тумане. Перемахивая через обломки мебели, Андрей бросается за ними, кидается на них, плотно прижимая к полу. Подчиняясь более старшему, «гавроши» не вырываются, смотрят на Андрея с недоумением. А у того весёлая ярость в глазах:

– Я и раньше среди блокадников вас видел: то появлялись, то исчезали. Через метро ходите?

– Там заблокировали. Через коллекторы.

Андрей показывает краешек знамени:

– Боевое. Вынести надо, проведёте?

Мальчишки с восхищением смотрят на него, согласно кивают головой. Андрей подзывает Михаила:

– Они знают, как выйти, проведут.

Дымится пыль, медленно оседает на пол, покрывает серебром узорную плитку. За окном продолжается бой, больше похожий на расстрел. Приказ живых не брать, выполняется свято. Очаг   сопротивления должен быть задушен в самом начале. Ближайшие улицы, дворы перекрыты густой цепью военных. Над громадой «Белого Дома» стелется дымчатое облако, мешается с чернотой, выползающей из разгорающихся верхних этажей.

С площади бьёт БТР, летят брызги стёкол. С криком: «Что же вы делаете!», к окну подбегает женщина. Сдёргивает с головы вязаную шапочку, с негодованием вскидывает над собой. На спине колыхнулась джинсовая куртка, и на «варёнке» стал набухать розовый пузырь. Разрывная пуля пробила грудь насквозь, и женщина медленно оседает на пол.

Внизу штурмовики прочёсывают кабинеты: сначала забрасывают гранаты, затем без разбора поливают перед собой автоматными очередями. Стены комнат, мебель, трубы отопления – всё пробито пулями. Не прерывая стрельбы, БТР продолжает совершать полные обороты башни, веером вокруг себя сыплет выстрелы. В окнах ближайших домов виднеются отдельные отверстия, в этих местах стёкла изнутри будто забелили, покрылись белыми пятнами.

Вспыхивает оглушительная стрельба в дальнем коридоре. Перекрывая автоматный треск, захлёбывается длинными очередями ручной пулемёт. Мальчишки срываются с места. Стараясь не отстать друг от друга, все скопом несутся сквозь огонь, дым, грохот, рухнувшие перегородки. По лестничным маршам вниз, под ногами хруст стёкол, штукатурки. Врываются в длинный узкий коридор, и снова по ступенькам вниз.

Вылетают во внутренний дворик, здесь тихо. Бегом к крышке канализационного люка, подцепили железной арматуриной и один за другим запрыгнули в шахту. Хватаясь за скобы, спустились в подземный коллектор. По стенкам скользнули слабые световые пятна. Новые «гавроши» привычно осмотрелись, один из фонариков передали Михаилу, как замыкающему. Свет осветил курносые лица мальчишек, на которых не было ни страха, ни растерянности. Свет «подсевших» фонариков едва освещал ближайшие два метра, дальше всё тонуло в кромешной тьме. Юные диггеры уверенно шли по не раз хоженому пути вдоль труб водоснабжения. Иногда вскидывали руки, предупреждая о бьющихся струйках кипятка из проржавевших труб.

Свернув несколько раз в ответвлённые ходы, Михаил окончательно потерял ориентировку. Полностью доверился маленьким поводырям. Казалось, они идут по кругу. От воздуха, пропитанного сыроватой теплотой и удушливым запахом, слегка кружилась голова. Реальный мир оставался где-то за спиной, и Михаил с каждым шагом погружался в другой, ведущий в бесконечность бездны. Ноги постоянно цеплялись за какие-то выступы, впадины, и он налетал на Андрея, тот валился на впереди идущих, и шлёпающие по лужам шаги крылись тихой руганью. Неожиданно над головой заскрежетала чугунная крышка, яркое световое пятно осветило круглую шахту. Откуда-то сверху донеслось:

– Подожди, дай я кину гранату.

– Она у тебя есть? Отойди.

Хлестнула автоматная очередь. Взвизгнули пули, рикошетом зацокали по железу. Свет притух, кто-то склонился над шахтой, прислушался.

– Может, показалось?

Рявкнул явно пьяный голос:

– Отойди, я спущусь. Краснопёрые здесь не пройдут.

Посыпался мелкий мусор, зашоркали сапоги по скрипучей лестнице. Решение пришло мгновенно. Михаил, подталкивая в спины ребят, прошептал:

– Уходите, я уведу в другую сторону, – и уже не скрываясь, громко закричал. – Не убивайте, я случайно здесь, я без оружия!

Сам же при этом отходил в противоположную сторону. «Гавроши» скользнули под трубы, затаились, боясь пошевелиться. Охотничий азарт у спускающегося явно поуменьшился. Рослая фигура не давала выпрямиться в полный рост, и он, полусогнувшись, дал несколько очередей в обе стороны. Услышав вскрик Михаила, прошёл несколько метров, но передумал преследовать. Разрядил вслед весь «рожок» и полез наверх.

Выстрелы многократным эхом разнеслись между бетонных стен тоннеля, погнали Михаила вперёд. Впервые за последние дни появился страх. Вытянув перед собой руки, погружался в бесконечную тьму. Плоть его растворялась в этой темноте, всё дальше уходя из реального мира, теряющегося в тысячелетней глубине, и всё дальше от другого, непостигаемого мира, какие он мечтал соединить воедино. И всё это поглощалось чужим, невесть откуда взявшимся, но властно выворачивающим всё наизнанку, превращая живую жизнь в могильный склеп, лишая её надзвёздных тайн, навечно венчая со смертью. А над всем этим дворник, сметающий всё и всех, зачищал путь для ничто, мечтающего об обнулении мира, где не будет любви и сострадания, без которых невозможно рождение.

Со всех сторон капало, временами из трубы фонтанировал кипяток, обжигал лицо. Мокрая прядь волос сползла на лоб, но Михаил не поправлял её, шёл, полузакрыв глаза. В некоторых местах потолок снижался, уводил в боковое ответвление, и Михаил послушно поворачивал, не понимая, где находится и куда идёт. Всё яснее слышался гул, похожий на шорканье метлы. Сделалось всё безразлично. Потеряв фонарик, он мечтал об одном – быстрее выйти из черноты, увидеть небо и забыть обо всём, что видел и пережил за это время. Неясный отблеск отразился на влажной стенке, и Михаил разглядел уходящий вверх колодец. Над головой отчётливо доносились очереди крупнокалиберного пулемёта и гулкие пушечные хлопки БМП, слышался дробный топот солдатских ботинок. Забыв об опасности, лишь бы быстрее покинуть поглотившую его черноту, он уцепился за скобы и полез к пробивающемуся из-под люка свету.

Протиснулся к сдвинутой крышке и застыл от увиденного. Напротив двое спецназовцев прижали бородатого мужчину в круглых очках, сбитых на нос, к бетонной стене стадиона. В потрёпанной куртке и вязаной спортивной шапочке, он испуганно щурился на молодых крепких ребят. Один из них методично отбивал резиновой дубинкой рёбра, другой придерживал рукой, не давая упасть. Мужчина, казалось, не чувствовал боли, молча узил глаза от каждого удара. Под его ногами, свернувшись комом, поджав руки под живот, лежало неподвижное, извалянное в пыли, тело. Наконец спецназовцу надоело стоять без дела, и он, сделав шаг назад, резким взмахом, с потягом, опустил дубинку на голову. Мужчина, как подкошенный, рухнул на землю. Ноги мелко вздрогнули и вытянулись в сторону люка. Михаил ясно рассмотрел изношенные подошвы стареньких ботинок и блеснувшие подковки на каблуках. Испуганно отпрянув, Михаил увидел «Белый Дом». До него было метров двести и на всём пространстве бежали люди. Несколько сотен человек вышли из Дома Советов, прорвали оцепление и разбегались по окрестным дворам. Цепь спецназа распалась на три части: две – вправо и влево, третья – по прямой. Военные гнались за вырвавшимися из окружения, сбивали с ног и, озверевшие от водки и криков, затаптывали людей в асфальт. Обезумевшие люди метались, натыкались на спецназовцев и снопами валились от ударов. Невдалеке здоровенный милиционер зажимает широкой ладонью рацию и надрывно кричит:

– Я «Пион»! Никаких пленных! Живых не брать!

Кто-то, видимо, возражает и детина вновь повторяет одно и тоже: «Я «Пион», приказываю пленных не брать!».

Словно под гипнозом, Михаил не может оторвать взгляд от разбрызганной по асфальту крови. Кажется, от происходящего небо должно развалиться на части. Гулом гудит в висках. Беспрерывный топот ног сливается в один монотонный стук, который выбивает из сознания все остальные звуки. Всё вокруг двигается, кружится, мелькает; и среди этого круговорота вьюном завивался однотонный стук, словно кто-то забивал гвозди в одну большую домовину. Сдуваются ветром последние листья, метутся, ведут хоровод между упавшими, и бьются перед глазами оголённые ветки кустов, за которыми пьяный эмвэдэшник сдёргивает с бездвижного тела кожаную куртку.

Медленно плывёт тень, сползает с одного трупа, наползает на другой. Над городом разгуливается ясный солнечный день. Вертикальным обрывом вознёсся к небу «Белый Дом». Из окон вырывается огонь, столбы дыма стелются вдоль стен, вползают в небо. Вокруг смерть собирает свой богатый урожай. Струится между домами, для неё нет правых и неправых, кто взойдёт на трон – ей безразлично. Убивайте друг друга, чем больше крови, тем огненней её венец. Она придёт и с неба, и с бездны.

Качается лестница под ногами, мелькают пятнистые комбинезоны, в голове никаких мыслей – пустота. Хочется тишины и покоя. Хаос вокруг, и нет гармонии в этом мире. Уйти, покинуть, забыть обо всём.

Всплывает перед глазами речушка с тихим плёсом, белый венок в солнечной ряби плескается. За рекой лес непроходимой стеной стоит, и всё дымкой кроется. А из дымки знакомый образ выплывает, родную красоту раздвигает, рамкой себя кантует. Взгляд неукорливый, всепонимающий, из вечности в вечность смотрит, покоит душу.

Опахнуло ароматом полей, наполнило воздух птичьим пением. Но наперекор всему снизу гниль тянется, с этим запахом дальний хохот из подземных щелей выбивается, всё ближе приближается. А вокруг тревожный стук всё настойчивей, неуступчивей в сердце толкается, вот-вот с подземным хохотом сольётся, весь мир на части развалит.

А лик всё величественней, как с картонки сошёл и в мир шагнул. С земною красотою мешается, прозрачной пеленой стелется, туманит воздух. И тем маревом Михаила кроет, от глаз скрывает. Наливается силой Михаил, крепь под ногами чувствует, плечом чугунную плиту сдвигает, на волю поднимается. Освещённый внеземным светом во весь рост встаёт. А рост великий, с пятиэтажный дом.

Вибрирует тело, теряет очертания. Всё прозрачнее становится, облачком серым поднимается. Смешалось время: соединились сегодняшний день с завтрашним. «Белый Дом» в огне. В центральной части из окон – огромные крылья огня. Отрезанные пожаром, мальчишки с чёрными повязками на головах, выстреливают последние очереди в серое от дыма московское небо. Бушует пламя: верхние этажи, как паровозные топки – даже пепла от людей не останется.

К бетонному забору стадиона подгоняют большую группу задержанных, не стесняясь, срывают куртки, часы, кольца. Подъехал бронетранспортёр и в упор расстрелял из пулемётов.

Подгоняют вторую группу и так же расстреливают. У стены лужи крови. Кто-то пробует бежать, их добивают автоматчики.

Следующую группу загоняют на стадион. Футбольное поле изрыто бронетранспортёрами. Груды переломанных скамеек. Людей выстроили у глухой бетонной стены, приказали раздеться, и БТР сразу же открыл шквальный огонь. Часть людей бросилась бежать, пытаясь найти хоть какое-то укрытие. Их догоняли автоматные очереди. Убитых стаскивают в дальний угол к пустому бассейну и сбрасывают вниз. Голубая облицовка быстро окрашивается кровью.

Визг и крики пронзают пространство. Вкривь и вкось чертят воздух, прошивают насквозь, вонзаясь в сознание Михаила. Хочется исчезнуть, не видеть, что творится вокруг.

Садится солнце, красит крыши бледно-розовым. Из нижних этажей густо чернеет дым – там ещё только разгорается. Вспыхнувшие кипы бумаг, раздуваемые ветром, выплёскивают в окна сгустки пепла, и он разносится по воздуху, кажется тенями умерших на фоне закопченных стен. Серые комья распадаются на лепестки, метельно вихрятся над площадью. Михаил чувствует, как воздух наполняется чужим. Нездешнее идёт со всех сторон, уплотняет воздух, давит, вызывая спазмы в груди. Но нападавших постороннее веселит: с бешеным азартом они догоняют, сбивают с ног и с остервенением бьют, будто не они, а кто-то другой выполняет за них эту работу.

Топот ног стихает, смещается в соседний двор. У дома, вдоль стены, стоят люди. С них сдёргивают одежду и жестоко избивают. Кто падает, бьют коваными сапогами по голому телу. Крики, хруст поломанных рёбер.

Из-за реки продолжают бить танки. На мосту толпы «интеллигентных» зевак. При каждом попадании снаряда в окна Дома Советов восторженно кричат: «Давите, давите гадину! Смерть им, смерть!». Группа мужчин и женщин, обнявшись, запевают: «Поднявший меч на наш союз достоин будет худшей кары… – В едином порыве толпа подхватывает: – Возьмёмся за руки, друзья, возьмёмся за руки, друзья, чтоб не пропасть по одиночке!..».

Телевизионщики со вскинутыми на плечи переносными телекамерами снимают радостные лица «детей Арбата».

Блеснули слезинки в уголках глаз Михаила. Хочется всех укрыть от чужого своей туманной одеждой, да не в его это силах. Сам кутается, теряя очертания, всё больше сливаясь с воздухом. А чужое всё шире растекается, всё громче исторгает гул поддонной силы, какофонией звуков накрывает людей. И они, лишённые рассудка и памяти, как голодные животные, за денежную подачку, звания и награды готовы убивать всех, на кого укажут. Мечется разбуженное зло, вся мощь тёмного начала выбрасывается в мир. Забыл человек, что всё хранится в нём: и глубочайшая бездна и высокое небо – всё в его воле, только сумей распорядиться.

Сухо потрескивают автоматные очереди. Вибрирует тело, ищет созвучия в мире. Волны звуков несутся сквозь нетелесный столп, но нет в них согласия. И только из дальнего далёка пробивается еле слышимая музыка небесных сфер.

Раскалывается голова от происходящего. Вскипает мозг, распадается на атомы, выбрасывает нейроны в межатомную пустоту, раздвигая пространство до бесконечности. Мешается время: и то, что будет завтра, видится сегодня.

Спускается ночь. С этажей и подвалов Дома Советов выносят трупы, грузят на подошедшие к набережной баржи. Десятки грузовых машин, набитые чёрными мешками, едут в Подмосковье, где экскаваторы для захоронения убитых роют траншеи. День и ночь работают крематории – сжигают тела «неизвестных».

На чердаки соседних домов поднимаются омоновцы, зачищают от всего живого. Перед ними молодые девчата и парни, кричат: «Мы студенты, мы пришли посмотреть, что происходит!». В ответ – выстрелы. Мальчишка, школьник, просит не убивать, от страха свёртывается в клубок. Его спина разрывается автоматной очередью.

Всё это проносится яркой вспышкой, сжигающей тело, превращая его в бурлящий поток энергии. Криком кричит душа, рвётся в бездонный океан, в поисках успокоения. И дрогнуло небо, пропуская её. Всё выше поднимается Михаил. Вот уже среди дыма и гари проклюнулись церковные купола, разрастается Москва златоглавая, и тут же отдаляется от Михаила. Всё необъятней земля, тянется от горизонта до горизонта, но и она уносится вниз, закрывается облаками. Несётся Михаил в космическую глубь, а над головой россыпью стелется мерцание звёзд. Со всех сторон летит шорох планет и поскрипывание отдалённых светил, гул пролетающих комет и шелест галактик. Вселенским покоем полнится космос. И вдруг всё начинает вращаться с бешеной скоростью, разлетаться, сливаясь в лёгкие, как свет, нити, протянувшиеся из межзвёздных в межгалактические пространства. Паутиной опутывают Михаила, и он барахтается, и сам, разлетаясь на атомы, свивается с волокнами и несётся в бесконечность с огромной скоростью. Вселенная объяла его, и он объял вселенную. Всё полнится рёвом и свистом необычного оркестра, исполняющего величественную симфонию сфер. Перед глазами неведомое веретено скручивает галактики, прядёт вселенную, а сзади чёрная пустота, расширяясь, гонит вперёд, не давая соединиться видимому с невидимым, бытию с небытием, подальше от инобытия.

Всего лишь шаг остался до черты, шагнуть – и ты вселенной больше. Объять миры, найти начало, где встречу ждёт Первочеловек – его двойник. И вместе с ним приблизить время оно. Но где начало – впереди иль сзади? Чтобы понять – необходимо остановить движение и обуздать таинственную пустоту, а в ней что-то живое тёмным светом шевелится. И тихий смех: «Бессмертие наградою не будет. Бессмертного человека создаёт сам человек. Ты одинок и здесь бессилен. Смирись».

Воспротивился Михаил, лишь злее сознанием вцепился в нити паутины, хочет низвержение остановить. От напряжения огненные вихри темнотою кроются. Скрипит вселенная, но бег не замедляет. Темнеет всё. Вдруг чёткий образ Татьяны с дочкой выплыл, и деревянный крестик в детском кулачке зажат. И снова скрип и визг, и жар, и дым, и пламени огонь из чёрных окон пустоты летит. И Дом Советов – весь в огне – мелькнул, пропал, напомнил о земном. Там ждут его. Ослабло паутины напряжение, и время повернулось вспять. Вновь тело формируют атомы, и мысль одна – домой. Чужое – там, не здесь! Не победив чужое, не соединить миры. И словно вызов пустоте: «Но я вернусь и не один! Я разгадал загадку. Ты жди! Найду твоё начало! Я – человек, ты – пустота. Сейчас я нужен дома, но я вернусь, ты жди!».

Всё тише бег веретена и медленней вращение лучистых нитей. Прядь распадается. Уносятся назад скопление галактик, звёзд, планет. Летит земля навстречу. Тело, как металл, прошло закалку плазменного жара. Вернулось из бесконечности в конечность и доказало бессмертие души и тела.

Всё сильнее притяжение земли. Ноги ощутили твёрдость, и Михаил вновь стоит на том же месте. Прошёл лишь день.

Дымится Дом Советов, недавно белый, теперь весь в копоти – зловеще чёрный. Поруганный, но не покорённый. Пахнет гарью. У подъездов стоят крытые грузовики, в них загружают мешки, сквозь целлофан проглядываются контуры человеческих тел. По всей площади, взвихрённые лёгким ветерком, шевелятся бумажные листки с обгорелыми краями, валяются обрывки одежды, видны пятна крови. У стены стадиона группа милиционеров. Рядом с ними стоит мужчина, показывает фотографию – кого-то ищет.

Солнце угасает, выскальзывает из-за туч, и длинные тени ложатся на асфальт, жмутся у кустов причудливой сетью.

Напротив мэрии взвод солдат сматывает колючую проволоку. Она потрескивает, дребезжит и вырывается из рук, норовя захлестнуть, и солдаты отскакивают, ругаясь.

На набережной безлюдно. Плывёт из-за реки чуть слышимый надтреснутый колокольный звон: прерывистый, больше похожий на приглушённые удары по рельсе. Звук не тающий, подолгу зависающий в воздухе, тревожит сердце, словно взывает о помощи.

Грустно и тесно душе, ощутившей волю и простор. Навечно в ней поселилась вселенская музыка, которая и раньше грезилась, теперь же, услышанная наяву, всепроникающим светом будет напоминать о родном и близком – начале начал, затерянном в далёком прошлом.

Застыли облака, закрывают половину неба, делят небосклон на светлое и тёмное. Обезображенное здание возвышается над площадью. Верхняя часть, обугленная пожаром, сливается с низким тёмным небом. Нижняя, – выщербленная от выстрелов, – по-прежнему сияет белизной. Освещённая солнцем, отражает свет, связывающий незримой ниточкой преображённый Дом с закатной синевой.

Пали защитники. Они сделали своё дело. Продолжать удерживать страну от распада – живым. Чужое празднует победу. Слышен в Кремле его хохот. Но Михаил спокоен, как будто пришло понимание жизни. Только острее обозначились скулы и непроизвольно сжимаются кулаки. В его неподвижном взгляде отражается небо и звёздная глубь. Плывут по небесной сини лики Фёдорыча и Ворскова с Волотовым, Татьяны и дочери. Весь мир расстилался перед ним.

И везде был Бог. И он шёл к Нему, чтобы не быть одиноким.