Игорь БРАТЧЕНКО 
Игорь БРАТЧЕНКО
ПЕРЕПУТЬЕ
Рассказы
ШЕСТЬ ДНЕЙ ИВАНА ИЛЬИЧА
В ту субботу Серафима Андреевна шла с работы, из лаборатории по оценке качества воды и пищевых продуктов, на вечернюю службу. Обычный майский вечер, пахнущий пыльным асфальтом и первым цветением. Выдохнув из себя тяжесть рабочих будней, она с лёгкостью на душе шла к храму, туда, где под хоральными сводами жил мир добра и гуманизма, где не надо было оправдываться и доказывать, она шла туда, где ей всегда рады. Золотые купала храма медленно выплывали из-за крыш малоэтажных домов. Они манили её, как манит к себе родник прохладной водой человека, проделавшего долгий и изнуряющий путь. Её радостный и светлый взгляд скользил по лицам людей и фасадам зданий, вздымался к облакам и вновь возвращался к земле – к светофорам и потокам людей и машин. И вдруг звучавшая в её душе музыка неожиданно смолкла – у ограды больницы полулежал человек. Лет шестидесяти. Лицо и куртка были в черных струпьях засохшей крови. Он не спал – просто смотрел перед собой равнодушно и безучастно. Она подошла к нему.
– Вам помочь? Вы в больницу? – голос прозвучал слишком громко в наступающей тишине вечера.
Он вздрогнул, медленно повернул голову. Его речь была вязкой, как старая смола.
– Уже был… воды… и хлеба бы мне.
– Как вас звать?
Имя он пробормотал неразборчиво. Серафима Андреевна бросилась в приемное отделение больницы. На её вопрос охранник даже не оторвал глаз от кроссворда:
– А-а, этот? Бомжара местный. Иван Ильич. Кровь ему остановили, зеленкой помазали да вывели вон. Не положено им тут лежать, инфекцию разносить.
– Ну как же так-то! Человек же!
Охранник, не отрываясь от своего занятия, равнодушно пожал плечами.
Серафима Андреевна купила в палатке белый теплый батон, бутылку воды и принесла человеку, по-прежнему полулежащему у больничной ограды.
Странный он был для бомжа. Одежда под кровавыми пятнами казалась вполне приличной и явно нестарой. На ногах – обрезанные серые валенки, нелепые посреди города и весны. И эти прищепки… Десятки бельевых прищепок, которыми к его свитеру, рукавам, штанинам были прицеплены какие-то тряпочки, обрывки пакетов, трамвайные билеты. Словно он пытался защититься от невидимого урагана и собрать воедино распадающийся мир. Явно человек этот пребывал в расстройстве ума. Задав ему ещё несколько вопросов и убедившись в своём выводе, Серафима Андреевна отправилась в храм на службу, возложив мысленно ответственность за дальнейшую судьбу этого человека на Бога и ответственных лиц, которые без сомнения о нём уже знают и вот-вот заберут его отсюда в дом к заботливой семье или в спецучреждение.
После службы Серафима Андреевна вернулась. Иван Ильич сидел на том же месте. Люди проходили мимо, а кто-то оставил у его ног яблоко и кусок пирога. Никто из ответственных лиц не приезжал за ним, но никто и не прогонял старика. Город милостиво позволял ему существовать на своей периферии.
Мысль пойти обратно в больницу, поднять архивы «скорой» и узнать адрес – мелькнула и погасла. Серафиме Андреевне не хватило духу переступить порог этого равнодушного приемного покоя вновь. Она ещё раз помолилась за человека с расстройством ума и, призвав все силы небесные на помощь обездоленному, отправилась домой. Дома её уже ждали домочадцы – две кошки и аквариумные рыбки, которых пора уже кормить.
В понедельник утром он все так же сидел около больничного забора. Серафима Андреевна решила, что пора начать искать его близких. Если не она, то кто? Ответственные лица, видимо, уже заняты и за что-то отвечают, а она как представитель общества может тоже быть полезной. И, собравшись с духом, она пошла в приемное отделение. Медсестра долго искала историю болезни, а потом протянула мятый лист. Разборчивым было только одно слово, написанное красным маркером поверх диагноза: «Слабоумие». Адрес прибытия – ул. Интернациональная. Имя-отчество уже знали. Иван Ильич. Фамилию он забыл, но в карте и она нашлась – Гостев. На вопрос о доме он то мотал головой, то бормотал что-то невнятное.
В обеденный перерыв Серафима Андреевна поехала в адресный стол, но там красили стены, и компьютеры были выключены. Тогда она отправилась на Интернациональную улицу. У подъездов сидели старушки, гуляли собачники, курили люди со следами тяжелого быта на лицах. Сразу видно – все сплошь интернационалисты. Одна старушка, услышав сбивчивый рассказ Серафимы Андреевны, уверенно кивнула:
– Знаю такого. Валенки не помню. Одинокий. За квартиру годами не платит, пенсию пропивает, побирается. Вроде сестра где-то есть, но её лет десять как никто здесь не видел.
Вечером, отпросившись пораньше с работы, Серафима Андреевна стояла у закрытых дверей паспортного стола. Опоздала! Время утекало сквозь пальцы вместе с чужой жизнью.
Во вторник утром Иван Ильич стоял на полянке больничного парка и размахивал руками, словно разгоняя стаи невидимых птиц. Серафима Андреевна принесла ему старую кофту бывшего мужа. Спросила снова про дом.
– Есть вроде… – неуверенно протянул он, кутая шею в воротник от утренней прохлады.
Она оставила ему еду на ближайшей скамейке и торопливо ушла на работу. Когда возвращалась из лаборатории, он уже сидел на прежнем месте около больничного забора.
В среду его не видели. Никто из тех, кто обычно делился с ним едой, не мог вспомнить, куда он делся.
В четверг около девяти вечера, идя со службы, Серафима Андреевна заметила сгорбленную фигуру на другой стороне улицы, у автобусной остановки. Он копошился в кустах сирени, что-то собирая с земли. Она посмотрела на него и отвернулась. Решила, что завтра с утра пойдёт в полицию. Завтра обязательно. Сегодняшний вечер можно пережить – утро вечера мудренее.
В пятницу утром она специально вышла пораньше и пошла по другой стороне улицы, чтобы проверить клумбу за газетными киосками, где видела Ивана Ильича вчера. У него всегда была склонность возвращаться на одни и те же точки. Часы показывали семь тридцать.
За кустами сирени, среди аккуратно подстриженной травы он лежал лицом вниз. Его убили. Лицо превратилось в сплошной черно-багровый синяк, рубашка была разорвана в клочья. Он был уже холодный, окоченевший. По седому затылку, по раскрытым пустым ладоням ползали черные муравьи. Они деловито исследовали страшную находку, не обращая внимания на тонкую струйку запекшейся у виска крови.
Серафима Андреевна стояла над ним минут десять, не в силах пошевелиться. В кармане плаща гудел смартфон, а в голове билась одна-единственная, постыдная мысль: «Слава богу, завтра суббота, я просто пойду другой дорогой». Мимо спешили люди. Молодая мать толкала коляску, что-то быстро говоря в телефон. Двое студентов смеялись, передавая друг другу сигарету. Никто даже не сбавил шаг. Для них эта скомканная груда старой одежды под кустом сирени была просто частью утреннего пейзажа – такой же привычной, как утренний мокрый асфальт или газетный киоск.
Подъехала машина Следственного комитета, потом ритуальный фургон с трафаретом городской службы. Санитары небрежно, как мешок с картошкой, погрузили вчерашнего Ивана Ильича Гостева на носилки, накрыли серой клеенкой. Клеенка оказалась короткой, из-под неё торчали стоптанные серые валенки. Никто из редких зевак даже не перекрестился. Автобусы гудели, люди бежали на работу, перепрыгивая через лужи. К обеду о нем напоминала только примятая трава да раздавленные кем-то белые нарциссы.
В субботу после литургии Серафима Андреевна задержалась в храме. Сидела на последней скамье до тех пор, пока отец Александр не начал тушить свечи перед алтарем. Она рассказала ему всё. Не плакала, но и горечи слов раскаянья не скрывала. В душе было сухо, как в пустыне, и выжжено дотла, как бывает на пепелище вчерашней жизни.
– Шесть дней, батюшка… – сказала она. – Он шесть дней был один. А я искала его сестру, ездила по инстанциям, приносила хлеб… и все эти дни он был приговорен. И я знала об этом, но каждый раз откладывала настоящее действие на завтра. Мне бы исповедаться, отец Андрей. От этого холода внутри.
Он долго молчал, перебирая потертые четки. Потом сказал тихо:
– Ты хотела спасти человека чужими руками, раба Божия Иоанна. Охраной, полицией, адресным столом. А Господь поставил тебя. Одну. Чтобы ты поняла: чужих рук здесь нет. Завтра мы поедем с тобой в морг. Нужно опознать его официально, чтобы его не похоронили как невостребованного пса, в безымянной могиле под номером. А потом будем искать эту сестру. Если она жива, она должна узнать правду. Это будет твой хлеб теперь.
Серафима Андреевна и отец Александр нашли сестру Ивана Ильича через неделю. Она жила на окраине города в старой запущенной однушке. Когда Серафима Андреевна назвала фамилию Гостев, та побледнела. Оказалось, Иван Ильич ушел из дома год назад в одной домашней рубашке, тогда случился приступ у него. Ушел и пропал… Она писала заявления, обзванивала больницы, но город проглотил его бесследно до той самой майской ночи, когда его подобрала «скорая».
– Валенки… – прошептала она, глядя на принесенную гостями фотографию с места, где лежало тело. – Всю жизнь мерз, где-то валенки нашёл…
Сестра Ивана Ильича взяла протянутый батюшкой молитвенник дрожащими пальцами.
На отпевание в полуподвальном больничном храме собралось человек пять: Серафима Андреевна с отцом Александром, сестра Ивана Ильича, староста прихода и пожилая санитарка из приемного отделения, которая узнала его по фотографии. Больше никого не было.
Теперь каждую субботу, идя на службу в храм, Серафима Андреевна сворачивает к той клумбе за киосками. Она приносит туда полевые цветы – простые ромашки или одуванчики, такие же нелепые посреди города, как были нелепы валенки Ивана Ильича. Люди смотрят на неё странно. Пусть. Теперь она знает точно: ад – это не сковородки, ад – это равнодушие. Ад – это когда тебе нужна помощь, а мир проходит мимо тебя, занятый своими важными делами, ад – это «завтра», которое никогда не наступает. И самое страшное в убийстве Ивана Ильича то, что убийцу невозможно посадить в тюрьму. Потому что этот убийца – система? Нет. Этот убийца – каждый из нас, решивший подождать до завтра.
Бездомные люди, которые скитаются вместе кошкой или собакой, добившись драгоценного для них права пожить в приюте, просят, чтобы приняли и их четвероногого друга. А если нет, то и сами не идут! Выходит, что бомжи лучше относятся к животным, чем многие из нас к несчастным и обездоленным людям.
ПЕРЕПУТЬЕ
Раздался телефонный звонок, затем стих и повторился вновь. И снова – в третий раз! Что там, пожар, что ли? Пришлось мастихин и руки оттереть от краски и посмотреть, кому я потребовался. Отец Александр, иерей. Значит – что-то с компом… Перезваниваю.
– Отец Александр, доброе утро. Звонили: занят был – картинку малювал на продажу.
– Извини, Викторыч, помощь твоя требуется: сейчас приедут ко мне в храм ревизию делать, а некому в ноутбук вбивать данные. Помощник мой неожиданно заболел. Можешь сейчас подойти?
Конечно, я согласился. Как не помочь хорошему человеку? И пошёл на выход из дома. Накинул на голову красную кепку – хоть немного защиты от летнего солнца, и не успел повернуть ключ в замке, закрывая дверь, как возле меня, пританцовывая, уже нарезает круги собакевич мой. Всегда так – будто вечность не кормленный. Хотя… у него это единственное развлечение – есть кашу, сваренную на куриных лапках и дроблёном зерне, спать в тенёчке да бегать по двору, преследуя ворон, которые иногда что-то роняют из клюва, а он, не будь дурак, подхватывает. Отчего, конечно, вороны всегда поднимают обиженный гвалт. Во дворе растёт большой дуб – это их база, с которой они обозревают все дворы на предмет чего-нибудь стырить. Ко мне уже привыкли и не боятся – я их не шугаю, даже наоборот, зимой, когда всё под снегом, подкармливаю остатками каши собакевича. Ручными они не стали и на плечо мне не садятся, но деловито гуляют по двору в паре метров от меня. Осторожная птица: «доверяй, но проверяй» – всегда на стрёме. Вороны те хотя бы одомашнились, а вот сороки… те пугливы и недоверчивы, хотя тоже не прочь зимой каши поклевать или сухого дроблёного зерна, что насыпаю обычно на деревянный ящик колонки, подающей мне воду в дом.
– Что тебе, рыжая наглая морда? Только тебя покормил, а ты тут как тут. Жди обеда.
Пёс не молчит – пытается издавать какие-то звуки и копировать интонации, будто отвечает мне. Оно и понятно: кроме птиц во дворе ему не с кем говорить, а мне обычно не до него. А лаять я ему запрещаю. Слушается, молчит. Но бывает, вспомню, что он сам научился лапу подавать, тогда здороваемся, ручкуемся, так сказать.
Вышел из палисадника… а вокруг ни души. Никого! Совсем. Улица пуста, и лишь ветерок чуть закручивает пыль придорожную. Но через пару пройдённых улиц появляются люди – сказывается близость к школе и магазинам. Мимо промчался мотоцикл с люлькой и остановился у строительного магазина. Лето – горячая пора для всех – это не только сады, огороды, но и ремонты. Пока тепло, надо успеть много дел переделать.
Сразу за школой – молельный дом, где по субботам и воскресеньям собирается паства отца Александра, и припаркованная в тенёк «Лада Гранта», на которой он колесит по всей округе, по всем окрестным сёлам: соборование, причастие, панихиды, освящения и дела околоцерковные. И редкий день, когда отец Александр днём дома. Служение это – и суета, и ответственность. Каждый день через свою душу и сердце пропускать печали и радости людские, каждый день сопереживать и становиться и психологом, и философом, а где-то и помощником – он никогда не прочь засучить рукава и оказать посильную помощь. Как-то вместе с ним из машины выгружали мешок картошки для некой немощной старушки. Добрейшей души человек. Хотя говорят: до принятия сана был редкостный драчун и «шумахер» – носился по селу на мотоцикле с люлькой, так что пыль столбом стояла.
Ну вот и пришли. Открываю вертушку на калитке палисадника перед молельным домом…
– Эй, красная шапочка!
Поворачиваюсь на голос. Из переулка выкатывается с тележкой Серёга. И видно, что от утренней печали его походка неровна и штормит. Седые волосы взлохмачены, в сетчатой жилетке поверх голого тела о чём-то поёт смартфон, в шортах из старой джинсы непонятного цвета и… калошах. В летнюю жару!
– Красная шапочка… буду я тебя звать Красной шапочкой!
Смеётся хриплым пьяным голосом от шутки своей. Здороваемся за руку.
– Куда собрался с утра в штормящем виде?
– Ты же понимаешь, это – не алкоголь. Это – церемония общения с друзьями-товарищами, это – цемент нашего общества! Таким образом я всегда в теме… – опять смеётся, скатываясь в застарелый кашель курильщика. – Благодаря этой церемонии… я всегда знаю, где мне свою копейку заработать и где что-нибудь полезное найти для дома. Под лежачий камень вода не тикёт. Вот! А ты куда? К другану моему Саньку собрался?
– К отцу Александру я собрался. По делу.
– Не-еее-ет! Не могу я называть его «отцом». Мы же ровесники, вместе пили, дрались… да и дома у меня он не раз отсыпался. Мы – одинаковые с ним! Не-еее… «отцом Александром» Санька я называть не буду.
– Серёга, без обид, но вы не одинаковые! Были… может быть. Но теперь нет. Он как по щелчку пальцев бросил пить, курить и сквернословить. Воля и цель! Живёт семьей и её заботами, воспитывает детей. А ты? И по прошествии всех этих лет так и остался на той же остановке, где ваши пути разошлись… и пьёшь с утра пораньше, оправдывая «скрепность» пьянки для сообщества «Серёга и компания».
– Пойду дальше… труба зовёт, дела не ждут... «…мои друзья – хоть не в Болонии, зато не тащат из семьи, а гадость пьют – из экономии. Хоть поутру, но на свои…», – пропел Серёга и покатился дальше, громыхая тележкой и продолжая напевать:
…Ой, Вань, глядикось – попугайчики.
Нет, я ей-богу, закричу.
А это кто в короткой маечке?
Я, Вань, такую же хочу…
– Викторыч, ты чего не заходишь?
Из храма в облачении вышел отец Александр – этакий «дядька Черномор» с окладистой тёмной бородой, которую уже тронула седина. Потомок рыбаков и казаков.
– Да, вот… с Серёгой говорил. С утра уже штормит.
– Жаль Сергея. Хороший был парень. О таких говорят «мастер на все руки». Играл и пел в группе, но добрый слишком, безотказный. Вот эта безотказность его и губит.
Отец Александр, глядя Серёге вслед, тяжело вздыхает.
– Ну, заходим, заходим. Сейчас отец Михаил подъедет и начнём перепись.
Поднимаемся по ступенькам и входим.
– Располагайся, где тебе удобней, запускай ноутбук. Он сейчас с минуты на минуту будет здесь. Звонил. Едет с парома.
– Да вот здесь, на скамье, и присяду, видимо. Только табурет нужен будет под ноут. Найдётся?
Не говоря ни слова, священник убежал и вернулся с табуретом.
Возле храма остановилась машина, и через секунду хлопнула дверь и пискнула автосигнализация.
Отец Александр выскочил навстречу ревизору.
Прибывший священник сдержан и вежлив:
– Времени у нас мало, так что давайте, братья, приступим. Вы, – он обращается ко мне, – наберите в заголовок следующий текст: «Акт о полной инвентаризации имущества Местной религиозной организации „Православный приход храма Святого праведного Иоанна Кронштадтского п. Мумра Астраханской области Астраханской Епархии Русской Православной Церкви (Московский Патриархат)“, проведённой на основании приказа настоятеля…» – и приступаем. Итак, отец Александр, начнём. Алтарь: «Престол 98×85×85 см., дерево, тканевое облачение, дата приобретения…».
Я едва за ними поспевал, но что делать?! Взялся за гуж – не говори, что не дюж. Только поспевай набирать, да следить, чтоб в нужные ячейки таблицы вбивался текст. «Богослужебное Евангелие большое 43×30 см, ХПП Софрино… обтянуто красным бархатом с металлическими накладками под золото, с изображением Спасителя и евангелистов…», «Икона „Воскресение Христово“ 114×87 см, дерево, грунтовка, акрил, поперечные шпонки, продольная лопина…».
– Лопина?
– Да. Что вас смущает?
– Слово, вроде как, незнакомо мне.
– Чаще с нами общайтесь, – священник улыбнулся, – много новых слов узнаете. Продолжим: «…продольная лопина по всей иконе, отслоение и вспучивание краски… по бокам и снизу иконы, внизу иконы фрагментарная утрата лакокрасочного слоя, икона подверглась современной некачественной реставрации…».
Пролетевшие два часа мне показались вечностью. Но, к моему счастью, работа сделана, и можно собираться обратно. От трапезы я отказался, сославшись на обилие неотложных дел. И, попрощавшись, вышел из храма.
Кавалькада машин, только что съехавших с парома, пронеслась мимо меня, явно спешила в соседнее село – Зюзино. Возле продуктового магазина беседовали люди, вероятно, делясь последними местными новостями, а возле аптеки две старушки жаловались на свои хвори. Около строительного магазина мужики грузили мешки цемента в кузов мотороллера «Муравей». Этакий современный механический ослик, без которого, понятное дело, жизнь в селе будет сложна – ест мало, прост в уходе и готов к работе при любой погоде.
Я уже почти подходил к своему дому, как заприметил Серёгу, тянущего за собой тележку, нагруженную ржавыми кусками металла. Смартфон его молчал, а Серёга пел, хоть и был в роли бурлака на Волге: «…а мне не надо от тебя… любви, дарованной как милость, а мне не надо от тебя… всего того, что с нами не случилось… Наверно, выдумали мы… весну, когда шумела вьюга… наверно, выдумали мы… от одиночества друг друга».
– А-ааа… Красная шапочка, – завидев меня.
– Серёга, как ты можешь в такую жару пить? Здоровья не жалко?
– Видишь, сколько железяк набрал? Цыгане приедут – и будут деньги. Птичка по зёрнышку клюёт – и целый день сыта! Я как мышь – несу всё к себе в закрома. Всё сгодится.
Серёга был пьянее прежнего.
– Ну что, заработал денег? Да. Вот.
Серёга залез в карман жилетки и извлёк мятые казначейские билеты.
– Тебе дать? Мне не жалко! Будет день – будет пища…
– Нет, спасибо, Сергей. Лучше купи себе хорошей еды…
– Ха! Я сейчас пойду к матушке – она меня накормит. Правда, ругаться на меня будет. Я у неё как изверг какой-то. Всё пилит меня и пилит. Ругает с утра до вечера. Даже ко мне домой приходит поругаться. Представляешь? А я же её сын.
В пьяных глазах Серёги зажглась обида и выдавила пару скупых слёз.
– Она – моя мать, а я – её сын. И она меня на чём свет стоит ругает. Хорошо тебе – ты правильный. Хотя… Как говорят попы: на Земле нет праведников – все грешники. Может, мы в аду? Раз все здесь грешники. Что скажешь? Ха! Не знаешь! «Спроси меня, и я отвечу, но ты медлишь и молчишь. Я иду тебе навстречу – ты бежишь. Ты изгиб капризной сферы, я – лишь пешка на доске. Измеряем разной мерой, но живём в одной тоске»… Дальше не помню. Раньше много помнил… А! Пошёл я.
«Я не люблю себя, когда я трушу,
досадно мне, когда невинных бьют.
Я не люблю, когда мне лезут в душу,
тем более – когда в неё плюют…» – запел бурлак и покатил по пыльным улицам свою тележку куда-то туда, за мой горизонт.