Светлана РАЗМЫСЛОВИЧ. ВСЛЕД ЗА ПОБЕДОЙ. Очерки, рождённые поездкой...

 

Светлана РАЗМЫСЛОВИЧ

ВСЛЕД ЗА ПОБЕДОЙ

Очерки, рождённые поездкой...
 

Время не имеет власти над величием всего,
что мы пережили в войну,
а народ, переживший однажды большие испытания,
будет и впредь черпать силы в этой победе.
Константин Георгиевич Жуков
 

Я несколько раз меняла название своего очерка. Потому что ни одно из них не подходило, коробило слух и мешало плавно и спокойно, будто вечернее течение Кальмиуса, перейти к рассказу о своих встречах на многострадальной земле Донбасса. Потому что каждое слово, произнесённое очевидцем – значимо, а каждое слово, записанное из бесед с непосредственными участниками событий и выпущенное в свет, должно быть правдивым и искренним. Прочувствованным и прожитым. Каждое слово должно обозначать именно тот смысл, который в него вкладывал рассказчик, мой собеседник, слово – как смыл, как удар, как успокоение, как спасение.

Сначала я назвала эти записи «По следам войны», но уже после закрытия кавычек, будто бы пытающихся сдержать её горечь, поняла, что слишком много ей чести, этой стервозной хабалке, собирающей с мира дань людскими бедами и жизнями, разрушением всего того, что с такой любовью возводилось людьми, обустраивалось, обживалось и украшалось. Тогда я, назло ей и себе, приехавшей всё же, чтобы описать её же ужасы, зачеркнула название и написала «По следам Победы». Это ощущение сложилось у меня мгновенно, как только при первой же встрече с Инной Кучеровой, поэтессой из Донецка, моим давним товарищем, в холле донецкой гостиницы и её осторожному вопросу: «Поедешь в Никольское?», я поняла, что мне предстоит поездка именно в тот посёлок, в тот монастырь, в который мы под обстрелами возили гуманитарную помощь в мае 2023 года… В освобождённый посёлок, ещё кровоточащий и не скрывающий ран и шрамов, не плачущий уже, а лишь в скорбном молчании пытающийся осознать и принять цену этого освобождения, на территорию, по которой теперь можно ехать свободно, хотя и не без тревоги и постоянного контроля, на землю, по которой можно ступать пока лишь только по дороге, ни в коем случае не заходя на обочины, заминированные так густо, что даже трава на них вставала в полный рост с опаской – я поняла, что это – уже Победа! Добываемая нашими пацанами по крупицам, по квадратам, по страшным их будням и воспоминаниям о павших товарищах, по долгожданным сводкам, из которых складывается одна краткая, но такая ёмкая, как заклинание, как молитва, фраза – мы победим!

Но, вспомнив свои неспешные шаги в Никольском, я вдруг поняла, что нет у Победы следов, нет у неё очертаний, нет и описания. У Победы есть только дух, и радость, и свобода. А свобода – это весь мир, которому ты можешь улыбнуться, несмотря на слёзы, растираемые втихаря от собеседника пыльной ладонью (которой ты только что складывал «артефакты» в огромный вещмешок), отчего на лице возникали уже грязные разводы, свобода – это воспоминания о том, как было без неё, как она досталась нашему миру. Я приняла окончательное решение – назову очерк именно так, как я иду сейчас – вслед за Победой…

--------------------------------------
 

О поездке 25-30 ноября 2025 года
 

1.

Южно-донецкое направление
Угледарский фронт, 91-й полк
Медицинский взвод батальона
имени Андрея Первозванного
 

«На моей смене умирать нельзя!»
 

Они смотрели на меня хмуро и настороженно, будто оценивая. Не внешность, нет, оценки внешности на войне переходят в разряд неиспользуемых категорий за ненадобностью, а порой и вовсе – мешающих должному выполнению боевых задач. Смотрели – изучающе: зачем приехала в такую даль, чем интересуется, красуется или по-настоящему слушать будет? Инну они знали уже давно, как верного друга, помощника, поэта, надёжного товарища, и, очевидно – именно это обстоятельство помогло и мне – они доверяли ей полностью, а значит – она не привела бы к ним человека ненужного.

Достаю из небольшого рюкзака совсем маленький запас подарков (больше не привезти в ограниченных возможностях чемодана-автобуса-поезда): две картины от деток-воспитанников Воскресной школы «Преображение» из города Опочка родной Псковской области, которые мне передала руководитель нашего СМЛ  Виктория Васильева, и стопку книг, изданных в серии «Звонница» совместно с поэтессой из Москвы Ниной Поповой.

Привычные они и к этому. За почти уже четыре года войны никто к ним с пустыми руками не приезжает, книги перелистывают вскользь, однако затем, в знак уважения к труду, бережно складывают на столик, продолжая приглядываться: «Поэтесса, значит?», не понимая, но не озвучивая единственный вопрос: «Зачем приехала?».

Но когда вытаскиваю из недр рюкзака сложенных аккуратной стопкой ангелочков, сделанных руками уже моих подопечных – проживающих Великолукского дома-интерната для престарелых и инвалидов, расплываются в улыбках: уж такие эти ангелочки милые, добрые и искренние, что кажется – с каждым из них приехала частичка переживаний за воинов.

Бойцы принимают их прямо из рук в руки, и взгляды их теплеют вмиг: «Пойдёмте вниз, мы вам покажем, как живём», – обращаются к нам с Инной. А во дворе их временного жилища, радуясь непривычному для конца ноября солнцу и гостям, рядом с нами крутятся дружелюбные псы, мне удалось насчитать троих, то и дело норовя заглянуть в глаза, однако ничего не выпрашивая. Погладив то одного, то другого, чуть не произнеся заветное «Дай, Джим, на счастье лапу мне…», вдруг слышим громкий, со смехом, призыв: «Да забирайте хоть всех!». Переведя взгляд на тот закуток, на который указывал Вова (познакомились мы со всеми сразу), умиление чудом жизни затмило всё – и жуткую разбитую дорогу, и постоянно дребезжащий Буран, и весь ужас разрушений, увиденных здесь: под кучей какого-то строительного хлама, под настилом из досок ютились восемь милых маленьких комочков – щенков вряд ли месяца от роду, таких пузатых, что казалось, будто шарики разного цвета перекатываются по игровой площадке. Шестеро чёрных с белыми носочками и кончиками хвостов и двое – рыжих, или, вернее, чепрачных, все как один похожие на… Среди всех обитателей двора папаша угадывался без всяких сомнений. И, будто подтверждая своё отцовство, этот самый папаша перестал вдруг суетиться и застыл в гордой позе: «Ну да, сравните, они – вылитый я в детстве!».
 

…Никогда бы не смогла я такого предвидеть в мае 2023 года, когда мы с товарищами, прорываясь среди немыслимых запутанных обстреливаемых дорог, мостов и блокпостов, везли гуманитарку в Свято-Никольскую обитель для сестёр-монахинь, не уехавших никуда и продолжавших, по их редким признаниям – «молиться здесь за Россию», что я снова окажусь в Никольском после его освобождения, после многих и многих потерь друзей, знакомых и товарищей, после пропажи без вести самого Лёши.

Тогда село было поделено пополам: наши – в одной части, укры – в другой. Монастырь, стоявший на горе и не представлявший сложностей при наведении прицела великолепным блеском куполов, как и само село, обстреливался методично, с высот Угледара, с которых эта местность лежит – как на ладони, видны все приходящие и приезжающие, и жизнь путников зависит только от настроения новых фашистов: интересна цель или можно её пропустить, играя с человеком, как кошка с мышкой.

Наши зашли сюда в январе 2023 года, а освободили село лишь в ноябре 2024. Всё это время батальон имени Андрея Первозванного базировался тут неподалёку, в здании, которое начмед покажет нам чуть позже. Получается, что тогда, в свой первый приезд, мы с нашими бойцами разминулись лишь потому, что заезжали в монастырь другой дорогой, казавшейся нам более безопасной. Но они уже тогда стояли на защите Никольского, и только благодаря этому обстрелы были менее интенсивными, и мы смогли проехать.

…Картина, которая никогда уже не сотрётся из памяти: тогда, в 2023, мы сумели преодолеть пять блокпостов, которые категорически не пускали нас ехать к монастырю, на двух последних нам сказали: «Ну хоть женщин оставьте, если вам ваша жизнь не дорога», на блокпосту перед самим селом, боец, вышедший из леса (блокпост был спрятан), узнав наше направление, лишь обречённо махнул рукой, чуток не дойдя до того, чтобы покрутить у виска. У ворот монастыря, наспех открываемых пацанами с блокпоста при въезде, валялось несметное количество гильз, хвостовиков мин, патронов и прочих боеприпасов. Недолго думая, предварительно заглянув внутрь, чтобы убедиться, что боекомплект уже сработал, я хватаю хвостовик мины и направляюсь в сторону машины, которую уже бегом загоняют на территорию (всё потому, что один из наших сопровождающих военных, с которым мы остались дружны, бросил мне перед поездкой: «Везите артефакты новой войны, когда-нибудь откроем музей!», а страх в сочетании со считанными минутами такой возможности – очень плохой советчик). И тут слышу резкий отборный мат, обращённый к мне, поднимаю голову и через разъярённый взгляд бойца с блокпоста улавливаю лишь окончание фразы, произносимое медленно, именно так, как я должна была это воспроизвести: «По-ло-жи-на-зем-лю…». Так же медленно, как он это произнёс, возвращаю на место несостоявшийся артефакт, он тут же подходит, хватает меня за руку, мы вместе медленно обходим место с кучей ещё таких же и уже бегом бежим под навес монастыря.

– Тебя как зовут-то хоть? – уже добродушно спрашивает он.

– Света…

– А меня Волчок…

Я часто вспоминаю его, этого внимательного расторопного неравнодушного парня, прикрывавшего вход и выход у монастырских ворот, ругающегося на всех сюда добравшихся «волонтёров», пытающегося увести от гибели и провожающего знаком «V». Где-то он теперь, Волчок, жив ли?..

Теперь же медрота располагается «на задворках» монастыря, в его хозпостройках, точнее – в подвальных помещениях, потому что на территории монастыря не осталось ни одного целого здания, это было видно сразу по приезду, но потом, когда мы отправимся внутрь, картина окажется ещё более ужасающей.

Перед входом в подвал – что-то вроде прихожей или тамбура, центральное место в котором – стена памяти. Пытаюсь вглядеться в череду мелькающих лиц в чёрных рамках, не успевая осознать количества, перевожу взгляд на даты: 2023, 2023, 2023, 2024…  Опускаю глаза и стою в молчании…

Идём вниз по лестнице вслед за начмедом и ребятами, они с гордостью показывают нам своё обустройство: вот тут у нас коридор, вот банька, вот тут мы спим, вот тут – обедаем.

– Присаживайтесь вот сюда, к столу! – в небольшой комнатке, служившей, очевидно столовой, бывшей центральной совещательной комнатой, отапливаемой буржуйкой, уже был накрыт стол. Но мне так хотелось поскорее расспросить обо всём, что сначала встали, а потом и присели прямо возле буржуйки, не дойдя до стола.

– Не сидится нам…  А можно использовать в рассказе твой позывной? – осторожно интересуюсь я.

– Я считаю, что это правильно, если мы не выдадим эту информацию, напишут укропы, напишет ещё кто-нибудь, неправду, а это мы должны написать, – поддерживает Инна мою просьбу, – люди прочитают, дети твои почитают, другие дети. Почему мы должны эту память скрывать? Это ребята, которые делали дело.

– Ладно… Присаживайтесь. А то что-то как-то неудобно… В общем, мой позывной – Турист, медик медицинского взвода батальона имени Андрея Первозванного. Служу с первого дня СВО, мобилизованный. Откуда родом сам? Харцизский я, местный. Кот-кокос со мной тоже с первого дня, были на Херсоне. Потом сюда приехали. Потом была первая Никольская, когда мы сюда зашли, но это был такой филиал ада… Мы пройдемся с вами, покажу, где первый медпункт у меня был, там уже ничего не осталось, вот, так что… – Турист замолкает, не в силах, очевидно противостоять возникающим в памяти картинам совсем недавних страшных будней.

– Вспомни своё первое, так скажем, боевое крещение, вот, когда ты первую помощь кому оказал? – смело начала Инна, используя свои профессиональные журналистские навыки. Ей, знакомой с ними уже не один день и даже год, разговор давался намного легче, чем мне, видевшей их впервые и не знающей, как же подступиться к главной теме разговора.

– Да я не знаю, когда… Ещё на Херсоне оказывали первую помощь. Ну тогда это всё постепенно происходило. Это, знаешь, как нельзя сказать, что вот там это… Вот когда в первый раз с женщиной переспал, помню, а когда оказал первую помощь, не помню…  – сохранившееся и даже обострившееся чувство юмора наших воинов ещё не раз удивит нас, но и сейчас улыбок мы не сдержали. – Не знаю, по-моему, на Херсоне были тогда… Бойца довезли до нашего поста, у них поломалась машина, там была уже критическая потеря крови, геморрагический шок. Мы тогда приехали, перевязали его, обезболили и отвезли в госпиталь. Довезли живым.

– А что используется в качестве обезбола? – я быстро включилась в разговор и стала задавать те вопросы, за ответами на которые я сюда и ехала.

– По протоколу используется промедол.

– А по факту?

– А по факту там вариантов много. Нифопам, например, хорошо, но он должен работать комбинированно. Но опять же, знаешь, об этом, наверно, писать не надо. Этого нет в протоколе. Чистым нифопам может не сработать, а вот нифопам с димедролом, если применять комбинированно, тогда он сработает. Потому что у нас был обгоревший, ожоге второй степени – лицо, волосистая часть головы, полностью обе кисти, обе ступни. Два нифопама, два димедрола, риволган, все внутривенно, капельно. И через 10 минут я с него лоскутами кожу срезал, он даже не чувствовал.

– Вот боец ранен на поле боя, как дальше? – пожалуй, главный вопрос, который так до конца не прояснился до сих пор, потому что разные очевидцы давали разные сведения.

– Если боец получает ранение в бою, жизнь его зависит от него самого и от его товарища, который рядом с ним. То есть успели наложить жгут, не стёк он [не умер от потери крови – прим. автора] – хорошо. Максимально далеко и долго человек должен идти самостоятельно. До точки эвакуации. Сейчас это может быть и 25, и 30 километров. Когда здесь Никольская была первая, да, эвакуация проходила там 4−5 часов и уже увозили. А сейчас это может быть до 3-х суток.

– Но ведь жгут… у нас сколько? Час? Зимой – два…

– В аптечках у нас есть гемостатики [кровоостанавливающие средства – прим. автора], да. То есть если там большая рана, то томпанируется гемостатиком, он нормально останавливает. В аптечках хорошо себя зарекомендовали израильские ИПП [индивидуальный перевязочный пакет – прим. автора] и вот ИППшки, которые вы привозили из эластичного бинта, как показала практика, очень хорошо работает.

– Она максимально хорошо фиксируется?

– Да, то есть накладывается давящая повязка, которая не слезет. Ну потому, что у человека же нет там идеально цилиндрической какой-то части тела. Вот, поэтому вот этим ИППшкой бинтуется и давящая повязка, как правило, заменяет жгут. Жгут нужен точно при отрыве конечности, и то не факт, если отрыв происходит по голеностопному суставу четко, то там достаточно давящие повязки, мы с Котом-кокосом работали, помнишь, когда к нам танкиста привезли?

– Кот-кокос был, но тогда что-то на штаб его забрали работать. Я один тут и всё, приезжает чувак какой-то: «У меня – 300, забирай», «выбрасывает» с машины – 300: отрыв левой стопы, минус левый глаз и множественные осколочные от кисти до плеча, грудь, левая сторона живота. Я же тут давай Сурикату звонить, потому что работать-то надо, ну как. Перевязать самому можно, но надо снять основные показатели, то есть давление, сатурация, пульс. А пока ты будешь это все мерять сам, он у тебя стечёт... Так нельзя. Там уже – до свидания.

– Утихает очень быстро, кстати, – включается в разговор Кот-кокос

– Сколько по времени? Минута, две, три?

– Зависит от характера ранения. Вы меня сейчас спрашиваете, как быстро умирают твои товарищи… – Турист отворачивает взгляд, вдруг рассердившись на нас за этот вопрос. Повисает тяжёлая гнетущая тишина, сквозь которую не слышно ничего, кроме скорби и боли.

    За пару секунд этой тишины в памяти у каждого из нас возникают лица и улыбки. Тех, кто уже никогда не посмотрит и не улыбнётся, тех, кто истёк кровью на этой войне и остался лежать на полях сражений, тех, кого не успели вытащить, спасти, реанимировать…

– При ранении, если перебита бедренная артерия, это 50 секунд, – снова берёт себя в руки наш доктор и объясняет зависимость срока, отведённого на жизнь от состояния ранения.

– Это вообще мгновение просто, – эхом повторяет Кот-кокос.

– Это если бедренная артерия. Бедренная вена – 5 −7 минут, если ничего не сделать. Ранение в грудь, ну если гемопневмоторакс, если не закрыть – час-полтора.

– Так вот, почему я и спрашиваю, вот ранение, вот он на месте, что он сам может сделать?  – я пытаюсь быть хладнокровной и продолжаю чётко по делу.

– Вот сам, сколько у него хватит силы и воли, сколько он сможет терпеть, он должен себя перевязать. Да, сам, другого варианта нет. И этому надо, кстати, научить заранее. Сколько таких бойцов, которые этого не умеют.

– То есть не так, как раньше, я постоянно сравниваю с тем, что всем нам известно, что раньше вытаскивали с поля боя… – не унимаюсь я.

– Война изменилась, глубина поражения сейчас – это несколько десятков километров. Сейчас санитарка не лезет под пулемёт, да и пулемёт никто не применяет, – объясняет Турист изменившиеся условия новой войны.

– И всё это пространство, время, расстояние он должен пройти сам, проползти сам, каким-то образом помочь себе сам… – более себе, чем ему, говорю я.

– Если он, конечно, не может идти, его тянут на руках, рискуют жизнью… – доктор продолжал рассказывать, и теперь уже он более себе самому, чем мне, заключил: – Если рядом кто-то есть – у нас никогда не бросают раненых!

– И вот тебе ответ, вот женщина-медсестра, дотянет ли она? Сможет ли она просто? Она как бы по факту числится в подразделении, а насколько она эффективна? – переключившись от раненого, отвечает Турист на мой самый первый вопрос о женщинах-медсёстрах на этой войне.

– Здесь вопрос не в половой принадлежности, дело не в том, женщина это или мужчина. Хотя это немаловажно. Дело в том, что хватит ли у человека силы духа пойти под миномётный обстрел, пойти под огонь, пойти под дроны, чтобы вытащить своего товарища, – дополняет Кот Кокос.

– А ещё и двухсотых надо вытаскивать. Адреналин, наверно, чистый. А помимо того, что он ранен, ещё и птицы не дают тебе просто подойти.

– А помнишь, с Андреем Афанасьевым, когда ты сказал, на моей смене умирать нельзя? Расскажи, как это было? – Инна, знакомая уже почти со всеми их историями, старается направить беседу в прежнее русло.

– А, ну, у меня просто в телефоне нет этого видео. Мы были в Градском тогда, со мной только Серёжа Залога был. Бывает такое, что, знаешь, когда ты борешься за человека, сделал всё, что можешь, применил всё по протоколу.

– По протоколу. Всё, что нужно по протоколу. Всё, что у тебя есть…

Телефонный звонок прерывает разговор:

– Командир, тут ещё 4 коробки шприцов.

– Каких, Вова?

– Пятёрка и двойка. Здоровые коробки такие.

– Паш, это наши шприцы. Это тысячная упаковка. Забирай всё! – Отвлёкся командир, отправив голосовое сообщение тому, кто наверху принимал груз, и продолжил тут же: – И когда ты сделал всё, а человеку лучше не становится, за него остается только помолиться. Ну как-то так. Ну я тогда не выдержал и заорал: на моей смене умирать нельзя!

– Когда поступает раненый, ну вот, Кот Кокос со мной не единожды работал, хотя он не служит в медвзводе, он служит в роте, но получилось так, что он после ранения долго был в лазарете, вот, проходил лечение и научился, – улыбается Турист, глядя на товарища.

– Научился, да, когда кинулись – осколки надо вынимать, а обезболивающего нет, как пришлось на живую резать их, да, – смеётся теперь и Кот Кокос.

– То есть даже до какого-то медпункта операционного никто уже не едет, надо на месте?

– Нет, не факт, ну допустим, как если свежее ранение, если ранение не тяжелое, неглубоко ушли осколки и есть возможность их извлечь и почистить, их надо извлекать и чистить, потому что они дают потом воспаление, все это начинает гнить. До сепсиса там очень далеко, но потом человек очень долго восстанавливается. А они такие грязные всегда, эти осколки, максимально, с чем они там, со смазкой, всякой гадостью.

– Сталкивались даже с тем, что было сочетанное ранение, когда всё вместе – осколочное ранение, термический ожог и химический ожог. Применяется кислота, поражающее вещество, она не разъедает сразу кожу, остается такой липкой пленкой на коже, которую ничем нельзя смыть, нельзя счистить ее. Тогда два варианта: либо иссекать полностью ткань до чистого, и потом надо делать трансплантацию кожи, либо – это благодаря Сурикату узнали, что его можно погасить содой пищевой. Делается раствор соды, где-то две столовые ложки на стакан и прям вот рану заливаешь этим раствором, он погашает кислоту, очищается рана и тогда уже можно работать.

– Вот это же запрещенная штука, химические эти вещества к применению?

– Видимо да, но это прилетает и всё здесь и там, методы ведения этой войны уже никакие рамки не выдерживают.

– Ну как, это у каждого, ну во всяком случае у всех моих медиков так: на моём столе никто не умрёт, ну потому что нельзя. На моей смене никто не умрёт! – вернулся Турист к началу разговора, как будто вспомнив что-то, что не вмещается в рамки его повествования, вдруг снова стал резок, как будто разговаривает не со мной, а с самой смертью… – Понимаешь, вот эта вера, вот это: на моей смене умирать нельзя.

–  Когда человек сам в это верит – у него это работает, – пригвоздил из-за моей спины Кот Кокос.

– Я действительно, я крещу своих пациентов, когда перевязку сделал, поколол, перекрестил и всё, иди. Как бы и мусульман тоже, – улыбается Турист опять, отвечая на шутку товарища, что известен всем раненым тем, что осеняет крестом всех-всех, кто попадает к нему на операционный стол.

– Начинаешь верить во всё, да?

– Да, во всё. Ты спрашивала, так вот первые такие впечатления были, когда мы попали под Николаев. Были прикомандированы к парашютно-десантному полку 247. И я первый раз увидел, как у человека гниют ноги обмороженные. И тогда в окопе я всё это чистил.

– Прям в окопе?

– Да, у меня была поликлиника-окопчик. Метр на два с половиной окоп. Там такая была маленькая прокопана траншейка рядом, ступеньки, и там вот я перевязку делал, чистил все это.

– А почему Турист?

– Медицина моим хобби была, я профессионально занимался туризмом до войны, группы в походы, соответственно, когда ты готовишь группу к выходу, к автономному, то надо быть готовым ко всему, то есть надо садиться, читать, читать, читать. А так у меня два высших образования, а медицинского образования у меня нет…

– А мобилизовали с предприятия?

– Да, я работал на трубном заводе, мастером хозучастка.

– И стал спасать жизни?

– Ну, так получилось…

– У меня был пёс Аспирин, умнее некоторых солдат… в Новографском пришёл к нам, ходил там по всем ротам, по всем домикам, подвизался везде, долго к нам присматривался, а потом Витамин ему говорит: «Ну что ты туда-сюда ходишь? Оставайся уже, живи. Он остался и всё. Правда с Витамином у них история не сложилась немножко, пацаны их вечно путали. Он всегда со мной ездил, даже на эвакуацию выезжал со мной. Вот мы выезжали на эвакуацию, вытягивали шестерых, да? Да, когда вас там жёстко потрёхсотило, и как раз второй бат выскакивали. Я помню, что я вез тогда только живых. И Аспирин прямо на носилки садился, рядом с раненым ехал. Согревал его, получается, своим теплом. Он не выходил из машины, не хотел никогда оставлять. Это просто такая была преданность и любовь. Ну так, вот если не увидишь – не поверишь. Я его в отпуск забирал с собой. В Крым с нами он ездил с семьей. Недавно его не стало, подорвался на мине…

– Пал смертью храбрых. И вот, знаешь, наш был такой товарищ, да, боевой. И его все любили, даже все армии знали, Аспирина. Знали его и гаишники в Волновахе, и в больнице знали Аспирина, везде он появлялся.

 

Кто-то за столом, кто-то – у стола
 

– Всякое бывает… Вот, например, когда мы Феде флегмону оперировали, это было острое состояние было, тогда у нас не было возможности его вывести, его привезли к нам, а у него уже токсический шок начинался, температура выше 40, флегмона уже в свищевую форму перешла, почти на все бедро, с внутренней стороны была. И я на месте здесь оперировал.

Это не ранение, это острое воспаление подкожно-жировой клетчатки, на всю переднюю поверхность бедра, как бы фурункул, и она очень быстро развивается. Там трое-четверо суток и всё, а вывезти его не было возможности. И мы его здесь оперировали нормально. Ну как, я не раскрывал полностью флегмону, я не делал лампастный разрез. Мы зашли кюретажной ложкой, нашли край кармана одноевого [очаг воспаления – прим. автора], ложкой поддавили, рассекли, с двух сторон шприцом Жане промыли, завели дренаж, отдренировали, ну, а потом классика гнойной хирургии: цефтриаксон, метронидозол.

– Насколько хорошо должен быть организован этот пункт: генератор и бензин обязательно должен быть, чтобы обеспечить работу. Мы ведь даже реанимацию проводили, то есть у нас есть кислородный концентратор. Кислород есть в баллонах: стационарный один баллон и два баллона для транспортировки. Инструмент стерилизуется, три сухожара, потому что с одним сухожаром работать нельзя, тебе надо, чтобы было минимум два комплекта инструмента чистого.

– Был такое, когла лазарет был здесь, мне привезли семерых 300 за один раз, мы работали на два стола. Это в декабре, мы разделили на две бригады, мы их посортировали по Пирогову и работали на два стола. Новый год мы встречали не за столом, а у стола…

– Кто-то за столом, а кто-то у стола, и неизвестно вообще, когда присядет, – эхом повторила я. Хотела спросить, вот ты тут вспоминаешь Суриката?

– Это молодой парень, который из Вагнера к нам попал. Вот там у них в Вагнере, он рассказывал, система такая, по сути – сдельно-премиальная система оплаты труда. Точнее, не сдельно-премиальная, а оклад плюс премия. То есть они получали премию за выживших: поступает тяжелый раненый и в зависимости от тяжести ранения – если человек доезжает до госпиталя, и он выживает, то месяц спустя медик получает премию. Такая вот мотивация. Плюс, как он рассказывал, когда была эта структура, каждый солдат сразу сдавал свою кровь перед тем, как будет отправлен в зону боевых действий, то есть его кровь поступала в банк крови – для того, чтобы был сформирован достаточный её запас. Вы же поймите, что при интенсивных боевых действиях идёт просто огромный расход донорской крови, плазмы, препаратов крови.

– А приходилось оказывать помощь кому-то из гражданских?

– Ну конечно, мы работали уже здесь, молодой пацан, лет 19, подорвался в монастыре, его привезли уже в состоянии шока, минус глаз. Он приехал работать в монастырь разнорабочим и наступил на сброс [сброс с коптера – прим. автора], подорвался, там рассечение по ноге было, грудь посекло.

– То есть осколки пришлось вынимать?

– Нет, мы не вынимали. Там вопрос был в том, чтобы он не умер от болевого шока, хотя у него не было такой критичной кровопотери. И мы моей машиной отвезли его в больницу гражданскую. Я позвонил врачу, сказал, что везу с минно-взрывной травмой. Если мы везём бойца в госпиталь, то мы сообщаем начмеду характер ранения, состояние на текущий момент времени, он предупреждает госпиталь. То есть мы, если везем тяжелого, подъезжаем к госпиталю, а там уже ждёт реанимационная бригада. С гражданской больницей сложнее. У них там другой мир, другая жизнь: выходные и всё прочее. Поэтому, когда мы вывозили этого мальчика, я позвонил главврачу, описал характер ранения. Мы-то привезли его уже полностью стабильным, а они его не брали у себя в работу, потому что ранение было по глазам, отправили в РПЦ.

Мальчику повезло, что ехал там старшина нашей третьей роты, и Ярой привёз его ко мне. Ну, не Ярой, машина третий роты привезла ко мне. А так, если бы его не забрали…

– А госпиталь какой ближайший? Донецкий?

– Нет, Волноваха. Видишь, чем дальше уходит линия фронта, тем это легче организовать. Причём в Волновахе очень хорошая, как оказалось, по сравнению с Ростовом, больница. Скажем так, самая лучшая больница, которую мне довелось видеть в плане отношения к военнослужащим, отношения к пациентам, квалификации врачей, оснащения больницы. Её реконструировали уже после 22-го, корпуса подделали, и главврач приехал из Москвы, из больницы, кандидат наук, хирург, привёз с собой бригаду хирургов сюда. И они здесь делали всё, творили чудеса: нашему бойцу они восстанавливали кишечник, При том, что человек перенес 9 лапаротомий, 9 ревизий брюшной полости, то есть его 9 раз разрезали, зашивали, разрезали, зашивали, каждый раз из него что-то отрезали, выбрасывали. Когда у Шустрова взяли анализы, анестезиолог посмотрел и говорит: «Он не выживет». А я ему говорю: «В мою смену выживет!». И прооперировали его вполне нормально.

– Какие самые распространенные ранения в связи с дронами, этим новым орудием войны?

– Осколочные, слепые, проникающие ранения, не пулевые, а взрывные, либо минно-взрывное. Пулевое ранение можно получить только в контактном бою, а их сейчас практически нет. Если в Великой Отечественной ширина поля боя была 200−300 метров, то сейчас это 30 километров. И эти 30 км – всякого рода опасности. Ну, как ты считаешь, место ли женщине на этой войне? – снова вернулся Турист к основной теме разговора.

– Как я отношусь к волонтёрам? Если бы не волонтёры, у меня бы не было, наверное, 90% того оборудования, имущества и медикаментов, всего того, что у меня есть. Поэтому благодаря волонтёрам мы самостоятельно можем проводить терапию при контузиях. Это очень дорогие препараты. Для того, чтобы откапать человека, надо 10 капельниц. На это надо 2 пачки эллизина, а это порядка 10 тысяч. Это на один курс, на одного человека только эллизин. Туда же надо максидол, церебролизин, цитиколин, туда же – актовегин. Это сосудистые препараты, они очень дорогие. Дексаметазон – и тот мне волонтеры привозили, мы его раньше добавляли в аптечки.

– То есть ты можешь волонтёру, в принципе, даже не обязательно лекарство, вообще любой вопрос закинуть, если что-то тебе нужно и будет помощь?

– Да. Вот Афанасий мне помог тогда с машиной, но, к сожалению, машину разбили. Ещё волонтёры тоже помогли, вот буханка эвакуационная у нас, волонтёры укомплектовали её всем, чем можно, помогли с РЭБом. Татьяна привезла очень много аптечек. Да, и когда перед заходом сюда в Никольское, летом прошлого года, мы проводили с Сурикатом и с Витамином занятия по такмеду [тактическая медицина – прим. автора], то потом уже когда были потери, мы сидели анализировали и сделали с Сурикатом выборку и все наши трёхсотые получившие ранения, совместимые с жизнью, все кто прошел у нас такмед – все остались живы.

И потом – базовые знания нужны, но опять же, провести курсы это, знаешь, как тебе сказать – всё равно, что идти к женщине, когда её нет дома. Нет, тактическая медицина – её надо не только преподавать, её надо готовить. То есть смысл мне человеку показывать, как пользоваться аптечкой, когда её нет. Объяснить принцип того, чтобы остановить кровотечение пальцевым нажатием, да. Принцип наложения жгута, да, но если у тебя под рукой нет жгута, ты просто не остановишь эту кровь. Просто я знаю, у нас одно время пацаны умирали просто потому, что они реально не могли оказать ни себе помощь, ни товарищу. Вот этот пробел, он очень серьёзный, как с этим бороться, кто его знает. А жизнь штурмовика – 12 дней. 12 дней на полигоне и в штурм. А там по статистике, в среднем до 40 лет 2 штурма. И чем старше, тем меньше. Вот если за 50, это 1 штурм. Где-то так получается. Потому, что надо до места штурма еще живым дойти… И еще плюс паника начинается всегда.

Выходим «из подземелья» на свет Божий для того, чтобы отправится смотреть устройство полевого госпиталя, точнее – того, что от него осталось.

– Валер, тебе агросульфат с собой отдали, который я передавал, или нет? – обращается начмед к дежурному на ПВН.

– Тестировал, не подошёл, – отзывается Валера, которого я сразу и не заметила. Боец уже преклонных лет, насколько я могла судить по еле видимой части лица, потому что сам он был скрыт по плечи самодельными стенками.

– Тогда бетадином перевязывай. Попробуй при следующей перевязке раскрыть рану, обработать бетадином и пару часов, чтобы она раскрыта была, – доктор на ходу продолжает давать советы по лечению.

– Вот это называется пункт визуального наблюдения – смотреть за небом. Есть ружьё, ракетница, автомат. В случае атаки должен сообщить, – объясняет уже мне.

– Вот представь, Угледар где, да? И как им чё тко по куполам хорошо наводится, как на ладони, – рукой куда-то вверх показывает уже Андрей, в простонародии – Карат Петрович, о котором нужно бы написать отдельную историю, наш «проводник» в эти места.

– Здесь, возле храма, Лёха Сон погиб. Он тогда с собой закрыл Флэша, оттолкнул его, а сам принял… Ценой своей жизни спас товарища, – переговариваются они с Туристом между собой.

Совсем немного проходим молча. Видно, как меняется взгляд этого огромного человека. Огромного не потому, что действительно огромен настоящей русской выправкой – рост около двух метров, широкоплеч, мощь в каждом движении рук, уверенность в каждом шаге и спокойствие в каждом слове. Настоящая мощь не в этом, а в той силе духа и недюжинной воле – к спасению, к жизни, к любой помощи к победе! Он никогда не признается, ни нам, ни тем более – себе, что главное в нём – это милосердие и добродетель. Он не хочет признавать и признаваться в этих качествах, считая их собственной слабостью, не понимая, что ещё Антисфен указывал: «Добродетель — орудие, которого никто не сможет отнять». Ведь в отличие от материальных вещей (оружия, денег, имущества, власти), которые могут быть отняты или утеряны, добродетель – мужество, умеренность, справедливость и мудрость – принадлежит только её обладателю и остается с ним всегда. Она и побеждает в конечном итоге!

– В школу зашли сразу, ну она разрушена сейчас, там был медпункт, троих я перевязал, принесли Хомяка, царство ему небесное, – продолжает Турист своё неторопливое, замирающее от воспоминаний, повествование. – Это был первый мой, первый умерший у меня на руках… Там открытая черепно-мозговая травма, мозговое вещество наружу, но он дышал, его положили на пол, я аж на колени встал, перевязываю, всё, он останавливается, я запускаю сердце, задышал, ещё раз останавливаюсь, ещё раз запускаю, вот, третий раз останавливается, запускаю, колю адреналин, всё, он задышал стабильно, и вдруг – всё, сердце остановилось, я на всю жизнь запомнил, я стою возле него на коленях, говорю : «Время смерти 9.20 утра», оборачиваюсь, а рядом со мной никого нет. Вдруг ко мне подходит боец, 155-я бригада здесь стояла, командир взвода, говорит: «Придурок, а ты кто?»

Я говорю: «Медик первого батальона».  А он мне: «Ты не медик, ты …» нас только что арта накрыла… Я оборачиваюсь, а у меня, получается, вот я как стоял над ним согнувшись, и вот надо мной прошли осколки и стена посечённая…

– Ребята работают, – переключается он на работу товарищей. –  Конечно, сначала тяжело было. Мажорчик у меня сразу не потянул, заруба вообще была первая Никольская. Он сломался, сидел и из подвала боялся вылезти. Но ничего, дар убеждения (по многозначительной паузе можно было догадаться, что он имел ввиду под этим даром весьма крепкое словцо) применил, и он начал работать. И, не оправдываясь, нет, а противостоя извечной спутнице войны, этой злобной старухе с косой: «Понимаешь, у меня есть один единственный протокол: пациент должен выжить и всё тут! Нельзя умирать в мою смену. Нет другого протокола!».

 

Иди, попробуй…
 

Ныне воюют не столько оружием,
сколько умом...
Ф.М. Достоевский
 

– Здесь был мост, под мостом сложили 150 ТМ [танковая мина – прим. автора]. Чтобы ты понимала, ТМ – это 7,5−8 килограмм тротила. Ну и немцы [так бойцы называют нынешнего врага – прим. автора] взорвали этот мост. А наши были в медпункте. Турникет говорит, что они штаны три дня стирали от копоти, одна ТМ-ка срабатывает знаешь как, а тут… Вот это здание, это недостроенный колбасный цех.

Вместе с Инной, Андреем и Туристом обходим разрушенный мост обочиной, по проторённой тропинке, по досочкам, тщательно уложенным поверх оврага и грязи, след в след за командиром,

– Света, иди попробуй! Попробуй подними вот эти носилки. Легко с ними? Это металл. И представь, что тебе надо пройти с ними не один десяток километров. А вот такие – волокуши, самые ходовые. Вытягивают 200-х и 300-х. На них нужно тащить – те же самые десятки километров, бойца в полном обмундировании. Сдюжишь? А вот тот рюкзак с медициной ты поднимала, вот представь, что ты в бронежилете, шлеме и с автоматом, и рюкзак на плечах – каково, а?

Молчу, потупившись, потому что не хочу вызвать его добродушный смех, ответив, что я в тренажёрке с 20-ти килограммовой гирей приседаю вполне спокойно, и сил мне не занимать… Один тот рюкзачок, навскидку, весит раза в полтора больше.

– А никому не известные герои на самом деле есть. Наши ребята, которые работают в такелаже, например. Такелаж, это когда ты в броне, с оружием, в каске, несешь на себе 20-30 килограммов 20-30 километров, чтобы обеспечить провиант на передовой. Да, у ребят колени вылетают, позвоночники там…Для того, чтобы ходить туда-сюда, надо быть очень сильным и смелым человеком. Да, потому что тебя постоянно пытаются убить. И причем наши оппоненты, они очень трудолюбивые в этом деле. Операторы дронов, которые сидят там вообще под носом у немцев, работают. Наши водители, которые заскакивали сюда, в Никольское, когда уже дроны пошли, когда дороги начали минировать, они молча садились и ехали. У нас был такой Лёша, он сейчас после ранения, так вот, он возил сюда в Никольское даже мины. Ему грузили 90 ТМ-ок со включенными взрывателями в машину. Он садился и ехал сюда. Ну я тогда с ним ездил, потому что я за ранеными… Смогла бы ты? Или вообще – любая другая женщина?

За кажущимися будничными, не всегда взаимосвязанными по смыслу, перескакивающими с одного воспоминания на другое, фразами рассказа о войне – удивительное спокойствие. Нет ни гордыни – вот, мол, мы какие, смотрите на нас, ни пафоса, ни чрезмерной похвальбы. Есть только дело. Дела, продиктованные долгом, который и есть теперь – защита Родины до самого последнего вздоха. Как бы ни было трудно и невыносимо – вы никогда этого от них не услышите.

Рассказывая, Турист всё также делал акцент на том, что женщина в армии теперь – обуза. Не сама по себе женщина – проблема, но как только она на фронте появляется, так вокруг неё тут же появляются и проблемы. Потому что все сразу пытаются её защитить, отвлекаются и… сами при этом оказываются в неприятных ситуациях.  «И не только на фронте», – подумала я про себя, вслух, однако, произнести это не решившись.

Он рассказывает и доказывает мне о том, что не место женщине на передовой. Война приобрела новые очертания, выросло без счёта количество видов орудий убийства, изменилась тактика боя, процесс эвакуации раненых, возможности дислокации войск. «В госпитале – да, женщине самое место, она и рану перевяжет, и воды подаст, и успокоит, и воодушевит», – рассуждает начмед, – то, что было в начале СВО – теперь совершенно неприменимо, и надо уметь подстраиваться под современные реалии. Правильно, что с женщинами контракты теперь не заключают. Ты пойми, я не женоненавистник, я рассуждаю так: армия должна быть максимально эффективной, нести минимальные потери. А это возможно, только если воевать с умом.

– Заскакивали сюда. Когда Бублика потрёхсотили, я, Турникет и Пашка поехали. Едем, у Лешего погоду запрашиваем [обстановку то есть – прим. автора] на Арбузе, он говорит, погода плохая. Я говорю, Паш, Бублика потрёхсотили жёстко. Ну была не была, поехали. Мы к Лешему заскакиваем, у него там была нычка [место, где можно спрятаться – прим. автора] такая, Пашка в нычку, открываем двери, у Бублика оторван кусок ноги, ну там пол икроножной мышцы нет, он зажгутованный. Чтобы ты понимала, Бублик – это 135 килограмм счастья. Он рыбкой запрыгивает в эту буханку. Идет дождь и как раз начинается ещё сильнее. Но дождь это хорошо было, хоть и грязище.

Я говорю: «Пашка, по тапкам давай!». Успели выскочить нормально. Едем, Турникет обезболивает его. Я еду, ну я своих пацанов часто прикалываю. Я еду, кричу: «Бублик, как обстановка?». А он лежит и показывает: две пятерочки!

– Здесь было очень опасно. Вообще, мы с Мажором по первой Никольской заскакивали сюда очень быстро и очень быстро уезжали. Успевали выехать из-под обстрела.

– Мой боец Гриня, например, награждён госнаградой за спасение погибавших, с Пахой выносили трёхсотого на себе, получил тяжёлое осколочное ранение в голову. Я его из психушки когда забрал, он был как трёхлетний ребёнок. Я его заново учил читать, писать, считать, водить машину…

– Сейчас познакомишься с моими водителями, они, правда, не очень разговорчивые… Многие из них награждены госнаградами. У Вовы – Георгиевский крест: Вове сожгли три машины, он три раза спас экипаж, ни у кого не царапины. Это скрипье какое-то из старых украинских автомобилей. Паша на машине уходил от дрона, увёл, но перевернулся, а пацаны живые остались. Они, правда, не очень разговорчивые такие.

В общем, каждый свою эту лямку тянет, да? Да. Батальон – это как живой организм. Если кто-то один промотал свою лямку, всем хреново. Каждый – герой. У каждого своя задача.

На гражданке тоже тяп-ляп нельзя делать. Но на гражданке тяп-ляп – это тяп-ляп, на войне тяп-ляп – это чья-то жизнь: плохо жгут положили, плохо забинтовали, долго не могли эвакуировать…

Когда он начинает вспоминать, я умолкаю, потому что речь его – далеко не литератора – если не прерывать, журчит плавно и спокойно, течёт как река, прерываясь только лишь для того, чтобы обогнуть выступы и разойтись в излучинах горечи и скорби. В эти мгновения излучин, вместе с ним помянув про себя погибших, стараюсь переключить его молчание на конкретное действие. Вот и теперь, указав рукой на монастырь, предлагаю зайти в него. Чтобы увидеть его освобождённым, хоть и израненным, едва приоткрывающим глаза от боли, пытающимся очиститься от пыли, грязи, копоти и обломков монастырских построек, приподнимающим голову и оглядывающим белый свет, не понимающим: за что?..

– Там уже вытащили всю грязь. Это Никольский храм. Николо-Васильевский.

– Ой, Боже ж ты мой, во что превращено...

В тишине бредём по территории монастыря, уже без опаски, ничего не прилетит с неба и ничего не взорвётся под ногами – наши защитники своё дело сделали. Пытаемся пройти в каждый укромный уголок, в каждое здание, чтобы успеть запечатлеть следы разрушений, следы горя, которое принесли сюда неофашисты. От Никольского храма остались только внешние стены.

– Мы сейчас тебе как будто бы только подредактировали историю, – озвучивает Инна мои мысли.

– Вы её дописали…

 

Копилка
 

– Я тебе по секрету скажу: у каждого врача на фронте есть своя копилка, – начал Турист, когда мы двигались уже обратно в расположение и, увидев в моих глазах вопрос, продолжил, – копилка, куда складываем жизни. Вот у меня в этой копилке семьдесят.

– Семьдесят жизней! Это сколько? Рота? – восклицает Инна.

– Почти рота, да… Турникет уже там.

– А за каждым мама, папа, жена, сестра, дети. За каждого – ещё рота. За семидесятью ещё по пять человек из их семей, которые благодарны.

– За каждым – род! Целый род, который будет продолжен, – почти выкрикиваю я, понимая то, что лежит на поверхности, что такое погибший боец.

– Ну вот, как-то мы везли бойца [эвакуировали – прим. автора]. Клиническая смерть, интубированный. Вручную вентилировали. Я здесь запрыгнул в машину, с Турникетом везли вдвоём. Три раза останавливалось сердце. Три раза запустили чисто руками без медикаментов. Три раза… Довезли мы его… потом он умер в реанимации на 4 сутки, но мы привезли живым. Сейчас я тебе покажу видео реальной эвакуации. «Давай, давай, давай, дыши! Дыши!» – кричит медик раненому на видео…

– Поэтому, когда мы заезжаем на одну заправку, а Турникет только вышел у нас недавно, грязный, вонючий. Оператор что-то начинает говорить и вслед нам: ангела-хранителя… Я говорю: хочешь на настоящего ангела-хранителя посмотреть? Так вот он, смотри, и показываю на Турникета.

Сделав круг по территории, обойдя всё то, до чего можно было дойти, подходим к дому. Они называют домом каждое своё оборудованное местечко, потому что у каждого бойца должно быть место, куда он возвращается, пусть временное, пусть не такое уютное, как дом родной, но всё же – место общих радостей и печалей, перерыва и нескольких минут покоя и тишины. Потому что дорог он им, этот дом, потому что все они стали братьями.

– Ну ты спрашивала, как вывозят. Вот эти ребята и вывозят. Фактически все 300, кого ты видела, с кем ты познакомилась, вот они и вывозят. Это Копчёный, это Паха. Это люди, которые едут в любое время суток, в любую погоду в любое место.

Передо мной стояли два молчаливых парня, совершенно скромных, даже смутившихся при таких словах командира о них. Обыкновенные русские парни, делающие своё дело с честью, до конца, рискуя своей жизнью, чтобы вывезти и тем самым спасти раненого бойца. Они не собирались рассказывать о себе, не собирались и отвечать на вопросы, это видно было по их простому непониманию во взгляде – о чём рассказывать? Я просто подошла, пожала им руки, и сказала каждому «Спасибо» от всех тех, кто переживает за таких парней и молится об удаче для них.

В этот день я не могла уснуть долго-долго, разговор с Туристом то и дело врывался отрывками в прочие мысли и движения, в размышления о жизни, смерти и назначении поэзии. И засыпая уже под утро, я поняла, что даже имени начмеда не узнала, настолько война отметает всё второстепенное. И при следующей нашей встрече с Инной я вместо приветствия выпалила, лишь только открыв дверцу машины: «Инна, как зовут Туриста?». «Илья», – ответила она мне с улыбкой.

Вспомнилось: «Понимаешь, Свет, военный медик – это не только тот человек, который перевязал и отправил, и всё, это человек, который должен жить в любых условиях – подвал, блиндаж, дом разрушенный, когда тебе его дают говорят: здесь должен быть госпиталь, и через три часа я уже здесь принимаю раненых… Вот у меня сейчас в ПМГ [передовая медицинская группа, которая ближе всего к переднему краю – прим. автора] – Турникет, служил в штурмах, списан по ранению, а теперь вот – спасает пацанов…».

Есть незаменимые на войне, точно есть…

 

ВСТРЕЧА
       (отрывок из Поэмы о медсестре)

На закате сходились неспешно,

Рюкзаки по земле волоча,

«Борзый» с «Птахой», «Колода» да «Леший»,

Автоматы снимая с плеча.

 

Ветер спал в заповедности сосен,

Тучи прятали день от огня.

– Братцы, что это, новая осень?

А написано в ней про меня?

 

– Сам откуда?

– Под Марьинкой снялся.

– Что там?

– Жарко. Коробочки* прут.

– С Антрацита я. Помню – до залпа,

А потом – тишина.

– Что Бахмут?

– Он Артёмовск, ты чуешь?

– Ну добре!

– Глянь-ка, Северский снова в дыму…

– Чей, – вопросом врезается в рёбра, – 

 Мариуполь, никак не пойму?

– Ты, братишка, видать, заплутавши

Слишком долго бродил по лесам!

Наш!

– Я без вести долго... пропавшим

В справках числился. Нынче – к двухстам…

 

Помолчали, опять закурили,

Наблюдая за тихой рекой.

– Что, вояки, отмерим по силе,

Рановато ещё на покой!

 

И по солнцу равнялась пехота,

Облаков и зарницы промеж.

Подходили небесные роты

Чтоб стоять за последний рубеж.

 

В этом войске не будет прорухи,

Как не будет печали земной.

Из Авдеевки вышел «Петруха»,

Из Никольского вышел «Седой».

 

Отголоски последнего боя

Ни один не расслышит вдали.

– Погоди-ка, приписано двое,

Ты откуда?

– «Кота» не нашли!

 

– Разворачивай, стал быть, отселе,

Ну и что, что ранение в грудь!

Что нога? Да не суть в нашем деле.

И бушлатик-то свой не забудь…

 

На закате сходились неспешно,

И крестила иконкою мать,

«Борзый» с «Птахой», «Колода» да «Леший»,

Чтобы в осень себя записать…

-----------------------------------------------
       *коробочка – танк, солдатский сленг

 

2.
 

Новогодняя Горловка
 

Мужество воспитывается изо дня в день
в упорном сопротивлении трудностям» 
Николай Алексеевич Островский
 

Ехать сюда в гости, как мне сказали, может только… сумасшедший. Умалишённый (что, впрочем, есть синоним первого определения). Ненормальный (синоним ко всем предыдущим, только если ум брать за среднюю норму человечества, а так бывает теперь не всегда).

– Отчего же, может быть, воин… – отвечаю я мгновенно. «Да ещё поэт…» – это произношу про себя, поскольку, если услышат – точно поставят поэтический мир рядом с первыми тремя определениями.

 – Какая Горловка, вы шо, с луны свалились, мы туда уже года три не ездиим, – именно с такой протяжностью, в которой – отказ сразу всех перевозчиков Донецка от поездок по дороге смерти в Горловку, выговаривает мне дородная тётушка-кассир на Южном автовокзале Донецка.

– А как же, вот в интернете… расписание… – пытаюсь я как-то смягчить неожиданную новость, чтобы оттянуть крушение возможности осуществления поставленной цели.

– Да тюююю, какой тырнет, кому щас до него? Ты чего, не знаешь, какая там опасная дорога, вечно обстреливают! – моя собеседница в окошке справочной теряла терпение.

– А через Енакиево можно ведь доехать, туда-то идёт автобус?.. – по взгляду из окошка я поняла, что разговор со мною окончен и пошла искать информацию на табло расписания автостанции.

 

Назавтра, ровно в 7.10 я стояла у кассы автовокзала с довольно весомым рюкзачком за спиной, под завязку набитым книгами, и пакетиком с завтраком в руке.

– До Енакиево, пожалуйста, на 7.40, – уверенным голосом произнесла я, не показывая своих опасений: отменили рейс, перенесли его, сломался автобус и т.д., и т.п.

Получив заветный билет, прошла к перрону посадки, оглядываясь по сторонам. Люди неспешно сходились к остановке, очевидно было, что это самое распространённое транспортное средство на Донбассе. При этом автобусы, стоявшие на площадке, все как один, были похожи на эдаких монстров из 80-х, неторопливых, скрипучих, вышедших из моды, но только добрых, изо всех сил старающихся победить время и войну с её разбитыми дорогами.

В 7.40, как и положено, автобус отправился в путь, почти полностью заполненный людьми. Его марки, как и года выпуска, определить я не смогла, однако по кряхтению его на подъёмах и скрежету при переключении скоростей было ясно, что точно возил ещё поколение наших родителей. Однако он старательно и довольно резво бежал по маршруту, обходя ямки, воронки и рытвины, сбавляя скорость на поворотах и резко прибавляя её на открытой местности – привычки самосохранения ещё долго будут жить в людях. До сих пор жители Донбасса не пристёгиваются ремнями безопасности, военные машины частенько летают по дорогам в машинах без дверей, нет ни камер на превышение скорости, и уж тем более – на непристёгнутый ремень. Есть только одно негласное правило: при приближении смерти в виде дрона или ракеты нужно выжить. То есть успеть это транспортное средство покинуть.

Полтора часа – до Енакиево, час ожидания автобуса до Горловки, ещё час в пути, в итоге весь маршрут занимает четыре часа. При этом есть ещё один выход – такси. Но когда я услышала стоимость поездки – от 6 до 10 тысяч рублей, то поняла, почему автобусам придётся трудится ещё очень долго. Частные перевозчики обнаглели совсем…

Выйдя из автобуса в Горловке, интуитивно повернув направо, к светлой широкой улице, решив прогуляться до библиотеки пешком, буквально через пять минут поняла, что иду по проспекту Победы. Вот тебе и название очерка, о котором я писала только вчера. Вот и не верь после этого в символичность названий своих произведений. Я шла по проспекту Победы, он был просторен, торжественен, будто, понимая значение своего названия, гордился им, неся его с достоинством и памятью.  Возле арки, открывающей вход в парк, задержалась на минутку, сфотографировав победную арку, и так светло подумалось: «Как же звонко и красочно будет здесь в день Победы новой!».

Полетела дальше, не чувствуя ни тяжести рюкзака, ни усталости от тряских автобусов, ни холодного дыхания уходящей осени – в библиотеку, к читателям, к друзьям, которые так давно мечтают о тихой осени, без тревожных сводок с фронтов, бомбёжек и потерь, что хочется принести им добра и света.

Публичные мероприятия в Горловке запрещены давно и очень строго. Поэтому для того, чтобы провести встречу в библиотеке, необходимо было направить письма во всевозможные инстанции, но даже при согласовании мероприятия много зрителей не собиралось уже давно. Так и сегодня – небольшой зал отдела искусствоведения собрал около десяти человек, но атмосфера встречи была настолько тёплой и искренней, что стало ясно – они ждали. Пришла даже Любовь с гитарой, исполнила несколько лирических романсов. Однако туфельки и блузка, взятые с собой, чтобы переодеться и выглядеть нарядной для слушателей, совершенно не пригодились – библиотека не отапливалась и даже верхнюю одежду никто не снимал.

Перед каждым выступлением я всегда долго думаю о том, стоит ли читать «тяжёлые» стихи, то есть ту поэзию, которая рождена нашими военными дорогами. И каждый раз понимаю, что стоит. Не для того, чтобы описывать все ужасы жизни в прифронтовой зоне – они это знают гораздо лучше, с июля 2014 года, когда ракеты впервые полетели на Горловку. А потому, что в этих стихах – желание разделить их боль, их страдания, их сомнения и отчаяние, желание передать им слова своих молитв о скорейшей Победе и спокойствии мира. После таких строк они отзываются своей болью, читая уже мне свои стихи как бы в ответ, чтобы строки наши связывались в одну единую нить – в судьбу России. А потом рассказывают о том, что они пережили.

– Война, надо сказать – сблизила нас с соседями, потому что мы помогали друг другу во всём, всех нуждах, мелочах.

– А мне книги помогли пережить весь этот ужас. Когда сидели по подвалам, брала с собой каждый раз разную. И то, сколько люди пережили в годы Великой Отечественной, казалось мне несопоставимым с нашими бедами. «Они пережили, и мы переживём» – так я решила.

– А мне книга жизнь спасла! Сильно мне нравилась книга Джека Лондона «Морской волк», по несколько экранизаций есть. В молодости читала её. Вот просила всё у дочери – ну найди мне её. Она мне нашла её, а мне на работу нужно идти, а я дочитать хочу, ну ещё немного, ну чуть-чуть, хоть уже опаздываю. И в этот момент у нас такой обстрел начался, как раз в том месте, где я на работу должна была идти. Представляете, если бы я вышла вовремя, меня бы уже не было на свете…

– Типография у нас была своя, так вот разбили полностью, за ней жилой дом стоял, тоже сложился целиком, с 4-го этажа по 1-й… Хорошо, мужчины наши сами людей вытаскивали, сами тушили. Вот так вот Горловка до сих пор терпит, и сколько ещё будет терпеть – неизвестно…

– Никогда я не думала, что такая тишина бывает, как в 2014-2015 году, мы ж никуда не уезжали, так, бывало, идёшь по улице – и никого, и слышно, как гудит на самой трассе какая-то машина…

Но без лирической поэзии, без бесед о любви не обходится настоящий поэтический вечер, и конечно, вскоре мы перешли к поэзии солнечной и чистой. Разговоры о жизни, подарки, обмен книгами, чтение стихов местными авторами – полтора часа пролетели совершенно незаметно. Потом мы перешли в помещение огромного читального зала, где не только сфотографировались и обменялись книгами, но и посмотрели на выставки и оформление сердца каждой библиотеки для тех, кто стремится к чтению и узнаванию новинок книжного мира, несмотря на то что идёт война, и условия жизни весьма и весьма тяжелы.

И для меня стало ещё более очевидным то, что интуитивно тянет и тянет меня на эту воюющую землю уже много лет подряд: это не мы приезжаем сюда для того, чтобы поддержать их. Это они – своей стойкостью, жизнелюбием и верой – поддерживают нас, которым кажется, что они знают и понимают гораздо больше, потому что у них всё время есть доступ к интернету, потому что у них в магазинах больше продуктов и электроники, а издательства предлагают всё больше и больше книг-новинок. Это они – своей доброжелательностью – будто стыдят за нашу вечную торопливость нас, считающих, что возможность успеть сделать как можно больше за малый срок, отведённый для пребывания здесь – единственная возможность быть нужными. Это они – своим пониманием ценности каждого дня жизни – учат нас останавливаться и ценить минуты общения с близкими людьми.

Остаётся только надеяться, что такие краткие встречи и общение приносят им хотя бы немного радости и понимания, что они верят в нас, что они верят в нашу общую Победу. Хотя я искренне не понимаю, как можно сохранить спокойствие, доверие и жизнелюбие после стольких лет жизни в прифронтовой зоне…

И вот вдруг усталость людей, лишь предполагаемая и угадываемая интуитивно в нескольких колких фразах, сегодня обернулась откровенной грубостью и злобой. От человека, которого знала давно, знала как поэта и стоика, только замкнутого и будто отрешённого. Замкнутость его стала ещё более глубокой, и усталость от постоянной опасности сыграла с ним злую шутку: он вдруг обозлился окончательно при рассуждениях о ситуации на фронте, о моих рассказах о своих дорогах, делах и планах, и сказал: «Я тут живу, не то, что все вы, приехавшие на два дня, чтобы попиариться…», используя именно этот англоязычный жаргонизм, неожиданно вошедший в моду, как будто обвиняя меня и вместе со мной всех-всех, кто приезжает на Донбасс, кому не довелось, к счастью, испытать ужасов бомбёжек и ежедневных физических трудностей жизни то без воды, то без тепла, то без света, то без связи, а то и – без всего этого вместе, страха от постоянной близости смерти, в недостаточности наших мучений. Будто нам повезло родиться там, где мы родились, а им – не повезло, и они не хотят нас здесь больше видеть, потому что мы напоминаем им о том, какой могла бы быть и их жизнь…

Что это? Новая кривизна этой проклятой войны или слабость конкретной личности? Гордыня от своего мужества или невозможность перенести потерю разрушенной жизни? Влияние бездействия и внутренней тишины или окончательно лопнувшее терпение в ожидании мира? Как относиться к этой ржавчине, начинающей съедать душу вот таких вот «уставших» ныне, а некогда – товарищей?

Но как же забытое им «Каждый человек – хозяин своей судьбы», передаваемое и перелагаемое в разных интерпретациях разными философами? Как же «держись истины, верности, опытности, правдивости, дружбы»?

Нет у меня ответа на эти вопросы, как нет их и у моих товарищей по оружию, по нашему слову, владеющих им вполне мастерски. Поэтому я останавливаюсь на «воздержание от осуждений – лучший способ обрести спокойствие души», как изрёк греческий философ Пиррон ещё до нашей эры. Если бы мы спорили с ним о чём-то, я закончила бы свои рассуждения успокоительным «время рассудит», но так как спора не было и в помине, а была лишь неоправданная ничем злость, то – «время просто покажет»…

Шла обратно на автостанцию снова по проспекту Победы. То тут, то там – зарубцевавшиеся уже немного раны многострадального города: воронки в асфальте, поросшие уже травой и занесённые пылью, разбитые здания и выбитые окна, которые пока никто не торопится восстанавливать (прилёты в Горловке до сих пор – ежедневные), мешки с песком, сложенные вдоль окон, ещё целых, сгоревшие заброшенные торговые точки, непривычная тишина и безлюдность в городе и очередная аллея ангелов. Сколько их, таких аллей по всему Донбассу, сколько разрушений и израненных душ, покалеченных жизней! И вдруг удивлённо отмечаю взглядом непривычную технику на дороге, привыкшей в основном к различным военным машинам, да ещё вот таким стареньким автобусам, благодаря которым люди имеют возможность передвижения по городу и поездкам за его пределы – вышку! Эдакую старую советскую развалюху с синей кабиной и выпущенной стрелой, на которой качается строительная «люлька».

Поднимаю голову, заинтересовавшись – что же такое собираются делать рабочие, и… с ещё большим удивлением вижу, что они прикрепляют к уличным столбам новогодние украшения! Представьте себе – светящиеся огромного размера шары, гирлянды и свечи, различной формы игрушки, медленно двигаясь по дороге, укрепляют рабочие из этой люльки рядом с фонарями! Горловка готовится к Новому Году! Несмотря на боль, и страх, и скорбь, и тревогу, Горловка ждёт праздник! Вот что такое – сила жизни, вот что такое вера! Стойкость – она не только в умении переносить все тяготы войны, она – в прославлении жизни, в утверждении её во всём разрушающемся мире, вопреки обстоятельствам и постоянным вражеским обстрелам, стойкость – в нашей вере! «Приеду домой и сразу начну готовиться к Новому Году, и интернат свой будем украшать!» – пообещала я себе тут же, хотя лишь недавно, за несколько дней до поездки, мелькнувшая мысль о выросших детях и послепраздничной уборке всего дома заронила во мне некоторые сомнения относительно установки ёлки и украшений дома, которые тут же с восторгом были поддержаны собственной ленью. Нет, решено: ёлке в моём доме – быть!

Дальше бежалось и ехалось с такой лёгкостью, будто бы это решение было главным из всех решений последнего года. И дело ведь совсем не в ёлке… А в том, что у этих людей, смотрящих в лицо войне и постоянно видящих идущую вслед за ней смерть, мы учимся ценить жизнь, каждое её мгновение и каждое её слово…

Спасибо тебе, Горловка, за жизнь!

 

3.

Из смертоносного металла кузнец рождает красоту…
 

Удивительная штука жизнь!
Она вечна и неистребима…
Она сильнее павших,
сильнее умерших, сильнее войны.
С.А. Баруздин
 

Когда-то, ещё в 2021 году, в Горловке после выступления в библиотеке мне подарили необычную вещь – металлическую розу, которая росла из развороченной гильзы. Ещё не началась СВО, мы только мечтали тогда о достойной защите и возвращении Донбасса в родное лоно, а пустых гильз на этой земле было уже столько, что какой-то неизвестный мастер стал творить вот такую красоту. Каждая деталь была прорисована до каждой жилки, каждый изгиб выглядел так, будто его нарисовала сама природа. Это было так символично, что я оторопела от неожиданной визуальной передачи смысла всей нашей борьбы – мы должны нести людям жизнь и красоту, даже если восходят они из горьких событий.

Всё это время подарок стоял у меня на самом виду секретера, как вдруг в этом году у меня его выпросили. Да-да, добрая знакомая Виктория Викторова, руководитель Санкт-Петербургского народного Музея блокады «А музы не молчали» пригласила меня на открытие Музея СВО, и я не смогла поехать туда без подарка.

Вот так, я мало того, что не удосужилась за все эти годы узнать имя мастера, так ещё и осталась без своего сувенира.

А сегодня в разговоре за кружечкой кофе Алёна Костина рассказывает мне о том, что однажды неожиданно попала к кузнецу, который занимается… И начинает мне описывать мою же розу! Не дождавшись конца её повествования, я почти прокричала: «Поехали к нему, срочно! Мне нужно видеть, как он творит!». Доводы Алёны о дальности его мастерской (полтора часа езды на окраину Донецка, его занятость) не возымели на меня никакого действия…

Ранним утром, как только рассвело, мы встретились с ней у Крытого рынка, чтобы отправиться в долгий путь на окраину Донецка…

Написано о нём уже немало. Художник-кузнец Виктор Петрович МИХАЛЁВ работает в уникальной манере – он создает свои шедевры из останков оружия, осколков мин и снарядов, пуль и гильз. Он был одним из первых, кто начал изготавливать из смертоносного металла розы – символ, знакомый почти каждому. 

Утро выдалось довольно холодным, и, слегка продрогнув на остановке, мы обрадовались скорому приходу автобуса №46, который повёз нас в Пролетарский район Донецка.

    И вот наконец, подходим к дому с великолепными коваными воротами, украшенными гроздьями винограда, которые сами по себе были произведением искусства. Нас встретил доброжелательный, радушный, до сих пор энергичный хозяин, то есть сам мастер. Рассказывая о себе на бегу, предложил нам кофе и, извинившись, пошёл встречать очередную группу военных, приехавших к нему за изделиями.

Осматриваемся: уютный двор, в глубине которого расположена небольшая кузница, весь – творчество мастера. Возле забора – ящики со стреляными гильзами, штабеля из остатков от снарядов «Града» и неимоверное количество всякого военного железа.

Виктор Михалёв родился в 1962 году. Сколько помнит себя, всегда любил рисовать, родители, заметив способности сына, отдали его заниматься в художественную студию. Но после школы пришлось осваивать профессию, с искусством не связанную: он поступил в профессиональное техническое училище в Макеевке на специальность «электрогазосварщик».

Затем была служба в армии – в специальной моторизированной части МВД. Когда вернулся, несколько лет работал в шахте, а после много лет – сварщиком в электросети в Донецке. К своему увлечению искусством вернуться получилось только в 2000 году. Сначала использовал обычный металл, прутья и проволоку. А в самый трудный период, когда начались сильные обстрелы региона со стороны ВСУ с применением танковой бронетехники, тяжелой и реактивной артиллерии и регион был экономически заблокирован (в 2014 году власти Украины перекрыли поставки продуктов питания, прекратили пенсионные и социальные выплаты, выплату заработной платы, в результате чего многие жители остались без средств к существованию), Михалёва, как он считает, спасла молитва.

– Я просил Господа: «Боже, дай мне возможность творить из ничего». Спустя время, в 2015 году, ко мне в гости заехал мой знакомый ополченец. Он послушал меня и уже на следующий день привез целую кучу гильз, осколков от артиллерийских снарядов. Они и стали ключевым материалом всех моих работ. Стало понятно и то, что именно должно рождаться из такого специфического материала, – вспоминает Виктор Петрович.

– А вы помните свою первую работу?

– Конечно! Это была роза.
 

Гильзы – основной «полуфабрикат» – в беспорядке свалены на полу в мастерской и во дворе у входа. Автоматные, пулемётные, снарядные, пока ещё целые и уже вспоротые автогеном для будущих инсталляций... Гильз столько, что бросаешь считать на первой сотне, а ещё быстрее привыкаешь к постоянному звяканью под ногами. Что называется, почувствуй себя в том аэропорту зимой 2015-го…

В кузнице много готовых работ. Отдельно стоят розы, прорастающие сквозь гильзы снарядов. И в этом свой символизм, своя философия: победа Жизни над смертоносным металлом. А ещё в мастерской много икон.

– Виктор Петрович, откуда столько икон?

– Люди везут. Со всей России везут. И наши бойцы приносят иконы, спасённые из разрушенных и сожжённых домов. У меня есть три иконы, которые сильно пострадали от пожара: обожжённые, закопчённые дымом. Ничего не было видно. Но два года спустя они проявились.

С 29 октября по 1 ноября 2024 года в Москве проходила
30-я Международная промышленная выставка «Металл-Экспо 2024», в которой принимали участие две работы Виктора Петровича Михалёва – «Корона Российской Империи» и «Крест Победы». Недавно «Крест Победы» был установлен в районе Донецкого аэропорта, как дань уважения бойцам, защищавшим воздушную гавань. Так, в буквальном смысле, перековывая смертоносный металл на памятные изделия, он пытается отразить в скульптуре то, что уже много лет переживает Донбасс.

За годы работы Виктор Михалёв создал сотни произведений. Почти во всех – роза, которая долгие годы считалась символом Донецка. В прежние времена столицу Донбасса даже называли «городом миллиона роз».

Двор мастера напоминает музей кузнечного искусства под открытым небом. Кованая чайная беседка с самоварами и лампами, уличные подсвечники и множество скульптур. У каждой – своя история.

– Смотрите, вот Горловская Мадонна, – делится Виктор Петрович. – Помню, как увидел этот сюжет в новостях: сначала показали идущих по парку маму с дочкой, а потом – их тела после артобстрела. Узнав об этой ужасной трагедии, я решил создать такую композицию: мама в развевающемся платьице прижимает к себе ребенка, стараясь защитить его, а у их ног – снаряд. Осколки в ногах Мадонны – настоящие.

Я была возле этого памятника в Горловке в 2021-м, столько горечи, сколько чувствуешь рядом с ним, не встречалось мне раньше…

Каждая трагедия, связанная с гибелью в Донбассе детей, каждая боль затем воплощается в скульптуру, материалом для которой служат прилетевшие с украинских позиций снаряды.

– Когда случается такое горе и гибнут дети, я чаще делаю подсвечники с тематической картинкой. Но всегда вокруг разыгравшейся трагедии расцветают розы, как символ надежды на то, что все обязательно будет хорошо, – поясняет кузнец.
 

Свою кузницу художник считает почти святыней. На первый взгляд помещение и правда напоминает церквушку: в центре – купол, под ним – огромная кованая люстра, тоже сделанная мастером. На стенах – иконы и фотографии кузнеца с теми, кто в разное время приезжал сюда, чтобы увидеть его работы. В мастерской пахнет железом и краской, всюду – горы вышедших из строя автоматов, пулеметов, стреляные гильз от снарядов.

Михалев говорит, что за девять лет работы использовал не менее 5 тонн снарядов, отработанной воинской амуниции и стрелкового оружия.

– Какие только «сюрпризы» мне не привозили люди для работы. Раньше это было вооружение преимущественно советского образца. Сейчас в основном – остатки от натовского вооружения: гранатометы, «Мухи» [советская реактивная противотанковая граната РПГ-18 – прим. автора], автоматы и пистолеты производства стран НАТО. Сейчас лежит несколько крупнокалиберных снарядов, – рассказывает мастер. Он пока не решил, что сделает из этих трофеев.

У мастера уже есть и ученики.

– Это и развлечение, и отвлечение, и новые навыки, и возможность пообщаться вне гаджетов. Я уже не говорю о развитии творческой жилки, – уверен мастер.

Вместе с детьми он создавал одну из своих последних работ – подарок для главы ДНР Дениса Пушилина. Композиция посвящена Дню освобождения Донбасса от немецко-фашистских захватчиков, который отмечается 8 сентября. В качестве материала использовали обмотанный пулеметной лентой латунный артиллерийский снаряд, основание которого украшено буквой Z – одним из символов специальной военной операции.

В числе его работ – арка в память о погибших под обстрелами со стороны ВСУ детях региона на Алее ангелов, куст роз в память о погибшем в ноябре 2022 года в центре Донецка волонтере Марии Пироговой, композиция у подножия мемориала «Саур-Могила» в память о военных событиях 2014 года и еще десятки работ как в Донецке, так и за его пределами.

Мало таких, кто может остаться равнодушным к искусству кузнеца, чьи работы стали лучшим подарком даже для искушенных ценителей.

– Я смотрю на результаты своего труда и понимаю, что не мы пишем историю, но мы помогаем ее зафиксировать, – считает Михалев.

Здесь же и любимая художником роза, которая, как объясняет он, всегда символизирует возрождение, начало новой жизни. 

Война, конечно же, повлияла не только на творческий стиль мастера. Она непосредственно коснулась и его семьи. Сын Виктора Петровича участвовал в обороне принадлежащего Пролетарскому району Донецка городка Моспино, оказавшегося летом 2014 года под огнем украинской артиллерии.

– Мой сын работал в Моспино в милиции. Когда началась война, все начальники убежали, он остался там один и вместе с ополченцами отбивал укровские атаки, – рассказал кузнец, – Когда укров отогнали, наш министр внутренних дел сказал ему – «набирай себе людей и будешь здесь начальником полиции».

Семья Михалёва (а у него уже есть двое маленьких внуков) никуда не уезжала во время войны из своего дома на окраине Донецка, переносила все ее тяготы вместе с родной землей.

А кузнец, как и вся Новороссия, все так же продолжает противостоять разрушению и войне – своей неиссякающей верой в красоту, победу, созидание и мир, который непременно наступит. И уже тогда на окровавленной донецкой земле в память о каждом павшем ее защитнике и погибшем жителе, на месте каждой воронки и разрушения зацветут благоухающие донецкие розы. Точно так же, как сейчас они зацветают на холодном металле войны, побывавшем в теплых руках донецкого мастера.

Уходили мы не только с в восхищении и изумлении, с одним желанием поскорее об этом написать, а ещё и с подаренными розами в руках… «Не всякая женщина получает в подарок розу из металла», – подумалось мне.

 

4.

Мужчина должен служить
 

Только доблесть бессмертно живет,
Ибо храбрые славны вовеки!
В.Я. Брюсов
 

Автобус из Донецка отправлялся в 14.10 с остановки «Мотель», до которой от гостиницы ходу очень прилично, а если учесть размеры и объёмы моего «чемоданчика», то и вовсе очень много. Поэтому встречу с Еленой Даховой мы назначили в 9.00 прямо в гостинице, чтобы успеть обо всём поговорить. Она пришла ровно в назначенное время, мы поднялись в мой номер, за считанные минуты становили оборудование и просто поставили стул напротив камеры. Разговор начался. Собственно, это был не разговор даже, а монолог, Лена просто дала мне знак рукой, и я стала говорить с невидимым пока зрителем, как с самой собой, отвечая на собой же поставленные вопросы.

О том, как рождались первые строки о Донбассе, как организовывались первые поездки, что я думаю и что я чувствую.  Я рассуждала о времени, о необходимости его отражения писателей, о свои сомнениях и решениях. В те мгновения, которые в хронологическом порядке приходили к эмоциональному пику – читала стихи. В какой-то момент я поняла, что смотрю куда-то вдаль, мимо Елены, мимо камеры, за пределы этой маленькой уютной комнатки, а когда вернулась вновь сюда, увидела, что моя интервьюер тихо плачет…

Прочитав напоследок всё же строки лирические, раскрыла Елене свой секрет: я считаю, что главное, что движет человеком во всех его трудах и дорогах – это любовь! Потому и не имеет она точного определения, что она гораздо шире каждого из них, намного выше обстоятельств и непостижимее счастья. Так что, все дороги, по которым мы идём, проложены именно ею – любовью…

Прогулялись по бульвару Пушкина, почтили память Захарченко у места его гибели, попрощались – теперь уже как товарищи – до новой непременной встречи.

Оставалось только взять вещи, дождаться автобуса – и утонуть в своих мыслях и долгой дороге, но нет – судьба решила подарить мне все встречи сразу. На площадке у Центрального (крытого) рынка было немноголюдно, и ко мне подошёл средних лет мужчина в камуфляже с одним рюкзачком, такой же камуфляжной расцветки. Глаз мой уже давно был на бойцов намётан, и одного мгновения хватило, чтобы определить: доброволец, на фронте не первый раз по контракту, едет в отпуск.  Интуитивно стала искать позывной, вдруг заметив не только его, а и шеврон с надписью «Разминирование».

– Извините, вы тоже до Москвы?  Отсюда отправление? – обратился ко мне боец.

– Да, отправление здесь, и обещано в 14.00, а там уж – как повезёт, – улыбаясь при воспоминании о том, что рейс из Москвы отменили вовсе, ничего ему об этом не сказав, ответила я.  И тут же выпалила: – В отпуск?

– Да, а как вы догадались? Часто здесь бываете?

– Довольно часто, но реже, чем хотелось бы, – пытаясь сосчитать количество поездок хотя бы за последний год, ответила я.

Обычные для таких разговоров вопросы, стандартные неполные ответы, привычное сдержанное повествование о себе, мы болтали даже о том, как долго не уходит нынче осень и о том, какая особая прелесть, именуемая теперь пользой, есть в донецких туманах. Они так хорошо укрывают города от дронов, что невольно желаешь городу туманных ночей....

Парой фраз я рассказываю ему о своих поездках в Никольское и в монастырь, об удивительном чувстве тишины, которое именно там, после первого приезда под обстрелами, поразило свободой, невесомостью и землёй, успокоившейся, но усеянной гильзами и осколками.

И вдруг, порывшись недолго в своём телефоне, он показывает мне фотографию и очень спокойно рассказывает: «А мы этот монастырь и разминировали…». Очевидно, взгляд мой выглядел таким удивлённым, что он улыбнулся и продолжил: «Очень много было работы…»

Передо мной стоял человек из роты разминирования, благодаря работе которой мы позавчера смогли без опаски гулять по территории Свято-Никольского монастыря. Благодаря которым монастырь оживает и занимается мирным трудом. Результат их сложнейшей работы по разминированию неразорвавшихся боеприпасов – это безопасность каждого нашего шага, очищение земли и избавление её от возможных новых ран и боли. Работы опаснейшей, очень терпеливой и аккуратной. 

Он представился: «Евгений, позывной Ворон, родом из-под Перми». Военный по профессии, специальность – сапёр. Служил в войсках специальных подразделений, прошёл Чечню. В 2022 вышел на пенсию, и понял, что не смогу усидеть дома в такие решающие для России времена, отправил заявку, и уже через неделю мне пришёл положительный ответ.

Мы – это Центр гуманитарного разминирования, офис базируется в Санкт-Петербурге. Организация коммерческая, то есть не входит в состав Вооружённых сил Российской Федерации, сейчас таких около 70, все работают на освобождённых территориях, участвуют в разминировании. Работаем с министерством обороны, они нам дают задание – мы выезжаем, также работаем с ЛЭПовцами – там, где нужно тянуть новые линии электропередач, сначала проходим мы, разминируем. Дороги сейчас начинают расширять, надо все обочины проверить – работаем мы. Сейчас вот работали под Дебальцево, ребята переезжают на новое место, а я вот в отпуск. Состоит из специалистов-сапёров, имеющих большой опыт службы, опыт работы в военных условиях.

В Никольское приехали в августе 2025, начали производить очистку территории непосредственно самого монастыря. Количество, которое сброшено в монастырь – просто зашкаливало, «шагу было не ступить» в прямом смысле. Работали мы там бесплатно, потому что… ну, потому что по-другому не смогли.

Вспомнила вдруг того пацана, которого спасал мой новый знакомый начмед, приехавшего работать в монастыре и подорвавшегося на мине. Было это весной 2025.
 

Если бы мне сказали тогда, в мае 2023, что через пару лет я не только вернусь в монастырь, чтобы своими глазами увидеть его освобождённым, не только смогу почти четыре часа беседовать с теми, кто его освобождал, кто спасал раненых и следил за порядком, но и тем, кто его разминировал – ни за что не поверила бы. Тогда была только одна задача – выскочить из него живыми… Теперь задача гораздо более ответственная – сохранить живой память о тех днях, чтобы передать её следующему поколению. Сохраняя жизнь – ты делаешь это для себя, сохраняя память – для других, сохраняя в памяти жизнь, которую тебе доверили – ты делаешь это для истории своей страны. Не в этом ли задача писателя? 

Как всегда при возвращении, в автобусе долго-долго было не уснуть, картины окраин Донецка, Макеевки, Zугресса (именно так было указано на табличке) сменяли друг друга неспешно и плавно, будто прощаясь и нехотя уступая место широкому степному раздолью и бурым высотам терриконов, наполовину укрытых туманом. Картины воспоминаний, только недавно бывшие днём сегодняшним, говорили со мной, перебивая друг друга и споря о том, какое же из них важнее. Новогодние шары, только что украсившие Горловку, переливался яркими огнями, уцелевшие купола Никольского храма смотрели прямо в небо, поверх высот Угледара, Булат тревожно звенел и отражал на красном экране название дрона, а начмед снова повторял мне: «Ну подумай сама, место ли здесь женщине?».

Женщине – может быть, и не место, а вот писателю – единственное оно и есть. А потом – как озарением, смыслом – снова слова Туриста в разговоре о наших 16-ти летних сыновьях (сын Инны, сын Туриста и мой старший оказались 16-ти летними ровесниками) и их скорой постановке на воинский учёт: «Будет 18 – пойдёт служить. Мужчина должен служить. Потому что если мы не будем держать эти позиции, если нас не будет в этих окопах, то у нас и домов наших не будет, и семей наших не будет, ничего не будет…»

Так вот если мы не будем держать эти рубежи, если нас не будет в этих окопах на передовой русской литературы, то ничего в ней не останется. Потому что мы должны заслужить право перекликнуться, например, с Анной Ахматовой: «Я была тогда с моим народом, там, где мой народ, к несчастью, был…».

…Проснувшись уже на контрольно-пропускном пункте, где всех нас отправили на досмотр вещей и проверку документов, вспомнила с тревогой: «Как же мой сувенир, пропустят ли, это же металл, да тем более – гильза…»

Пропустили. Это была роза. Это была всё-таки роза. Это была жизнь!

 

БЫЛ МЕТАЛЛ…

Был металл, и рядом – было слово,

Обжигая, раня, бередя,

Небо цвета ало-голубого

Заклинало: мира и дождя,..

 

Поднималась, слёзы утирая,

Кровь и боль перетянув жгутом.

Краток путь – от ада и до рая,

Долог миг беспамятства – потом.

Жизнь – строкою, пусть и неприглядной,

Над полями теплится едва,

Если молча гильзы от снарядов

Ты переплавляешь на слова.