Анатолий АНДРЕЕВ 
Анатолий АНДРЕЕВ
РУССКИЙ МИР
Записки писателя
ПУТЕШЕСТВИЕ ИЗ МИНСКА В МОСКВУ
Памяти Геннадия Белякова
1
Все мои герои, как известно, писатели; наверно, потому что я и сам писатель. Других причин, лежащих на поверхности и объясняющих эту упорную закономерность, я не вижу.
Не вижу я также причин, почему бы и в этот раз моему герою не быть писателем. Тем более, что всё с ним произошедшее случилось именно потому, что он писатель.
Далее мне придется писать от лица моего героя, – от первого лица, как и первые два абзаца. Мне придется продолжать писать от первого лица. Но я прошу не путать моего героя, писателя, со мной, также писателем. Будем считать, что возможные совпадения чисто случайны и носят непреднамеренный характер.
Читателю все равно, а мне так спокойнее.
Началась эта история давно, когда еще я и не появился на свет. Словом, очень давно. Причины кроются во тьме веков. А продолжилась она как следствие уже в наши дни, и весьма забавно: оказалось, что моя жена беременна.
Это была хорошая новость, потому что долгожданная.
Следующая новость была еще более забавной: оказалось, что у нас будет двойня.
– Близнецы? – уточнил я с видом знатока.
Мне быстро разъяснили разницу между двойней и близнецами. Разница оказалась существенной. При этом двойня оказалась мне ближе по духу: два самостоятельных, автономных существа, никакой тебе мистической зависимости. С детства не люблю мистическую зависимость.
Оставалось ждать, кто у нас будет: мальчики, или девочки, или мальчик с девочкой?
Все варианты одинаково имели право на жизнь. Я волновался. Дело в том, что я хотел мальчиков, но боялся, что они, повзрослев, будут исключительно умными (от такого папаши – чего удивительного?) – и что тогда? Девочек я боялся, но хотел, потому что пленительный женский ум со временем становился уже не так заметен. И это хорошо. Мальчик с девочкой как-то не укладывались в моем писательском воображении.
Новость оказалась совершенно неожиданной: у нас будут девочки. Две.
И тут выяснилось, что это именно то, чего я хотел, но боялся спугнуть фортуну.
С колясками, именно двухместными, в Минске была проблема. Если новые, то жутко дорогие, а б/у-шные (бывшие в употреблении) представлены на рынке предложений крайне скудно.
В Москве и того, и другого было в изобилии.
Я позвонил своему другу в Москву.
– Алло, Гриша? Я еду к тебе. За коляской.
– За какой коляской? – меланхолично понедоумевал мой друг, готовый в этой жизни к самым непредсказуемым сюжетам.
И я изложил ему все то, о чем читателю хорошо известно.
– А-а, – сказал Гриша. – Ну, валяй. Тебя встречать?
– Разумеется. Коляска-то двухместная. Один я её не дотащу до Белорусского вокзала.
– Слушай, а зачем тебе столько детей? Тем более осенью…
– Мне кажется, этот вопрос обсуждать несколько поздно.
– В твоих словах есть доля истины, – сказал Гриша.
Он всегда старался быть объективным. За что мы его уважали. Но у него никогда это не получалось. За это мы посмеивались над ним.
В общем и целом – любили.
У него недавно умерла мать. Он сильно переживал. Можно было бы сказать, непропорционально обрушившемуся на него горю, если бы кто-нибудь знал, что означало бы в данном случае – пропорционально?
– Слушай, я тут стишок написал… У тебя две минуты найдется?
– Гриша! Я через день буду в Москве. Там и прочитаешь. А я с удовольствием послушаю. И вникну.
– Ну, да, – как-то скукожился Григорий. – Конечно. Это логично.
2
На следующий день Гриша умер. Или погиб?
История неясная. Меня всегда волновала вот эта зыбкая грань между умер и погиб. В таких случаях объективнее всего придерживаться почвы фактов, которые, по моему глубокому убеждению, только затемняют суть дела. А что еще остается, кроме фактов?
Аргументы, основанные на домыслах?
Типа, а был ли мальчик?
В общем, факты упрямо твердили: Гриша попал под «Икарус». В трезвом уме. Здравой памяти. На ровном месте. В светлое время суток. Нелепейший, и оттого еще более трагичный случай. Один на сто миллионов.
Билеты у меня были на руках, так сказать, оказались куплены заранее, и я поехал скорым фирменным поездом «Минск – Москва». Только теперь первым пунктом моей программы числились похороны Гриши.
Сначала похороны – потом коляска. Двухместная.
Хоронили его под Мытищами. Рядом с мамой. В двухместной могиле. Народу было мало. Да и кладбище выглядело пустынным и заброшенным.
На деревянном кресте соседней, свежей еще могилы сидела серая нахохлившаяся ворона и очень живо вертела по сторонам головой. Видимо, была приучена: в этом хмуром месте скопление народа непременно предвещало сытный харч. Кому поминальная трапеза – а кому пир горой.
Или так: «где стол был яств…» – ну, и так далее, этой перспективы никому не избежать.
Под серой вороной валялся истлевший трупик другой вороны, только черной.
Недалеко от нас, через два ряда могил, отчаянно, безутешно рыдала пожилая женщина. Её горе было таким тяжелым, что она никого не замечала. Словно ослепла от горя. Мы все молчали – а она громко рыдала. Всем было от этого неловко. Поэтому и молчали. Чужая женщина вторглась в нашу церемонию и нельзя сказать, что все испортила. Просто получилось то, что получилось.
Я невольно отмечал все эти детали, которые (знаю уже по опыту) потом надолго лишат меня покоя.
Кто-то предложил выпить и закусить. Я отказался.
Вместо этого нелогично спросил у вдовы, с которой я был знаком поверхностно, о последних стихах Гришки.
– Стихи? Ах, да, у него на столе лежат два листочка. А зачем вам его стихи?
– Он очень хотел почитать их мне. Не успел.
– Дам. Читайте на здоровье.
Первое стихотворение оказалось таким:
Мне в детстве виделось виденье:
Белел, б…дь, одинокий парус.
И в это чудное мгновенье
Чуть не попал я под «Икарус».
Что прикажете после этого думать?
Чтобы не думать ничего такого, я быстро прочитал второе стихотворение.
Мы вчера наряжали ёлку.
А сегодня хороним маму.
Я живу на земле долго.
Но не знаю дорогу к храму.
Я попрощался и поехал за коляской, предварительно позвонив владелице роскошного двухместного аппарата.
– Куда ехать?
– Станция метро Домодедовская. Улица генерала Белова. Найти легко.
– Спасибо, я справлюсь, – буркнул я.
3
Коляску мне продавала молодая мамаша, сильно раздавшаяся, правильнее сказать, раздобревшая от счастья. Она вырастила в коляске двух мальчиков, двух щекастых бутузов. Мальчики были любопытными и улыбчивыми. Поэтому то и дело дрались друг с другом. От избытка эмоций, как я понимаю.
Улица генерала Белова. Нормальный адрес нормального спального района.
Только дело в том, что у Гриши фамилия была – Белов.
Мамаша щебетала мне что-то про достоинства коляски, изумительно легкой в управлении, несмотря на видимую громоздкость, нахваливала надежность немецких механизмов; а цвет какой, а сетка противомоскитная, а люльки для лялек – не налюбуешься. Вы не находите?
А передо мной стояло виденье: лобовое столкновение Гриши с «Икарусом».
Я испытывал настоящее горе, глубокое сожаление, подлинную скорбь; но у меня не было претензий к судьбе. Гриша умер естественной для него смертью. Как-то очень логично.
Он мне однажды сказал:
– Есть такой нетрадиционный и весьма неблагородный способ охоты на львов. На царя зверей выпускают маленьких беснующихся шавок, и из-за их бесконечной брехни лев умирает от разрыва сердца. Так и с Россией, понимаешь? Ее доведут до гибели гавкучие шавки. Не слонопотам какой-нибудь колоссальный, а мелочь пузатая и блохастая, числом несметная.
Я тогда задумчиво помолчал.
Он писал приличные стихи, но его публиковали редко, а ругали едко. А он упорно гнул свое:
Есть такой поэт, как Фет,
Есть такой поэт, как Тютчев.
Столько зим и столько лет
Я не знал, что я их круче.
В ответ его ругали еще громче. Со всех сторон.
– За что тебя столь люто облаивают, Гриша?
– За то, что я пересек запретную черту. Черту русской оседлости, – загадочно обронил он.
– Это что-то новенькое в мировой истории. Что ты имеешь в виду?
– За то, что я отказался признавать Сталина Богом или Дьяволом. За то, что я считаю этого человека с трагической судьбой одним из героев русской истории, у которого были свои сильные и слабые стороны. За то, что мне в принципе дорога русская история. За то, что я считаю русских приличными людьми. За то, что я не хочу развала России.
– Странно мне все это слышать, русскому минчанину.
– Тебе дорог русский мир? Ну, вот попробуй написать об этом. Меня всегда, кстати, настораживала твоя культурная рафинированность. Ты пишешь о писателях. Почему тебе так интересен писатель в качестве героя романов?
– Потому что он и жить торопится, и чувствовать спешит, и мыслит при этом в режиме жизнетворчества личности. Потому что он – идеальная кандидатура на романного героя.
– Почему ты стесняешься, что твой писатель пишет на русском?
– С чего ты взял, что я стесняюсь?
– Да с того. Ты сам рассказывал мне, что при издании твоего «Легкого мужского романа» редактор, пишущий на белорусском, вычеркнул только эротические сцены и слово русский, которое попадалось, на его вкус, слишком часто. Более ничего. Писать на русском – это не просто писать на русском; это значит выступать либо за русский мир, либо против него. Ты, вроде бы, за. Но как-то стыдливо за. И напрасно. Тебя все равно не будут печатать. Если ты – за.
Вот оно, лобовое столкновение с локомотивом цивилизации.
Эх, Гриша, Гриша…
4
– Да, да, я беру вашу коляску. Она мне подходит. У вас очаровательные пацаны. Такие герои.
Герои никак не хотели вылезать из двухместной коляски, которую их мама уже как минут пятнадцать тому назад продала мне. Наконец, они подрались до крови и разревелись благим матом.
Это дало мне возможность покинуть счастливое семейство.
Добраться до Белорусского вокзала можно было только на такси; иными словами, предстояло поймать частника, молдаванина или азербайджанца, как повезет.
Мне попался азербайджанец.
– Поехали, брат. Только мы в пробку попадем. Час пик. Сколько дашь?
Меня предупредили, что семисот рублей будет вполне достаточно.
– Тысячу, – сказал я.
– Полторы, брат.
– Согласен, – отвечал я.
– Нет, лучше не так. Это не отвечает реальности. Давай так. Если меньше трех часов будем ехать, ты мне даешь тысячу; если больше трех часов будем ехать – с тебя две тысячи.
– Три часа до Белорусского вокзала? Да ты с ума сошел, брат. Не пугай меня. Пешком быстрее.
– Да, пешком быстрее. Вот от этой точки, где мы сейчас стоим, до вокзала однажды я доехал за семнадцать минут. Все удивились: как ты так быстро доехал? А я просто быстро ехал, без пробок. Но сейчас за три часа не успеем, клянусь святым, брат, – белозубо улыбался горец-москвич, и черные усы его послушно разъезжались в стороны. – Мне тебя из-за твоей коляски жалко. Тебя сейчас никто не повезет. А в метро… Ну, как ты залезешь с этим агрегатом в метро?
И опять радостная улыбка.
Чему радоваться? Вдвоем с Гришей мы бы справились.
– Поехали, – сказал я.
– А теперь главный вопрос: где находится этот Белорусский вокзал?
Я напрягся. Что значит – где? Какой же русский не знает, где находится в Москве Белорусский вокзал?
– Сейчас мы у навигатора спросим, брат. Вот куда показывает навигатор. Вперед. Ладно, поехали.
За три с лишним часа я узнал много нового о жизни.
Мой новый знакомый Тофик говорил без остановки; скорее, не говорил, а щебетал; даже не щебетал, а шелестел словами, как листьями роща. Беспрерывно издавал природный шум, нанизывая слово к слову на шампур своей неуемной энергии и совершенно не заботясь о синтаксисе, и звуки со словами складывались в ломаную русскую речь. Говорить для него было потребностью, некой функцией организма. Смысл в его словах был, конечно, но он никак не делился на важный и неважный, высокий и невысокий; он говорил обо всем подряд, с божественной легкостью меняя глобальные темы.
Я узнал от него, что он живет, строго следуя заповедям своего отца, который однажды сказал ему так: «Тофик, сын мой, ты ни разу в жизни не ел ворованный хлеб. Запомни это».
Тофик запомнил. И дети Тофика ни разу в жизни не ели ворованный хлеб. Хлеб бывал сладким, очень сладким, порой горьким, как сейчас (полоса в жизни такая), но никогда – ворованным.
Я узнал во всех подробностях, как все село хоронило его отца, как плакали соседи: отец пользовался, к удивлению Тофика, таким всеобщим уважением, что Тофик до сих пор не может найти этому разумного объяснения. Вроде, простой человек был. Не президент.
Я узнал, какой характер носил армяно-азербайджанский конфликт: это была самая настоящая кровавая бойня, вот какой. И Тофик добровольцем отправился на войну, благо село его находилось рядом с Нагорным Карабахом. Он убивал армян, да, убивал. Своих соседей.
– Вот этими руками.
Он показал руки, не переставая улыбаться. Мы стояли в пробке уже полчаса, не сдвинувшись ни на сантиметр. Можно было не держаться за руль и показать мне сразу две руки. Это были руки человека, не боящегося работы.
А потом ему надоело воевать, и он ушел с фронта.
– Ушел?
– Да. Просто взял и ушел.
Он устал убивать. С ним что-то случилось. Он перестал бояться смерти, перестал ценить жизнь. Теперь он старается делать только добро. Даже когда возникают драки азербайджанцев с русскими или армянами, Тофик старается избегать побоищ. Он стал другим.
Несколько лет он жил с русской женой. Она была из-под Воронежа. Ничего для нее не жалел, все покупал. Платья, туфли-муфли, туда-сюда – нет проблем. Всю мебель купил, дорогую, всю технику, тоже дорогую: холодильник, телевизор, туда-сюда. Филипс-милипс.
А потом Черкизон закрыли, и его бизнес рухнул. Знаешь, сколько зарабатывал в день? По миллиону рублей в день приносил домой. Три железных вагона-контейнера было в собственности под склады. Несколько торговых точек. Сам не стоял за прилавком, девушки из-под Воронежа стояли. Не знал, куда деньги девать. А потом бизнес накрылся медным тазиком, как говорится. А жена привыкла жить роскошно. И жена стала косо смотреть на него. Стала уходить куда-то по вечерам. Короче, врать стала.
Тогда он собрался и ушел. Все оставил жене. Если его любили только за деньги, то такая любовь ему не нужна.
Любовь за деньги – не проблема. Вот за неделю он как бомбила заработает нормально (это помимо основной работы), и за десять тысяч купит себе несколько подружек на ночь. Это раньше он набрасывался на них, как изголодавшийся ишак, клянусь, а теперь он сначала узнает, умеют ли они раздеваться, стриптиз показать, танец живота, туда-сюда. Потом купит их за десять тысяч. Раньше было дороже. Потом закусить надо, выпить, конечно. Поговорить надо, узнать, что за человек. Как там жизнь в Молдавии, на Украине. Пообщаться по душам. Вот как со мной. А потом…
Но главное в этой жизни – жена. И дети. Жена – это святое. Правда, жена уже очень надоела. Совсем надоест – Тофик встанет и уйдет. Навигатор возьмет – и уйдет.
– Ну, куда ты едешь, дорогой? Ко мне под колеса? – риторически обращается он к байкеру, который пытается пробраться между машинами. – Знаешь, как скутеристов называют дальнобойщики? (Это уже вопрос ко мне.) Хрустики! На него наедешь нечаянно – он как захрустит, клянусь.
Рассказывает историю, как однажды сбил одного хрустика. Пьяного. Или под кайфом. Не по своей вине сбил, по его вине.
– Короче, я еду в этом ряду, а он в этом…
По своей вине не было ни одной аварии. Под кайфом никогда не ездил. Никогда. Нет, один раз ездил. Наркотики? Не проблема. Гашиш-машиш, туда-сюда – все пробовал понемножку.
– Короче, останавливают меня менты… Давай десять тысяч. Э, нет, я тебе пять дам, десять не дам… «Э, нет, десять давай!» – говорит. Наглые, короче.
История оказалась длинной и запутанной. Длиннее, чем история про войну с армянами.
– Короче, отвез я хрустика в больницу. Там встретил симпатичную медсестру. Туда-сюда…
Сейчас женат на медсестре.
А на сестре медсестры женат двоюродный брат Тофика. Он недавно приехал в Москву из того же села. Работает водителем на «Икарусе». Недавно пешехода сбил, шайтан. Невнимательный еще.
– Короче, приехали менты, туда-сюда. Все деньги, которые были, пришлось отдать. Зато брат на свободе. Кому в этой жизни помогать, если не родным?
Вопрос повис в воздухе.
После чего спросил я:
– Тофик, а почему ты не хочешь возвратиться в свое село?
– Я тебе одну мудрую сказку расскажу. Народную. Про народ.
«Когда еще Гейдар Алиев был президент, он позвал к себе сына, Ильхома. Вот, говорит, когда-нибудь я умру, и ты будешь ррезидент. Как ты будешь править своим народом?
– Я буду его холить и лелеять, – сказал Ильхом.
– Ладно, – сказал Гейдар Алиевич. – Давай через год встретимся и поговорим об этом. А пока возьмем себе по одному коню, ты возьмешь себе коня, и я возьму себе коня. И каждый будет ухаживать за своим, как будто это не конь, а народ, понимаешь? Через год посмотрим, чей народ живет лучше.
– Ладно, – сказал Ильхом.
Через год Гейдар Алиевич вызывает к себе Ильхома.
– Прошел год, сын мой. Ну, покажи, как живет твой народ.
– Вот, смотри! – сказал Ильхом и с гордостью показал отцу сильного, красивого жеребца, которого трудно было удержать пятерым конюхам. Он был откормлен, шерсть его лоснилась, глаз горел, он бил копытом, кусал удила и норовил встать на дыбы.
Ильхом ожидал похвалы.
Вместо этого Гейдар Алиевич сказал:
– Неплохо. А теперь пошли, посмотрим на мой народ.
К президенту вывели тощего жеребца, который стоял перед ним смирно и не выказывал никаких желаний. У него просто не было сил.
– Вот таким должен быть народ: полуголодным и смирным. Тогда он не будет бунтовать и будет думать только о том, как ему выжить. А сытый народ начинает баловать, и с ним никто не справится. Теперь ты понял, как надо управлять народом?
– Понял, отец, – сказал Ильхом.
И тогда отец сделал его президентом».
– Ты хочешь сказать, что в Азербайджане живут впроголодь? Перебиваются с хлеба на воду? – спросил я.
– Там сейчас богато живут, хорошо живут, – уклончиво ответил Тофик. – Асфальт – сорок сантиметров у нас в деревне положили, толще, чем в Москве, клянусь. В Азербайджане денег некуда девать. Столько денег! Асфальт – сорок сантиметров в самой заброшенной деревне!
– Так почему ты не хочешь возвратиться в свое село?
– Там я никогда не заработаю столько денег. Там же деревня с асфальтом, а это Москва. Как можно сравнивать? Москва манит, она всех манит. Здесь не народ, понимаешь? Здесь народ, перемешанный с президентами. Сначала я здесь был президент, а теперь я народ. А завтра я опять могу стать президент. Понимаешь?
Мы приехали. Пробка измотала меня окончательно. Меня мутило.
– Москва – это сплошная пробка. Которая заткнула горло всей России, – загадочно сказал Тофик.
Я молча протянул ему две тысячи. По кабальному уговору. Мне было неловко. Мне казалось, Тофик бензину пожег на все пять тысяч. Кроме того, мне хотелось его убить. Хотя в принципе он мне понравился. Если бы не его двоюродный брат…
– Нет, брат, я возьму только одну. С хороших людей грех брать лишнее.
Я уже ничего не понимал. Мне казалось, я и за десять тысяч никого бы не повез. И даже за двадцать. А может, и за тридцать.
– Как вы здесь живете, Тофик? Вы же прожигаете жизнь.
– Ко всему привыкаешь, брат. Я вот, короче, когда первый раз убил человека…
– Тофик, у меня поезд через десять минут. Прощай.
Мне предстояло ехать до Минска еще целых десять часов. Всю ночь.
Прощай, Гриша.
5
Мне приснился сон.
Идем мы с Гришей по бескрайнему полю.
Валит снег, засыпает глаза, в метре от себя ничего не видно. Метель.
Вдруг нам навстречу выходит восточного вида мужик в тулупчике и вспарывает вокруг себя серое пространство белозубой улыбкой. В руках у него охотничье ружье.
– Вы пересекли русскую черту оседлости! – радостно оповещает он.
– Да ладно, – нисколько не удивляется Гриша, – ступай-ка ты на х..р, братец.
Белозубый горец вскидывает ружье.
– Назад! – орет он. – Стрелять буду!
– Не мешай нам, не видишь, некогда нам, торопимся мы, – говорит Гриша. – Машешь тут своей двустволкой, между прочим, нашего, тульского производства… Мы почти заблудились. Еще немного – и сгинем в этой степи.
– Ладно, – отвечает горец. – А почему вас двое? Вы что – двойня?
Пришлось объяснять разницу между двойней и двумя.
– Ладно. А куда вы идете?
– Куда, куда… На кудыкины горы.
– Не надо хамить, не надо! Хуже будет! – вновь взволновался белозубый.
– Хуже не будет. Хуже некуда. А ты нас не трожь. Мы идем своей дорогой.
– А куда ведет ваша дорога? – лукаво осведомляется мужик.
– На большак. Туда, где сходятся все дороги.
– Нет впереди никакого большака. Есть только ломбард. И трактир. Возле него стоит «Икарус».
– Вот суки, – возражает Гриша. – Все приватизировали…
Раздается выстрел.
Я просыпаюсь. Лязгают буфера вагонов. Смоленск. До Минска еще пилить и пилить. За окнами темнота.
Сна не было. Зато пришло страшное время деталей: серая ворона, черная ворона, деревянный крест.
Я второй раз похоронил Гришу под скороговорку Тофика, не отрываясь при этом взглядом от двухместной коляски, которую я запихал в нишу верхнего багажного отсека.
И не заметил, как рассвело.
Более того, выглянуло солнце, что было нетипично для погоды в это дождливое время года.
Октябрь 2012
РУССКИЙ МИР
«Добро пожаловать на XI Ассамблею Русского мира в Нижнем Новгороде 2-4 ноября 2017 года!» – фойе гостиницы «Ока» пестрело приветственными слоганами, которые повсюду встречали участников грандиозного, волнительного и всеми любимого форума.
Русский мир! Здесь все русские, разных воззрений, рас и цивилизаций, чувствовали свое удивительное единство, какое-то необъяснимое, чтобы не сказать мистическое, которое создавало атмосферу приподнятого торжества и отчаянного карнавала одновременно.
Ассамблея шла своим порядком. Мероприятие следовало за мероприятием. Строгие церемонии чередовались с вольными панельными дискуссиями, плавно переходящими в азартные заседания круглых столов; экскурсии перемежались с посиделками, которые неуловимо обретали формат банкета. Даже такие священные действа, как завтраки, обеды и ужины, превращались в дискуссионные площадки, чем-то напоминающие то ли свадьбы, то ли дни рождения, то ли празднования победы добра над злом. Русские, как известно, любят побеждать, своих не бросают и потому последними покидают поля брани и торжеств, как и положено победителям.
И никто ничему не удивлялся: это же русские. У них всё через пень-колоду, всё невпопад, но при этом всё в меру и по делу, весело, сердито и результативно. Здесь даже немцы, австрийцы или финны, напитавшись русским духом (sic!), становились непредсказуемыми.
«Как же так?! Это же нонсенс, фантастика – словом, чепуха! Противоречия сплошные!» – такое могло прийти в голову только не русскому, да и то за рамками Ассамблеи. Здесь же все ощущали себя в своей стихии («в своей тарелке», как остроумно пошучивали русские австралийцы, староверы и потомки казаков, между прочим), и на все был готов один ответ: «Это же русские!».
Этот ответ устраивал всех как абсолютно исчерпывающий.
Русский мир гудел, словно растревоженный улей, – деловито, празднично и как-то на зависть слаженно. Гармонично. Внутренне противоречиво. Как известно, гармонии без перца противоречий не бывает.
Неудивительно, что впечатления от гостеприимного и хлебосольного Нижнего Новгорода оказались для меня «застольными»: рабочие круглые столы сменялись прямоугольными (ресторанными), овальные (за которыми удобно заседать целыми секциями) – квадратными (очень комфортно беседовать tet-a-tet; в фойе, конечно, за чашкой чая, само собой). Если бы не великолепные экскурсии для дорогих гостей по историческому Нижнему в День единения народов России, могло бы показаться, что мы не вставали из-за столов. Вставали, разумеется. Поэтому кроме столов, запомнились еще виды на Волгу (которые визуально расшифровывают размашистую метафору «широкая русская душа»: уже за этой только «картинкой», визитной карточкой России, стоило везти нас в неблизкий Нижний), палаты каменные нижегородских купцов (вот она, честная седая история, частная и общая одновременно, ключ к Минину и Пожарскому, ключ к России), строгий в своей изысканности Кремль; и, главное, русские люди, реки людей, – реки, состоящие из активных представителей русского мира. Личностей.
Чем больше личностей в «реке» – тем она глубже и полноводнее.
– Привет, Анатолий! – окликнули меня из-за стола (кажется, прямоугольного).
– Привет! – лучезарно откликнулся я, мучительно вспоминая, как зовут этого темнокожего парня из Эфиопии. Я очень хорошо помнил, что у него сложное, колоритное имя; но вот какое – вылетело из головы, хоть убей… Незаметно, как мне казалось, я скосил глаза на его именной бейдж – он, как назло, оказался перевернут.
Парень, разумеется, раскусил мой нехитрый маневр и великодушно представился: «Ныгусие Кассае!».
Боже мой, Ныгусие, как я мог забыть это простое, практически русское, имя. Ныгусие – ничего сложного.
– Извини, дорогой, забыл твое имя.
– Ничего! – видно было, что Ныгусие на самом деле не держит на меня зла.
– Очень хорошо, что мы встретились, – я приободрился. – Я перед тобой виноват, доктор Ныгусие.
– Вот как! В чем же? – изумление было искренним.
– Помнишь, как мы с тобой познакомились в Москве? Нет? Ты мне подарил две свои книги: «Доктора Айболита» Чуковского, переведенного на амхарский, и «Русско-амхарский словарь». Не помнишь?
Оказалось, что он этого не помнил. Имя откуда-то помнит, а про книги забыл. Это меня огорчило: покаяние мое утрачивало эффект чистосердечного признания.
– Я обещал тебе обе книги доставить в дар Национальной библиотеке в Минске. Так вот, «Словарь» я занес, а с «Доктором Айболитом» вышла заминка. Понимаешь…
И я рассказал Ныгусие историю о том, как мои маленькие дочки-двойняшки не выпускали из рук его книгу на амхарском (с бледными, невыразительными иллюстрациями: но этого я говорить не стал) и вконец истрепали ее. Книгу я много раз подклеивал и латал (не переставая удивляться: что девочки нашли в этой странной книжке с эфиопским письмом?). В таком «домашнем» виде – это уже не дар, а безобразие и неуважение к международному сотрудничеству.
– Понимаешь…? – я с ужасом почувствовал, что опять забыл, как зовут моего собеседника, доктора из Эфиопии, с простым именем.
– Зови меня Георгий, – тихо сказал он. – При крещении мне дали это имя. Да-да, я крещен в православии.
– Очень приятно! Но я буду звать тебя доктор…
– Ныгусие.
– Да, доктор Ныгусие.
Мне казалось, это будет знаком особого уважения к уроженцу солнечной Африки.
– Да, да, – сказал он, – все русские так говорят. Все русские очень внимательны к мелочам. Но все же зовут меня почему-то Георгий, – он сверкнул белыми зубами и улыбнулся мягкой улыбкой, словно извиняясь за урок деликатности.
– Откуда у тебя такой блестящий русский, Ныгусие?
– У меня жена русская. А как зовут твоих дочерей?
– Мария и Елизавета.
– Маша и Лиза! Очень приятно. Дай мне свой адрес, я вышлю им еще книги на амхарском. Мне не жалко. «Русский мир» спонсирует мои переводы. Щедро. А про «Доктора Айболита» забудь. Я с удовольствием дарю её вам.
– Спасибо… Георгий.
– Так вы из Белоруссии? – поинтересовалась женщина, сидящая напротив нас.
– Да, Марина, – сказал я: у неё бейдж висел правильно. На шее с продуманной небрежностью был повязан воздушный разноцветный платок. Всё, буквально всё выдавало в ней художественную натуру. Впоследствии это сполна подтвердилось. – Только у нас говорят не Белоруссия – а Беларусь.
– Но говорят у вас на русском языке? – она явно пыталась сразить меня своей осведомленностью.
– На русском. И думают на русском. И сны видят на русском. И любят на русском. И мечтают на русском. Как и наши мамы. Только родным языком у нас почему-то считается белорусский.
– То есть как это?
– Ах, Марина, все это так сложно…
Георгий в ответ на мои слова улыбнулся так, словно он, а не я, большую часть жизни прожил в Беларуси.
– А вы, как я понимаю, из Португалии, Марина?
– Да, именно, – шарф уверенно занял ассиметричную позицию. Стало еще красивее.
Что-то не давало мне покоя. Я чувствовал в ней невыразимое, но несомненно родственное свойство менталитета.
– А из какой страны вы переехали в Португалию?
– Что значит «из какой»? Из Казахстана, естественно.
– Удивительно! – не удержался я. – Я предполагал нечто подобное!
– Что же тут удивительного? Я живу в Париже, хотя тоже из Казахстана. Меня зовут Наташа, – в разговор вступила женщина, сидящая рядом со мной.
– Наташа из Парижа! Потрясающе! Каким ветром вас во Францию занесло?
– Ветром перемен. Все очень просто: я родилась в самолете, который как раз пролетал над Казахстаном. В свидетельстве о рождении записали, что я казашка.
– А самолет куда летел?
– В Париж, естественно.
– Да, разумеется; а откуда?
– Из Хабаровска, само собой.
Очевидно, Наташа во всей этой круговерти ощущала какую-то незыблемую логику. Твердую почву под ногами. А у меня, признаться, голова слегка шла кругом. Я вспомнил, что я писатель, и потому, наверное, с повышенной чувствительностью реагирую на чудеса этого мира.
И все же мне было чем удивить своих собеседниц.
– А я двадцать лет прожил в Таджикистане, в Средней Азии. Получается, мы с вами, Наташа и Марина, земляки.
– А у меня муж узбек! Правда, он из Улан-Удэ, – к нашим поискам корней присоединилась милая блондинка. «Узбек» показалось нам, русским, сильным аргументом, и мы раздвинулись, приглашая блондинку в свой круг.
– Кто сказал – Улан-Удэ? – в середину круга вышла эффектная брюнетка на каблуках. Оказавшись в центре внимания, она скульптурно приняла позу и объявила: «Елена Табанова-Димитрова, генерален директор Академии за Телевизии. Из Болгарии, естественно».
Мы поприветствовали её бурными аплодисментами.
Она скромным, но властным жестом остановила нас:
– У меня папа бурят, он из Улан-Удэ.
– Но вы ведь русская?
– Разумеется, что за вопрос.
Тут мы замолчали. Похоже было на то, что мы взяли паузу на размышление.
Из легкого транса нас вывели диковатые горловые звуки, похожие на улюлюканье, громко раздавшиеся за соседним столом.
– Это наши арабки развлекаются, приветствуют кого-то, – сказал кто-то.
– Тоже русские, эти арабки?
– Конечно. Они жены арабов с Ближнего Востока.
– Интересно, а не русские в этом мире еще остались?
Раздался такой взрыв хохота, что арабки осуждающе повернулись в нашу сторону; правда, они тут же присоединились к нашему веселью, а потом вновь искусно заверещали. Мы тоже попытались изобразить гортанное приветствие, приставляя ладонь козырьком ко рту, чем насмешили русских дочерей пустыни просто до упаду.
– Так кто такие русские… Георгий? – спросил я, пользуясь тем, что женщины загалдели как на базаре – все сразу о чем-то русском. (До нас доносились бессвязные обрывки: «Ты видела сегодня серьги императрицы?», «Рубины!», «Бриллианты!», «Не рубины, а изумруды! Но как удивительно подходят к её платью!», «На ней не платье, а костюм! Из парчи!», «Это не парча, это китайский шелк!»)
– Это философский вопрос… – невозмутимо ответил он.
– На одной из конференций мне на пальцах объяснили, что предок Пушкина, Ганнибал, был из семитских племен, которые проживали на территории Эфиопии. Теперь, говорят, это пограничная территория с Эритреей. Получается, что Пушкин, «наше все», не только африканец, но и еврей. Как ты считаешь, это правда, Ныгусие?
– Граница – тонкая материя, берега – материя обманчивая… Я считаю, что Пушкин – это тоже философский вопрос, – ответил Георгий, скептически чему-то улыбаясь и двусмысленно покачивая головой, отчего ответ его казался мудрым. – Во всяком случае, памятник Пушкину в Аддис-Абебе стоит, и сносить его никто не собирается…
– Кто здесь произнес слово Пушкин? Пушкин – это пароль, – к нам подошел Олег Борушко, уже, наверное, почетный житель Лондона, продюсер турнира поэтов русского зарубежья «Пушкин в Британии».
Вместо приветствия он стал читать стихи – очень красивые и длинные.
А потом в упор спросил сразу всех: «Чьи это стихи?».
Я даже не успел как следует осознать, что мне должно быть стыдно (я не знал, кто автор этих колдовских строк), как у нас из-за спины, приняв вызов Борушко, кто-то стал читать стихи еще более завораживающие.
– А это чьи стихи? – спросил Олег, насторожившись.
– Тоже Гумилева, – небрежно бросил принявший вызов.
– Вот как, гм-гм. Ты кто?
– Саша.
– Еще можешь что-нибудь прочитать, Саня? Читай еще.
Случайно оказавшийся именно в это время именно в этом месте москвич Александр Малов (он же Саша), в коричневом пиджаке с искрой и пижонистой бабочкой в красную крапинку, кривовато, как-то набекрень присевшей ему на шею, читал самозабвенно, в стиле а ля рюс, микшируя Есенина с Маяковским. Публика завороженно молчала. Минуты три. Потом кто-то робкими аплодисментами решил остановить чтеца.
– Молчать! – рявкнул Борушко. – Читать!
Поскольку Олег был из Лондона, все были уверены, что он ведет себя вполне демократично. Никто не возражал.
Саша читал долго. Когда из-за стола вежливо удалились последние стойкие, Борушко сказал:
– Молодца. Достаточно. Так кто ты будешь?
– Саша.
– Это уже всем известно. Кто по профессии?
– Историк.
– А здесь что делаешь?
– Пригласили. Я специалист по Минину и Пожарскому.
– Так-так. Интересно будет послушать. И кто у нас будет Козьма Минин? Начни-ка, пожалуй, со Скопина-Шуйского. Да про письма Гермогена не забудь. Как Минин брал в заложники жен и детей купеческих? Ну-ка, расскажи нам, Саня. И про Ивана Мартыновича Заруцкого, само собой, поведай.
Малов как истинно русский интеллигент, воспитанный в традициях дворянства, был великодушен и благороден, и посему обожал дуэли.
Борушко как всякий крупный поэтический талант был невероятно свободолюбив и вследствие этого деспотически склонен к лидерству.
Они сошлись.
– Минин – одна из самых загадочных фигур в русской истории. О нем достоверно известно следующее…
Как потом, где-то по утро, выяснилось, Саша был авторитетнейшим спецом, автором монографии по отдельным спорным вопросам той запутанной эпохи. Спорили (или горячо общались?) они до хрипоты (изредка подходили любопытствующие, но больше получаса никто не выдерживал). В результате Саня триумфально был приглашен в члены жюри турнира поэтов как исключительный знаток поэзии. Просто исключительный.
Ответным жестом поэт Борушко был удостоен титула Историка (именно так: с большой буквы).
На фоне их напряженного диалога мы вели мирную беседу с Ныгусие. В смысле – Георгием.
– Анатолий, а у тебя есть идеи по поводу «идей русского мира для мира»?
«Идеи русского мира для мира» – таков был смелый, задиристый девиз нашей ассамблеи. Я бы даже сказал, рискованный для мира девиз.
Поглядывая на Сашу с Олегом, я стал что-то мямлить про личность и «персоноцентризм».
– Личность? Какое отношение личность имеет к русскому миру? – Ныгусие искренне заинтересовало то, чем я занимался всю свою жизнь и о чем не слишком хотел распространяться сейчас.
Из уважения к другу, с книгами которого я обошелся не очень уважительно, я стал рассуждать о том, что персоноцентризм с его принципом «личность есть мера всех вещей» – это очень русская история.
– На Западе мера всех вещей – деньги. Точнее, стоящий за ними культ силы. Индивидоцентризм. Понимаешь? Русская цивилизация, напротив, стоит на том, что существуют вещи, которые ни за какие деньги не купишь.
– Например?
– Свобода, счастье, достоинство, любовь, истина, добро, Пушкин, красота, русский мир… Достаточно?
– Так-так, – Ныгусие оживился. – Очень интересно. Почему же русские молчат об этом? Это же глобальные идеи!
В этот момент Ольга Винтайкина, «наше все» нашей ячейки русского мира, которой зарубежные «русскомировцы» не давали прохода, обступая кремлевской стеной, и которая всегда была в курсе всего, махнула мне рукой из-за соседнего стола:
– Андреев! Анатолий! Вас разыскивает Злобин Николай Васильевич! Злобин!
Те, кто услышал Винтайкину, с уважением посмотрели на меня. Еще бы! Во-первых, Винтайкина попусту не позовет (её авторитет сопоставим разве что с авторитетом Кочина В.В.; чтобы было понятнее: я ни разу не слышал от наших вопроса «кто такой Владимир Вячеславович, фамилия, кажется, на букву К?», ибо те, то не знаком с Кочиным, на «русский мир» вообще не ездят); во-вторых, разыскивает сам Злобин, который всегда сидит очень высоко, между блистательным Джульетто Кьеза и зрящим сквозь века Никоновым.
Чтобы закрепить свой временно повышенный статус, я громко спросил Ольгу:
– А Никонова Вячеслава Алексеевича вы не видели? Хотелось бы, чтобы он подписал мне свою книгу «Октябрь 1917».
– Никонов ушел в народ. Сейчас ему не до вас. Скоро не ждите.
– Кто такой Злобин? – спросил Ныгусие, от внимания которого не укрылись уважительные взгляды в мою сторону.
– Президент Центра глобальных интересов. В Вашингтоне.
– Вашингтон тоже является центром русского мира? Как и Нижний Новгород? – шепотом спросил Ныгусие. Я развел руками, а Георгий воздел ладони вверх, закатив к небу глаза. – Так вот почему все говорят, что русские избрали президента США.
Возможно, он так шутил: я еще недостаточно хорошо знал моего лучшего в русском мире друга.
Извинившись перед Георгием (не забывая про себя называть его Ныгусие), я пошел разыскивать Николая Васильевича, с которым мы накануне договорились о краткой творческой встрече: он любезно согласился выслушать мою версию «идей русского мира для мира».
– Что вы хотели мне сказать? Чем вы хотите удивить мир? У вас ровно пять минут. Время пошло…
– Позвольте мне коротко изложить суть русского культурного проекта. Понимаете, «личность как мера всех вещей» – это очень русская история…
Пять минут истекли ровно тогда, когда закончились все пятнадцать.
– Да, да, это весьма любопытно. Что-то в этом есть. Скорее всего. Присылайте мне свою статью. Там посмотрим. Вот любим мы замахнуться на всемирное, и тут же отзывчивости требуем…
– Мы такие. Мыслим глобально.
– Что сказал президент глобальных интересов? – встретил меня вопросом Георгий.
– Сказал – посмотрим.
– Поживем увидим? – русский язык доктора Ныгусие Кассае был безупречен.
– Что-то в этом роде.
– А он за личность или за деньги?
– Этих русских разве поймешь? – я был несколько расстроен; видимо, в разговоре с Николаем Васильевичем рассчитывал на большее.
Чтобы меня утешить, деликатный Ныгусие решил сменить тему:
– Никонов уже ушел из народа. Но, завтра, я думаю, вернется.
Видя, что я расстроился еще больше, он заговорщицки прошептал:
– А знаешь, как зовут императрицу? Которую обсуждали дамы русского мира?
– Смотря какую императрицу.
– Ту, на которой изумруды. Знаешь?
– Императриц я узнаю по их делам…
– Императрицу в изумрудах зовут Людмила Алексеевна Вербицкая. У нее тоже немало заслуг перед русским миром. И она знает русский язык так, что никакой Николай Васильевич, никакой Гоголь не сдали бы ей зачет.
Георгий умел так огранить добытую информацию, что возразить ему было невозможно.
– Эх, а не хлопнуть ли нам по рюмочке? – воскликнул между тем доктор Ныгусие Кассае из Эфиопии, потирая руки, словно заправский русский барин из столбовых. – Ведь русский человек поговорит-поговорит, да и выпьет.
И на сей раз возражения были бы неуместны. К тому же настроение у меня резко и немотивированно улучшилось.
– Доктор Георгий! У меня тоже есть для тебя подарок! Бутылочка отменной белорусской водочки. Так, сувенир на память.
– Спасибо, друг! Ты добр и великодушен!
Улетали мы из Нижнего не без приключений.
С грустью упаковывая свои вещи («Октябрь 1917» без автографа, увы, занимал полчемодана на колесиках), я, конечно же, обнаружил, что бутылке фирменной водки из Беларуси не суждено было отправиться в Африку. Что-то пошло не так, и Георгий улетел в Москву рано утром без презента.
Это, на мой взгляд, лучше всего опровергало миф о том, что русские не дураки выпить. Водка-то осталась цела. Хотя мое самочувствие, скорее, миф поддерживало.
Уже в аэропорту «Строгино», я вновь вспомнил о злосчастном напитке. Что делать с водкой? Выбросить? Как-то бездарно. Уж не говоря о том, что бесхозяйственно – то есть не по-русски.
И тут я увидел Энрике Керо, профессора из Гранады, который, казалось, рожден был на свет, чтобы веселиться, смотреть футбол («Барселона», конечно, «Барса»! Месси!) и бегло говорить по-русски. Шесть встреч за три года сделали нас друзьями, понимавшими друг друга с полуслова.
– Энрике! Водки хочешь?
Стоявшие рядом с ним австриец, швейцарец, девушки из Финляндии, Германии и Греции застыли (помните игру «море волнуется»?) и посмотрели на меня так, словно я допустил крайнюю бестактность. Тина Саранти, милейшее создание, ныне украшающее собою Афины (родом из Узбекистана, кто бы сомневался), уперлась взглядом в пол.
Я поплелся к ближайшей урне.
– Ты куда? – озабоченно спросил Энрике. В глазах у скандинавки Анны по фамилии Упорникова (не знаю, как это будет по-фински) заплескалась тревога. Тина вскинула очи.
Я показал сначала на бутылку, потом на урну. Чтобы эти западноевропейцы, рабы этикета, не питали иллюзий. Индивидоцентристы.
Теперь все посмотрели на меня, как на варвара или злодея. Анна даже прикрыла рот рукой.
Я нерешительно замер между урной и своими единомышленниками из русского мира. Все пассажиры нашего рейса напряженно ждали драматичной развязки.
Выход нашелся сам собой, спасение пришло оттуда, откуда и не чаяли – от хрупкой Насти Хайдрих из Франкфурта-на-Майне (родом из Барнаула, естественно).
– У меня есть печеньки. Сладкие. Фруктовые, – произнесла Настя, намекая на то, что имеется полноценная закуска. Какой же русский пьет водку без закуски?
Все заинтересованные лица облегченно вздохнули и хором, без акцента и репетиций, постановили:
– На посошок!
Но это, как говорится, уже совсем другая история.
Час полета – и я в Москве, еще час – и я в Беларуси, у себя дома, где русские почему-то чувствуют себя как в гостях. Хотя я и в Нижнем Новгороде в День единения народов России ощущал себя гостем…
Уже в самолете из Москвы я, как всякий русский, отчаянно ностальгировал по русскому миру. Как только мы собираемся все вместе, начинает казаться, что русский мир крепнет и процветает, прирастая личностями; как только мы расстаемся, начинает мучить ностальгия по минулому, будь то прошлое двухчасовой давности или вековой.
Какой же русский не тоскует по своей истории, которая связывает и разъединяет нас одновременно?
Может, надо чаще встречаться?
Или попытаться стереть все условные границы времени и пространства как случайные черты?
Что скажешь, Ныгусие? Философский вопрос?
Что думаете, мои русские друзья?
4 ноября – 19 декабря 2017
Минск, Беларусь
P.S. Мои русские друзья хвалили рассказ «Русский мир», загадочно улыбались, однако решительно отказались напечатать его в журнале «Русский мир». Что, на мой взгляд, лишний раз подтверждало расхожий миф о «загадочной русской душе».
В 2018 году я переехал в Москву – и тут же перестал быть желанным и дорогим гостем на Ассамблеях Русского мира, того родного мне мира, активистом которого я был на протяжении десятилетий. Между прочим, я был составителем книги «Русские в Беларуси». Славной, роскошной книги, изданной на средства «Русского мира». Там много интересного про русских.
С тех пор, как я оказался в России, острое ощущение ностальгии по русскому миру только увеличилось. Романтизация русского мира исчезла, а ностальгия окрепла. Загадочно…
И что там сейчас происходит, в том далеком, но таком близком для меня русском мире, по которому я скучаю, который, если честно, невольно начинаю романтизировать, – я, как всякий русский, понятия не имею.
Сентябрь 2026