Марианна СУПРУНЕНКО 
Марианна СУПРУНЕНКО
А НЕБО ЗДЕСЬ СИНЕЕ…
Повесть
1.
Первое сентября запечатлелось в моей памяти так отчётливо, словно это было вчера. Наш одиннадцатый класс в гимназии-N гудел, как встревоженный улей. Слухи о том, что к нам переведут ребят-спортсменов из интернационального баскетбольного училища, будоражили школу ещё с прошлой весны. Весь предыдущий год мы только и делали, что гадали, какими они окажутся, эти загадочные легионеры?
И вот долгожданный день настал. Классную комнату заполнили новые лица. Мальчишки приехали из разных городов: долговязый великан Модест из Киева, шумные москвичи Сережа и Тимур, и Юра Тихонов из Петербурга. О нём-то, пожалуй, я и поведу свой рассказ.
Юра не просто вошёл в класс – он ворвался в него, словно внезапный пожар. Казалось, за какую-то секунду он умудрился заразить своей безудержной, искрящейся энергией всё пространство вокруг. Новые ребята вообще были удивительно весёлыми, громкими и открытыми, чем разительно отличались от наших местных, по-прибалтийски сдержанных и унылых одноклассников.
Я в то время представляла собой полную его противоположность: чересчур тихая, зажатая, болезненно молчаливая. Из-за сильной близорукости меня всегда сажали на первую парту. Оттуда, со своего уединённого островка, я делала всё возможное, чтобы стать невидимкой: не мешать, не выделяться, слиться со школьной доской. Но в глубине души – Боже, как отчаянно я мечтала, чтобы со мной хоть кто-нибудь просто заговорил!
Не знаю как, не знаю почему – возможно, сам Господь мягко подталкивал Юру ко мне, помогая выбраться из раковины, – но он интуитивно, какими-то особыми душевными радарами, выделил меня из всех. Он сидел прямо за мной, на второй парте, и это соседство определило всё.
Не проходило ни одного урока, чтобы Юра не напомнил классу о моём существовании. То добродушно подшутит, то громко спросит на весь кабинет:
– А что Лиза об этом думает?
Меня это раздражало до крайности, щёки мгновенно вспыхивали пунцовым цветом, но маховик его внимания уже невозможно было остановить.
Помню, как однажды на перемене он подошёл к моему столу, без лишних церемоний опустился на самый край парты и, заглянув мне в глаза, спросил:
– Слушай, а сколько тебе лет?
– Мне? – искренне растерялась я от такой неожиданной близости.
– Ага, – кивнул он, с интересом ожидая ответа.
– Мне семнадцать лет, – ответила я чересчур официально и развёрнуто.
– О, полным ответом отвечаешь, – усмехнулся Юра. – Прям как в армии!
Сам-то он был из бывших суворовцев – его оттуда с треском выгнали за хулиганское поведение, так что армейские параллели были его родной стихией.
– Слушай, а почему ты такая? – не отступал он, а я внутри себя ликовала от этого напора.
– Какая «такая»? – насупилась я, стараясь выглядеть обиженной.
– Ну, тихая какая-то, – Юра пытливо всмотрелся в моё лицо. – У вас в семье воспитание, что ли, особое… дворянское?
Почему он тогда так подумал, для меня до сих пор загадка. Наверное, моя замкнутость и привычка прятать взгляд показались его живому воображению аристократической гордостью.
– Да нет, – пожала я плечами, бережно охраняя границы. – Обычная.
– Ну а музыку какую любишь? – вновь пошёл в атаку мой неугомонный сосед.
– «Битлы», – соврала я и глазом не моргнула.
На самом деле творчеством ливерпульской четверки я никогда не увлекалась. В 2016 году, когда мои сверстники заслушивались актуальными хитами, я переживала свою личную «абдуловскую лихорадку». Все началось с «Обыкновенного чуда»: я буквально заболела Александром Абдуловым: хранила портрет актера на рабочем столе, праздновала его дни рождения и рыдала в годовщину смерти. А когда вычитала, что Александр Гаврилович обожал ливерпульскую четверку, то решила, что это знак: раз кумир одобряет, значит, и мне «Битлз» обязаны понравиться.
Юра, услышав мой ответ, усмехнулся ещё шире. Он явно собирался развить тему, но тут, как назло, пронзительно продребезжал звонок. Юра легко соскочил с парты и в пару шагов вернулся на своё место позади меня. Он ушёл, оставив меня сидеть с гулко бьющимся сердцем и странным, предвкушающим ощущением: моя жизнь в одиннадцатом классе больше никогда не будет прежней.
Последующий урок прошёл для меня как в тумане. Строчки в тетради расплывались, голос учителя доносился словно издалека, а в мыслях крутился один и тот же вопрос: неужели этот вихрь по имени Юра действительно заговорил со мной? В девичьих мечтах я уже вовсю рисовала следующую перемену, наивно надеясь, что он опять подойдёт, заглянет в глаза и спросит о чём-нибудь ещё.
Но этого, увы, не случилось. Едва прозвенел звонок, Юра стремительно прошёл мимо моей парты, точно между нами никогда ничего и не было, и с разбегу окунулся в бурлящую толпу друзей, бурно и жизнерадостно что-то им рассказывая. Моё робкое разочарование смешалось с непониманием. Он казался мне непредсказуемой стихией, которую невозможно понять и которой невозможно управлять.
Долго – наверное, несколько месяцев, а может, мне просто так казалось отчаянным девичьим сердцем, – я ждала, когда он вновь обратит на меня взор. Юра оставался прежним: шумел на задней парте, блистал на баскетбольной площадке и, казалось, совсем забыл о существовании тихой соседки.
Но однажды, когда я в привычном одиночестве раскладывала учебники, готовясь к уроку, Юра, проходивший мимо по ряду, вдруг резко затормозил. Он завис над моим столом и совершенно ни к селу ни к городу, без всяких предисловий, спросил:
– Слушай, а как ты относишься к Сталину?
От неожиданности я растерянно пожала плечами, лихорадочно собирая мысли в кучу.
– Нормально, – ответила я, стараясь звучать весомо. – Как к исторической личности.
– Ну и кто он, по-твоему: герой или злодей? – не отставал Юра, заглядывая мне прямо в душу.
– Герой, – не задумываясь, выпалила я.
С самого раннего детства эту мысль мне бережно и твёрдо внушал отец, и я непоколебимо в неё верила. Пожалуй, только Юре в нашей гимназии я могла открыто сказать такое. Я знала, что он – не меньший патриот, чем я, и уж он-то меня точно не осудит.
Но Юра неожиданно рассмеялся.
– Может, ты ещё и Ленина уважаешь? – с лукавой искоркой в глазах продолжил он свой допрос.
– Да! – с вызовом ответила я, задетая за живое.
Благодаря всё тому же Александру Абдулову, который блистал как раз на советской сцене, мне стало нравиться всё советское. Таким образом, пока мои сверстники залипали в гаджетах, я запоем читала старые книги, слушала песни той эпохи и мысленно примеряла на себя образ примерной школьницы прошлых лет, которой свято дорого всё ушедшее наследие. И сейчас, перед лицом этого суворовца, я мгновенно влилась в свою любимую роль.
– Я даже стих про него знаю! – гордо заявила я, и меня понесло: – «Когда был Ленин маленький, с кудрявой головой...» – А позже, окончательно войдя в раж, я выдала:
Я на вишенке сижу,
Не могу накушаться.
Дядя Ленин говорит:
«Надо маму слушаться».
Мой одноклассник и возмутитель школьного спокойствия, терпеливо, не перебивая, выслушал весь этот бред. А затем... затем он рассмеялся так, как, наверное, не смеялся никогда в жизни. Общепринятые школьные приличия рухнули: Юра хохотал до слёз, буквально держась за живот.
– Нет, ты реально не с этой планеты! – сквозь слёзы выдавил он, и едва ли не пополз обратно к своей парте.
А я осталась сидеть, пунцовая, растерянная, но с удивительно тёплым чувством внутри.
Юра вообще был фигурой заметной и для многих учителей крайне неудобной. Он не умел молчать, когда был с чем-то не согласен, и регулярно вступал в яростные споры на уроках математики и истории. Но настоящая, непримиримая война у него развернулась с нашей классной руководительницей, Ниной Николаевной.
По какой-то злой иронии судьбы – а скорее, из глубокого лицемерного расчёта – Нина Николаевна вела у нас русский язык и литературу. При этом саму Россию она тихо, но упорно ненавидела. Вместо того чтобы прививать нам любовь к предмету, она методично очерняла великих русских классиков, с каким-то болезненным удовольствием выискивая и подчёркивая любые тёмные стороны в их биографиях и произведениях. Зато при каждом удобном случае она возвеличивала Литву, что буквально выводило Юру из себя. Другим её излюбленным занятием было бесконечное восхваление школьного руководства: «Ах, наш директор! Ах, какой у нас директор!..» – то и дело разносилось по классу.
Самого Юру она возненавидела какой-то упрямой, глухой ненавистью. Она могла прямолинейно, при всех, не стесняясь в выражениях назвать его «подлецом» и с холодным торжеством пророчить ему прискорбную участь. А если кто-то из ребят, руководствуясь мальчишеским чувством товарищества, пытался робко вступиться за него, Нина Николаевна ледяным тоном обрывала:
– Юра в адвокатах не нуждается!
И класс послушно затихал. Я тоже сидела на своей первой парте, сжимая кулаки от жгучей несправедливости, но панически боялась подать голос. В школе я училась неважно, а в мыслях уже видела себя на сцене, страстно мечтая поступить в театральный институт. Мне казалось, что если я посмею возразить Нине Николаевне, это немедленно отразится на моих экзаменационных оценках, и выпускной аттестат похоронит мою мечту.
Но сам Юра и не думал унывать. Напротив, он объявил классной свою личную, партизанскую войну. Он оставался единственным во всей гимназии, кто искренне её не боялся и мог высказать в лицо всё, что думает.
Апогеем этой тихой мести стал день, когда Юра превзошёл сам себя. Урок литературы уже вовсю шёл, когда дверь кабинета с грохотом распахнулась, и Юра эффектно влетел в класс на скейтборде, с шумом затормозив прямо у школьной доски! На голове наушники, вместо строгой школьной формы – спортивная футболка, а в руке, как символ абсолютной свободы, запотевшая баночка «Кока-Колы».
Класс так и лёг от восторга. Мы покатывались со смеху, глядя на этот триумф непослушания. Нина Николаевна от возмущения на секунду лишилась дара речи, а затем зловеще выцедила:
– Это что ещё такое?!
– А что тут такого? – с самым невинным и безмятежным видом пожал плечами Юра.
Разумеется, его немедленно и с треском выставили вон. Я успела перехватить его взгляд перед тем, как закрылась дверь: в нём на мгновение мелькнула не мальчишеская, а какая-то тёмная, взрослая ненависть к этому лицемерному судилищу.
Правда, триумф длился недолго. В коридоре бунтаря перехватил сам директор школы – тот самый, чей образ так усердно боготворила Нина Николаевна и который, как шепталась вся гимназия, был её тайным возлюбленным. Он втолкнул парня в класс и при всех обрушился на учительницу с гневной тирадой о «шляющихся где попало» учениках. Нина Николаевна замерла под прицелом своего кумира, переживая горькое унижение. Юре пришлось не легче: его отчитывали в два голоса, не давая опомниться.
После такой экзекуции Юра вернулся на свою вторую парту за моей спиной и непривычно притих. Но этой тишины хватило ровно на несколько минут. Стоило оскорблённой Нине Николаевне возобновить урок и снова завести свою привычную волынку, как мой неугомонный сосед опять ринулся в бой. Забыв про недавний нагоняй, он с горящими глазами бросился в новый яростный спор со своим классным руководителем, во весь голос восхваляя, защищая и возвеличивая свою Великую страну – Россию. И в этом был весь он.
Но окончательно и навсегда Юра покорил моё сердце девятого мая.
Шёл третий урок – как назло, это была именно русская литература Нины Николаевны. Время близилось к десяти часам утра. Вдруг Юра, сидевший за моей спиной, буквально взорвался на весь кабинет:
– Ребята, тише! Сейчас же парад начнётся!
Нина Николаевна даже не повернула головы. Окинув класс ледяным презрительным взглядом, она невозмутимо процедила:
– Ну и что?
– Как это – что?! – Юра вскочил со своего места, его глаза горели праведным неистовым огнём. – Так ведь День Победы! Там сейчас на Красной площади будут ветеранов показывать, тяжёлую технику, солдат... А может, даже самолёты!
– Ты учишься в Литве, – с явным пренебрежением напомнила Нина Николаевна, ставя в споре жирную, безжалостную точку. – Здесь этот праздник не отмечают.
– Что значит – не отмечают?! – Юра искренне, до глубины души негодовал. – Ведь это великий праздник!
В следующие несколько минут наш класс стал свидетелем невероятного монолога. Юра, забыв обо всех школьных правилах и авторитетах, страстно напоминал классному руководителю, что это за день, какая это дата и сколько миллионов жизней положили наши предки, чтобы этот День наступил. В его голосе было столько подлинной неподдельной силы, что он буквально заразил своим патриотизмом всю аудиторию. Зашумели даже самые робкие. Класс единодушно поддержал Юру, требуя немедленно включить трансляцию.
Нине Николаевне пришлось отступить перед этой стихией. Либо от злости, либо от бессилия, она просто развернулась и демонстративно покинула кабинет.
Юре только этого и надо было. Он стрелой бросился к учительскому столу, к компьютеру. Его руки заметно дрожали от волнения, когда он быстро набивал на клавиатуре заветные слова: «Парад Победы. Прямой эфир». Через секунду на огромном экране перед доской пошла картинка, а звуки военных маршей разнеслись, казалось, на всю гимназию.
Затем Юра медленно, почти церемонно, достал из кармана и прикрепил к лацкану своего пиджака георгиевскую ленточку. Обернувшись к притихшим ребятам, он с юношеским максимализмом и горьким вызовом спросил:
– Эх, вы... русские. Ну, кто ещё сегодня осмелится надеть георгиевскую ленточку?
В классе повисла звенящая тишина. Мальчишки-баскетболисты переглядывались, местные ребята опустили глаза. И тут внутри меня словно оборвалась какая-то струна. Страх перед Ниной Николаевной, экзаменами и будущим – всё отлетело на второй план.
– Я, – робко, но отчётливо пробормотала я.
Я встала из-за своей первой парты и демонстративно, медленно закатала рукав кофты, под которым всё это время прятала повязанную на запястье георгиевскую ленточку.
Нужно было видеть лицо Юры. Он явно меньше всего на свете ожидал такой дерзости от тихой, зажатой девушки с первой парты. Его глаза расширились от изумления. В два шага он подскочил ко мне, крепко схватил моё запястье и высоко поднял руку вверх, соединив со своей:
– Вот! Вот настоящий русский человек! Уважуха, Лиза, честно – не ожидал!
Моё сердце готово было выпрыгнуть из груди от гордости и его слов. А Юра, не выпуская меня из своего поля зрения, подсел на край моей парты. Подперев щеку, он уставился на экран, где ровными коробками шли как раз по брусчатке суворовцы.
Он пытался держаться как обычно: напускал на себя весёлый вид, по-мальчишески подтрунивал над шагающими полками, громко комментируя:
– Ну, красавы! Во как шагают, стараются! Смотри, Сань, штаны не порви!
Но я сидела совсем рядом и видела то, чего не замечали другие. Я видела, что его глаза блестели от подступающих слёз, а под скулами бешено ходили суровые, совсем не детские желваки. В этот момент я поняла, что за его шумным бунтарством скрывается удивительно чистая, преданная и ранимая душа.
Что было дальше, когда парад закончился и военные марши стихли, я помню смутно. Всё снова произошло как в тумане, словно от избытка чувств и пережитого потрясения я на какое-то время лишилась способности ясно воспринимать реальность. Но одно я знаю абсолютно точно: с этого великого майского дня Юра стал моим самым настоящим, преданным товарищем.
Всё началось сразу после уроков, когда он вновь подошел к моей парте и, подбрасывая какой-то учебник в верх, неожиданно спросил:
– Слушай, может, давай прогуляемся, а?
Тут же откуда ни возьмись подвалил узкоглазый Тимур, верный Юркин дружок, и с ходу заявил:
– О, я тоже с вами пойду!
Но Юра обернулся и наградил друга таким твёрдым, резанувшим взглядом, что тот осёкся на полуслове.
– А тебя никто не звал. Свободен! – отрезал он тоном, не терпящим возражений.
Тимур понимающе шмыгнул носом и растворился в толпе одноклассников.
Идти вдвоём с этим питерским бунтарём было до безумия робко. Я не решалась сделать и шага, внутри всё сжималось от неловкости. Заметив моё замешательство, Юра заверил:
– Да не дрейфь ты, ничего я с тобой плохого не сделаю!
Отказать ему после всего, что произошло на третьем уроке, было просто невозможно, но и идти – до крайности некомфортно. Помню, как в школьной раздевалке я никак не могла совладать со своими непослушными, дрожащими руками, снимая с вешалки куртку. Юра рывком сорвал свою, и мы вышли на улицу.
Мы забрели в старый городской парк. Весеннее солнце заливало дорожки, но здесь, под сенью сплошных высоких клёнов, царила приятная прохлада. Мы шагали по брусчатке, мимо ровных зелёных газонов, уходящих вглубь аллеи. Сначала молчали – я никак не могла унять колотящееся сердце, а Юра, видимо, подбирал слова.
– Слышь, а ты чё, реально кайфуешь от «Битлов»? – вдруг спросил он, искоса разглядывая меня.
– Да, и даже очень, – вновь соврала я.
– Ну, прикольно! – оживился Юра. – А какая песня любимая? Ну, из альбомов?
Внутри у меня всё похолодело. На самом деле я не знала не одной песни, кроме той, что однажды слышала на уроке музыки.
– «Yesterday»… – тихо выдохнула я.
Юра подождал продолжения, но я молчала, отчаянно надеясь, что он не попросит назвать что-то ещё. Одноклассник только хмыкнул, а затем, резко разбежавшись, высоко подпрыгнул, сорвал с кленовой ветки молодой зелёный листик и совершенно буднично выдал:
– А я кайфую от M83.
– От чего? – к своему стыду, я о них даже ничего не слышала.
– От М83.
– А это что такое? Пулемёт, что ли?
– Да сама ты пулемет. М83 – это французский музыкальный проект такой, понимаешь? Ты чё, о нём ничего не слышала? С какого ты века, в самом деле?
– Я человек двадцатого столетия, – с гордостью ответила я.
– Ну и с какого ты года? – с сомнением взглянул на меня Юрка. – С пятьдесят четвертого, что ли?
– Нет, – с какой-то детской обидой ответила я, – с девяносто восьмого.
– Ну и я с девяносто восьмого, однако от времени не отстаю.
– Ну, а я не хочу слушать всякую пошлятину.
– Ну куда уж нам. Вы, наверное, сударыня, одного Моцарта слушаете? Ах да, я совсем забыл про «Битлз», это ведь так современно!
Задрав голову, я вырвала у него свою сумку, которую он взялся донести до автобуса, и гордо пошла к вокзалу.
– Эй, ты куда? – крикнул Юрка мне вслед и побежал вдогонку. – Да постой, дура! Ты чё, обиделась?
– Нет, – остановившись, заявила я. – Да и вообще, зачем ты меня преследуешь? Тебе что, больше делать нечего?
– Я и сам не пойму, – накинув на плечо рюкзак, заявил Юрка. – В самом деле, бегаю за тобой как идиот, как будто других девчонок больше нет. Совсем ополоумел.
– Ну и проваливай к своим девчонкам!
– И пойду, думаешь, нет?!
Ничего более не говоря, я резко развернулась, отправилась на остановку и уехала в Йонаву. Всю дорогу меня не отпускало двойственное чувство обиды и сожаления: злость на Юркины колкости перемешивалась с глупой грустью от того, как нелепо мы разошлись.
На следующий день всё было как всегда. Юрка демонстративно делал вид, что не замечает меня, и продолжал жить своей прежней баламутской жизнью. Я же с головой ушла в привычную роль книжного червя, окончательно замкнувшись в себе.
Но в один прекрасный день эта холодная война, наконец, прекратилась. Юрка снова бесцеремонно сел на край моей парты. Он явно кайфовал под какую-то музыку, качая головой в такт, а потом вдруг выдал:
– И всё-таки зря ты игнорируешь музыку M83. Она реально улетная. Во, хочешь послушать?
С этими словами он резко снял наушники и почти насильно надел их мне на уши. По правде говоря, я приготовилась услышать нечто ужасное – какой-нибудь грубый рэп или тяжёлый гремящий рок. Но вместо этого до меня донеслись звуки и в самом деле неплохой музыки. В ней чувствовалась какая-то невероятная свобода и смутно знакомые, тёплые ноты родом из восьмидесятых.
Юрка внимательно наблюдал за выражением моего лица. Его обычная дерзкая ухмылка куда-то испарилась, уступив место искреннему, почти детскому любопытству.
– Ну как? – спросил он, когда я аккуратно сняла один наушник. – Всё ещё считаешь это пошлятиной?
– Неплохо, – тихо призналась я, чувствуя, как к щекам приливает тепло. – Даже… очень красиво. Похоже на увертюру к какому-то старому фантастическому фильму.
– Во-о-от! А я что говорил! – победоносно воскликнул Юрка, спрыгивая с парты. – Двадцатый век в тебе одобрил двадцать первый. Ладно, инопланетянка, держи, я тебе весь альбом скину.
С этого короткого разговора и началась наша настоящая, звенящая дружба. Он вновь стал провожать меня до автовокзала. И в эти короткие полчаса, пока мы шагали по городским улицам, Юрка преображался: его глаза загорались неистовым огнём, когда он взахлёб рассуждал об устройстве оружия, или, напротив, голос становился тихим и глухим, когда он пускался в сложные, ранящие воспоминания о суворовском училище.
В этих рассказах Юра раскрывался с двух совершенно разных сторон. С одной – он искренне грустил по своим боевым товарищам, с теплотой вспоминая забавные кадетские случаи и проделки. С другой – в его словах порой проскальзывало нечто суровое, даже жестокое. Он говорил о вещах, которые способны либо выковать из человека несгибаемую сталь и сделать его невероятно сильным, либо – напрочь сломать и погубить душу. Слушая его, я понимала, что этот мальчишка уже успел заглянуть в какую-то взрослую, невидимую для остальных жизнь.
Вообще с того памятного мая Юра предстал передо мной в совершенно ином, удивительном свете. Из неотёсанного бунтаря, каким он так усердно пытался казаться перед классом, этот парень вдруг раскрылся как весьма начитанный, глубокий и грамотный человек. Оказалось, что никто в нашей гимназии не знал Санкт-Петербург так, как он, и никто не мог говорить о России с такой же щемящей, гордой любовью.
Но самым большим потрясением для меня стало его знание литературы. Как же феноменально хорошо он знал русскую классику! Особенно он обожал драматургию Александра Островского. К своему стыду, я на тот момент могла похвастаться знанием лишь трёх его пьес: «Бесприданница», «Гроза» и «Красавец мужчина». Юра же, шагая рядом со мной к автобусу, с лёгкостью перечислял и пересказывал всё новые и новые произведения, о которых я в своей гимназии даже никогда не слыхивала.
Я могла бы поклясться, что своими знаниями он без труда заткнул бы за пояс очень многих наших преподавателей – и уж точно ту же Нину Николаевну, искавшую в русских гениях одни лишь тёмные пятна. Долго еще для меня оставалось загадкой: почему он с таким упорством разыгрывал перед школой роль недалёкого болвана, пряча своё истинное, благородное лицо под маской хулигана на скейтборде? Наверное, этот мир просто не заслуживал видеть его настоящим. А мне – мне посчастливилось стать исключением.
Так незаметно пролетел учебный год. Наступило лето, и наши легионеры-баскетболисты разъехались по домам. Стоило Юре покинуть Литву и улететь в свой родно туманный Санкт-Петербург, как мне показалось, будто в один миг опустел весь город. Навалилось жуткое, давящее одиночество. Стало страшно, словно меня забыли на этой огромной планете, и я осталась совершенно одна.
Силясь хоть как-то заглушить тоску от разлуки, я отправилась в Калининград – и там мне действительно удалось немного развеяться. Добродушные тётя и дядя, шумные аттракционы, огромный, утопающий в зелени зоопарк и, конечно же, прекрасное Балтийское море – всё это отлично отвлекало от грустных мыслей и помогло мне дожить до столь желанного первого сентября.
И вот – снова школа, двенадцатый класс. Всё вернулось на круги своя: Юра сидел на своей законной второй парте, прямо за моей спиной, и с прежним пылом воевал с Ниной Николаевной за величие России. Но что-то в нём надломилось за это лето.
С маниакальным упорством Юра принялся очернять сам себя – как в глазах преподавателей, так и в глазах одноклассников. Он словно нарочно лепил из себя законченного циника. То вальяжно заявится в класс и во всеуслышание объявит, что они вчера с Тимуром «здорово напились» (Тимур при этом угодливо поддакивал), то вдруг отпустит какую-нибудь неуместную сальную пошлость. Меня эти его новые замашки приводили в глубокое смущение и ступор. Это был совсем другой Юра – не тот благородный, начитанный парень, который цитировал мне Островского по дороге к остановке, а какой-то вульгарный, чужой, ощетинившийся против всего мира.
Моё терпение лопнуло во время очередной нашей прогулки к автовокзалу. Не выдержав, я резко повернулась к нему и спросила:
– Зачем ты это делаешь? Ведь ты же совсем не такой!
– Ты меня просто мало знаешь, – неожиданно тихо, без привычного вызова ответил он, уходя от прямого взгляда.
– Нет, я тебя знаю хорошо, – твёрдо настаивала я на своём, заглядывая ему в глаза. – И даже гораздо лучше, чем все они!
Юра лишь неопределённо пожал плечами и ничего не ответил. Напускная спесь с него слетела, но и открываться он больше не пожелал. Оставшуюся часть пути до моей автобусной остановки мы впервые прошли в полном, тяжёлом молчании. Каждый из нас думал о своём, но я кожей чувствовала: под этой грубой вульгарной бронёй мой друг прячет какую-то свою большую, глубокую рану.
Каким бы напускным цинизмом и вульгарностью ни пытался щетиниться Юра, для меня он по-прежнему оставался истинным, верным и надёжным товарищем. Его забота проявлялась в делах. Заметив мои скромные успехи в учёбе, он без лишних слов взял шефство над моей успеваемостью: терпеливо и доходчиво подтягивал меня по математике и другим точным наукам. Но главным его подарком стала история России. В нашей гимназии её почти не преподавали, и Юра буквально открыл для меня эту вселенную, бережно прививая гордость за наше прошлое. На наших прогулках он продолжал приводить всё новые примеры из русской литературы, поразительно точно отображая в них нашу сегодняшнюю действительность.
Юра много читал, а в вопросах искусства оставался закоренелым консерватором. Он искренне, до глубины души не понимал, зачем в современных театрах так безжалостно искажают классические сюжеты. Его возмущали постановки, на которых казалось, будто ты попал в сумасшедший дом, а не на спектакль.
– Да и вообще, Лиза... Я тебе очень не советую идти в актрисы, – неожиданно хмуро сказал он однажды, когда мы лениво прогуливались по парку.
– Это ещё почему? – искренне удивилась я.
– Ничего хорошего в этой профессии нет! – отрезал Юра. – Ну, окончишь ты институт, а дальше? Думаешь, тебя сразу позовёт на главную роль Михалков или Урсуляк? Чёрта с два! Будешь мыкаться по Москве на копеечных кастингах и проклинать свою глупость. Как сейчас моя сестра проклинает... Лучше иди в медицину. Или на ветеринарный – ты же раньше об этом мечтала.
– Да я ведь в химии ни бум-бум, Юр! – со смехом напомнила я.
– А чего там понимать-то? Смотри...
И прямо там, на парковой скамейке, вновь началось увлечённое объяснение сложных формул и реакций. Вообще, Юра был непревзойдённым, прирождённым педагогом. У него был редкий дар: благодаря его объяснениям любой, даже самый занудный, серый и неинтересный предмет внезапно начинал играть яркими, живыми красками.
Тем не менее от своей главной мечты – театра – я отказываться не собиралась. Но Юрины слова заставили меня задуматься и изменить направление.
– Я всё решила. Буду поступать на режиссёра театра, – твёрдо объявила я другу в тот же день.
Юра внимательно посмотрел на меня, оценивая мою решимость, и наконец сдался:
– Ну ладно, режиссура – это уже серьёзно. Учись. Будешь ставить нормальные человеческие спектакли. Но чур – в Питере! У меня там отец – большая шишка, если что, хоть с работой тебе потом поможет.
Сказано – сделано. В нашей выпускной суматохе, к счастью, была не только Нина Николаевна. Судьба подарила мне встречу с потрясающим педагогом – Мариной Борисовной Соболевой. Вот уж поистине великий Учитель с большой буквы, которому наша классная руководительница и в подмётки не годилась! Именно благодаря чуткости и профессионализму Марины Борисовны мне удалось успешно пройти сложнейший конкурс и поступить по квоте в РГИСИ – знаменитый театральный институт на Моховой.
Моему восторгу не было предела. Отныне все мои мысли – как, впрочем, и мысли моего верного друга Юры, – были устремлены в одну сторону. Нас ждал Санкт-Петербург.
2.
Тот выпускной год пролетел для меня как одно мгновение. На горизонте уже вовсю маячили государственные экзамены, а за ними – выпускной вечер. Наш класс буквально ломал голову над тем, где и как его отпраздновать. Предложения сыпались со всех сторон: одни тянули в дорогой ресторан, другие предлагали варианты скромнее, а третьи, устав от споров, и вовсе махали рукой – мол, давайте ничего не делать.
Но Юра не был бы Юрой, если бы не выступил с идеей космического масштаба. На одном из классных часов он уверенно заявил:
– Ребята, какой ресторан, вы чего? Надо ехать в Питер! Проведём выпускной на Неве, там как раз будет потрясающий праздник – «Алые паруса»!
От этой мысли у меня внутри всё загорелось. Откуда только взялась смелость! Я, всегдашняя тихоня, вдруг с неменьшим, чем у Юры, азартом включилась в бой. Мы в два голоса принялись упрашивать Нину Николаевну поддержать эту сумасшедшую, но такую прекрасную задумку. Наша классная руководительница, недовольно поджав губы, пообещала подумать. Однако уже через несколько дней вынесла свой ледяной вердикт: для учащихся из Литвы вход на этот праздник закрыт, да и вообще – всем нужны визы, это слишком сложно.
Юра, впрочем, сдаваться не собирался. Бюрократические преграды его никогда не пугали.
– Ладно, – легко переиграл он план. – Тогда давайте просто поедем в Питер! Петербург сам по себе необычайно красивый город, а в июне там Белые ночи. На сам корабль мы сможем посмотреть с набережной Кутузова. Я как раз живу совсем недалеко оттуда. Всё вам покажу, проведу – со мной точно не заблудитесь!
В его глазах снова горел тот самый чистый мальчишеский огонь, которым он зажигал класс на Девятое мая. Но Нина Николаевна опять пошла в атаку, приводя всё новые и новые доводы, почему эта поездка невозможна. Против её глухого упрямого сопротивления у нас не было оружия. В конце концов, устав от бесконечной борьбы, класс сдался. Юрину мечту о Белых ночах похоронили, решив вместо этого просто снять на сутки загородную усадьбу – поближе к дому, зато без присмотра взрослых, как того и хотела большая часть ребят. На этом школьные споры утихли, но ощущение, что нас лишили чего-то по-настоящему великого, осталось.
От выпускного вечера в усадьбе мы с Юрой отказались наотрез. Но Нина Николаевна была непреклонна: она буквально преследовала нас этой затеей, с театральным пафосом заявляя, что мы будем жалеть об этом всю жизнь.
Не знаю, как Юра, но я об этом так ни разу и не пожалела. Вместо пафосного застолья, которое не принесло бы нам ничего, кроме похмельного синдрома, мы с моим другом рассудили здраво и решили потратить эти деньги на то, что действительно имело значение – на дорогу в Санкт-Петербург. Впереди меня ждали суровые вступительные экзамены в театральный, да и Юра уже подал документы в Михайловское военное артиллерийское училище и вовсю готовился к конкурсу.
И вот – аэропорт. Шум двигателей, разгон, и мы взмываем ввысь. Это был мой самый первый полёт на самолёте в жизни! Оторвавшись от земли, я смотрела в иллюминатор, затаив дыхание.
За стеклом расстилался удивительный, незнакомый мир. Казалось, самолёт пробивает бескрайние пушистые поля, словно мы летели сквозь густую взбитую вату или чистейший мартовский снег. А над этой белизной раскинулось небо – пронзительное, необыкновенно синее, глубокое. Таким чистым и густым я никогда не видела его с земли. Земля осталась где-то далеко внизу, скрытая облаками, и, несмотря на уже приличную высоту, мне отчего-то отчаянно хотелось, чтобы мы поднимались ещё выше, ближе к сияющем звездам. Высоты словно не хватало, лёгкие требовали этого разреженного, пьянящего воздуха. Именно в тот миг я остро почувствовала: гены моего деда, военного лётчика, не прошли мимо. Я просто влюбилась в небо всей душой, без остатка.
Самолёт мягко приземлился в Пулково. Оглушённые питерским воздухом, мы перевели дух, поймали такси и уложили вещи в багажник.
– На улицу Марата, – коротко бросил Юра водителю.
– Слушай, а ты уверен, что мне именно туда нужно? – с тревогой спросила я, оглядываясь по сторонам и комкая в руках ремешок сумки. – Мне ведь в институт сначала надо, на Моховую...
– Уверен, – отрезал Юра со своей непривычной, с какой-то суворовской сосредоточенностью и невозмутимостью.
Между тем машина тронулась. Мимо нас замелькало Пулковское поле, затем мост, а за ним потянулись серые, однообразные высотки окраин.
«Да, не таким я себе представляла Питер, – разочарованно подумалось мне. – И где же вся его хвалёная архитектура, где дворцы?».
Настроение стремительно падало, внутри росла тревога перед неизвестностью, но, подняв глаза на небо, я в очередной раз убедилась, что над Отечеством моим небо какое-то особое, яркое.
– А небо здесь синее... – с неподдельным удивлением сказала я вслух. – Не такое, как в Литве. Хотя и климат тот же.
– Ну так ещё бы… – подхватил Юрка. – Это ведь Россия, наша земля. Тут и не то увидишь.
Так мы ехали около получаса. За окном не было ничего примечательного, кроме величественной площади Победы, которую, впрочем, мы так стремительно пролетели, что я толком не успела ничего разглядеть. И лишь когда такси вильнуло по питерским переулкам, перед нами, наконец, открылось нечто, похожее на настоящий, старый Петербург. Дома стали ближе, насупились темными фасадами, впуская нас в свои каменные объятия. Это, как пояснил Юра, повернувшись ко мне, была Боровая улица.
И вот, миновав шумный Лиговский проспект, машина выехала на улицу Марата и остановилась возле старинного, похожего на нарядный печатный пряник дома под вывеской «Французская обувь». Юра велел водителю остановиться, протянул ему крупную купюру и безапелляционно отказался от сдачи. Выйдя из машины, он подхватил наши чемоданы и уверенно двинулся к парадной. А я замерла у входа, не смея сделать ни единого шага вперёд.
– Ты чего? – искренне удивился Юра, обернувшись на пороге.
– Юр... ты что, предлагаешь мне остановиться у тебя? – растерялась я.
Скажу честно, в тот момент мне стало даже немного страшно.
– Ну а что тут такого? – парень беспечно пожал плечами. – У нас пять комнат, места всем хватит. Пошли!
И, совершенно бесцеремонно схватив меня за руку, он увлёк меня за собой в квартиру. С порога нас встретила его мама, Анна Михайловна – мягкая, удивительно миловидная женщина. Юра, даже не разувшись, с ходу огорошил её заявлением:
– Отныне Лиза будет жить здесь, по крайней мере, пока не поступит в институт.
– Я-то лично ничего не имею против, – растерянно проговорила Анна Михайловна, бросив тревожный взгляд в глубь длинного коридора. – Но у нас папа...
Она не успела договорить. Из темноты квартиры вышел его отец – подполковник Борис Игоревич Тихонов. Он замер у вешалки и тяжёлым, оценивающим взглядом кадрового офицера оглядел меня с ног до головы. Наступила звенящая, удушливая пауза. Наконец он сухо поздоровался, едва заметным кивком разрешил мне пройти, а самого Юру попросил тоном, не терпящим возражений:
– Выйди со мной на минуточку, сынок.
Мама Юры поспешила сгладить неловкость. Извиняюще улыбнувшись, она проводила меня в огромную светлую комнату с невероятно высокими, украшенными лепниной потолками. На непослушных ногах я подошла к кровати, тихонько присела на самый край и, боясь шелохнуться, стала напряжённо прислушиваться к доносившимся из коридора голосам. Слов было не разобрать, но общая атмосфера пугала. Громче всех кричал Юра – он яростно, до хрипоты что-то доказывал отцу, отчаянно отстаивая моё право остаться.
Мне в тот момент хотелось просто провалиться сквозь землю или бесшумно испариться из этой огромной, чужой квартиры. Я уже робко косилась на свои чемоданы, лихорадочно прикидывая, как бы незаметно проскользнуть к парадной, когда дверь с грохотом распахнулась и в комнату влетел взъерошенный товарищ.
– Мне, наверное, лучше уйти... – решительно сказала я, поднимаясь с места и перехватывая лямку сумки.
– Никуда ты не пойдёшь! – рявкнул Юра и буквально насильно усадил меня обратно на кровать. – Ты будешь жить здесь столько, сколько захочешь, поняла?
Я лишь молча кивнула, испуганно прижав к себе сумку.
Вскоре в комнату заглянула Анна Михайловна и мягко, словно ничего не произошло, пригласила нас к столу. Юра, словно конвоир и личный защитник в одном лице, крепко взял меня за руку и проводил в просторную, залитую дневным светом столовую. Там у накрытого стола уже хлопотала прислуга.
За обедом Борис Игоревич возобновил свой пристальный, тяжелый допрос. Вопросы посыпались один за другим, чеканные и точные: как зовут, из какого города, какие планы на жизнь... Атмосфера оставалась натянутой, ложки звякали о фарфор в гулкой тишине, пока очередь наконец не дошла до истории моей семьи. Узнав, что я выросла в семье военных, а мой дедушка был советским боевым асом и принимал участие в тяжелейших событиях по подавлению венгерского восстания, подполковник Тихонов резко переменился в лице. Он отложил приборы. Напряжение с его широких плеч вдруг спало, суровый взгляд старого служаки заметно потеплел. Ему не нужны были мои оценки или звания – для него было важно, что я своя, из той же касты людей, свято знающих, что такое долг и офицерская честь. На этом его допрос закончился, и я, почувствовав, как отступает сковавший меня страх, наконец-то смогла перевести дух.
До экзаменов – как моих, так и Юриных – оставалась целая неделя. Эта неделя была целиком посвящена нашей первой настоящей экскурсии по Питеру. Вот тогда-то я наконец и увидела истинную Северную Венецию с её бесконечными зеркальными каналами, живописными мостами и величественными памятниками истории. Нигде прежде я не встречала такой звенящей чистоты и строгого изящества, как в Санкт-Петербурге: казалось, все фасады были с иголочки ухожены, а гранитные набережные вычищены до блеска.
Мы загуливались допоздна. В одну из таких прогулок мы и не заметили, как стрелки часов перешагнули полночь – все мосты над Невой уже были разведены, и нам волей-неволей пришлось бродить по набережным до самого утра. Впрочем, настоящей ночи в этом удивительном городе так и не наблюдалось. Сумерки лишь слегка коснулись крыш домов и растворились в прозрачном перламутровом мареве. Это были самые белые, самые пронзительные и удивительные ночи в моей жизни. Шагая рядом с Юркой вдоль спящих дворцов, я впервые по-настоящему поняла, почему он с такой щемящей гордостью говорил о нашей Родине.
Наконец наступил день вступительных экзаменов. Когда я подошла к нужной аудитории института, у меня перехватило дыхание: столько народа я видела разве что у нас в Йонаве на Дне города. Пространство гудело. Сотни абитуриентов заполонили коридоры: кто-то судорожно повторял тексты, кто-то зубрил басни, кто-то взволнованно шептался в углах. И все они – на режиссуру! К счастью, чуть позже выяснилось, что многие штурмовали актёрский факультет. Какое же счастье, что тогда я понятия не имела, что на бесплатное отделение в том году выделили всего двенадцать мест. Знай я это – точно всё провалила бы от дикого страха.
Наконец назвали мою фамилию. Я переступила порог аудитории как в тумане. Честно говоря, я до сих пор не помню, что именно и как я читала приёмной комиссии. В голове набатом стучала одна-единственная мысль, ставшая моей внутренней опорой: «Главное – не трусь. Главное – не трусь! Не можешь говорить сама – делай это ради Юры!».
Я что-то оттараторила на одном дыхании. Но члены комиссии приняли меня, кажется, вовсе не за безупречное исполнение программы, а за абсолютную звенящую искренность. В самом конце я твёрдо заявила мастеру, что хочу стать режиссёром театра, дабы вернуть театру его истинный классический облик. Я слово в слово, с тем же горячим юношеским максимализмом повторила всё то, что доказывал мне Юра на наших прогулках у автобусной остановки. И это сработало.
Меня зачислили. Поступил и Юра – его зачислили в Михайловское артиллерийское училище. Вскоре я собрала вещи и переехала из гостеприимной квартиры подполковника Тихонова в студенческое общежитие. С этого момента взрослая жизнь закрутила нас обоих, и мы почти перестали видеться. Михайловцев неохотно отпускали в увольнения, у меня сутками шли репетиции. Мы встречались лишь по большим праздникам, а в остальное время жили ночными переписками в телефонах, когда у него объявляли отбой.
Так незаметно пролетели пять лет. Это было прекрасное, беззаботное студенческое время, лишь немного омрачённое в 2020 году внезапной мировой пандемией коронавируса. Впрочем, как ни странно, эта зараза сослужила нам добрую службу: из-за карантина институты и училища распустили по домам, и мы снова оказались рядом. Невзирая на строгие запреты и комендантские пандемийные патрули, мы тайком сбегали из дома и часами гуляли по притихшему, величественному и совершенно опустевшему Петербургу, делясь друг с другом самыми сокровенными мечтами и надеждами. Это был только наш город!
Отлично помнится мне майский день 2021 года. Перед самым своим днём рождения я умудрилась подхватить сильную простуду и лежала в комнате с высокой температурой. И вот однажды, в один из тех непогожих питерских дней, когда дождь хлестал как из ведра, а гроза ярилась порвать в клочья потемневшее небо, дверь внезапно отворилась, и вошёл Юра. Весь до нитки мокрый, он стоял на пороге моей комнаты и держал в руках огромную, благоухающую охапку – наверное, половину куста пышной махровой сирени.
Я отлично знала, из какого это фильма. Он в точности, до единого жеста скопировал поведение героя Юрия Соломина из великих «Мелодий белой ночи». Но, Боже, до чего же мне было приятно и в то же время тревожно за него! По нашему общему с Анной Михайловной настоянию этот безумный артиллерист был немедленно раздет до пояса, растёрт полотенцами, согрет и напоен горячим чаем с малиной. Слава Богу, его суворовская закалка не подвела, и он не заболел. Но тот запах мокрой майской сирени посреди питерской грозы я буду помнить и на этом свете, и на том.
Наша счастливая юношеская автономия оборвалась в переломном 2022 году.
Тот январь начался с тревожных, липких вестей: из телевизора всё чаще доносились пугающие сюжеты о стягивании войск, звучали жёсткие, рубящие воздух заявления. Напряжение росло с каждым днём. В воздухе пахло большой бедой, но поверить в реальность происходящего было невозможно. Мы с Юрой тоже гнали от себя дурные предчувствия, ведь нам казалось, что в XXI веке масштабная война между некогда братскими народами попросту немыслима. Но сентябрь неумолимо забирал последние мирные мгновения нашей юности.
Я так сильно не хотела отпускать его туда. В день прощания страх сковал меня изнутри. Я вжалась в его грудь с такой силой, что пальцы свело судорогой, и плакала навзрыд. В то жуткое мгновение моё сердце словно заглянуло в будущее – мне казалось, что я обнимаю уже остывшее, чужое тело. Предчувствуя страшную беду, я умоляла Юру остаться, отказаться, прикинуться больным, найти любой повод. Но разве мой Юра мог пойти на такое? Мальчишка-суворовец, офицер, для которого долг перед Отечеством и верность своей стране были превыше всего на свете. Он просто не умел отступать.
Юра нежно обнимал меня, целовал, казалось, каждую слезу, катившуюся из моих глаз, и умолял успокоиться. Он обещал, что это продлится всего каких-нибудь три-четыре месяца, что он будет писать каждый день и обязательно вернётся счастливым, озарённым победой.
– Только ты меня дождись, договорились? – тихо шептал он, прижимая меня к себе всё крепче.
– Да уж, конечно дождусь, куда же я денусь... – сквозь слёзы отвечала я. – Только и ты, пожалуйста, возвращайся живым.
– Я обещаю, – уверенно говорил он. – Я скоро вернусь, и мы непременно поженимся. Ты поняла? И плевать я хотел на свою карьеру.
Я плакала и смеялась одновременно, цепляясь за эти ускользающие минуты, но Борис Игоревич уже торопил его. Наши руки расплелись, и за удаляющимся Юрой захлопнулась дверь. Я ощутила, как запекло у меня в груди, а слёзы сдавили горло, ибо в тот миг я была уверена, что больше никогда его не увижу.
Мы расплакались с Анной Михайловной в голос. Казалось, весь этот огромный пятикомнатный дом на улице Марата наполнился невидимым страшным плачем всех жён и матерей, отправляющих своих мужей и сыновей на гибель.
А затем началось долгое, судорожное ожидание известий. Короткие обрывочные новости сводили с ума. Вот он прибыл в зону боевых действий, вот их подразделению удалось прорвать оборону, но вскоре пришла весть, что они попали в кольцо... А потом – Юру ранило в руку. Об этом мы узнали от его отца. Подполковник Тихонов сурово хмурился и уверял, что это вовсе не рана для офицера, а так, царапина, но мы с Анной Михайловной так не считали. Мы молили подполковника об одном: чтобы сына хотя бы временно вернули в Петербург, в госпиталь. Отец, поворчав для порядка, всё же сдался и задействовал свои связи.
Перед самым Новым годом Юра – с перевязанной рукой, похудевший, но живой – воротился домой. В тот миг, обнимая его на пороге квартиры, я твёрдо поняла, что больше никогда и никуда его от себя не отпущу. Или умру вместе с ним. И тогда я придумала один хитрый план.
Несмотря на то, что родители Юры любили меня как свою собственную дочь, Борис Игоревич давно уже мягко поговаривал, что пора бы нам наконец определиться со статусом. Но была одна огромная проблема: я на тот момент оставалась гражданкой Литвы, и женитьба на иностранке могла бы крайне скверно отозваться на военной карьере Юры. Существовал единственный способ обойти этот невидимый барьер – отказаться от литовского гражданства. Но на такой шаг я долго не могла решиться. Ведь там, в Литве, оставались мои родители, и этот разрыв навсегда усложнил бы мои поездки к ним. Видит Бог, Юра никогда не давил на меня: он даже был готов всю жизнь прожить со мной в гражданском браке. И до этой проклятой войны мы были настроены именно на это. Но разлучившись с ним, пережив этот ад ожидания, я отчётливо поняла, что отныне просто не смогу без него дышать.
Нужно было действовать. Не теряя времени, пока Юра был на фронте, я тайно навела справки, как ускорить отказ от гражданства. Оказалось, всё намного проще, чем я думала. Мой отец родился в Литве до 1991 года, мама и вовсе была белорусской, да к тому же дочерью советского военного. Всё это давало мне железное право на статус соотечественницы. По бумагам выходило, что я не просто «гражданка НАТО», а человек, мечтающий вернуться на историческую родину. Это было невероятно на руку нам с Юрой. Что же касается моих родителей... да простит меня Бог, в те дни я старалась о них не думать, ибо вся моя жизнь теперь без остатка принадлежала только Юрке.
И вот, увидев его на пороге квартиры с перевязанной рукой, моя решимость озвучить это решение увеличилась втрое. Я почти с ходу, прямо в столовой, объявила и ему, и Борису Игоревичу, что готова ради нашей любви отказаться от своего паспорта.
– Да, – говорила я, глядя прямо в Юрины прекрасные, уставшие глаза. – Да, Литва была для меня неплохой мачехой, может, даже лучшей, чем в будущем окажется родная мать Россия, кто знает... Но ради тебя, мой дорогой, я отрекусь от неё. Ибо ты и есть моя отчизна.
Похоже, эти слова пробили Юрку до самого сердца. Он молча выслушал меня, а когда я закончила, из его пальцев беззвучно выскользнул и покатился по скатерти наполненный бокал. Забыв о своей ране, он рванулся ко мне и крепко, до хруста обнял. Но тут же, вскрикнув от резкой боли в плече, вынужден был отпрянуть.
– Ты хорошо подумала о своём решении? – спросил он, бережно прижимая раненую руку к груди, но не сводя с меня сияющего взгляда.
– Конечно, – тихо проговорила я. – С тех пор, как ты ушёл, я только об этом и думала. И даже предприняла некоторые действия.
Я достала из сумки и весомо положила на стол документы отца и матери, которые во время прошлой короткой отлучки в Литву успела забрать у них под предлогом того, что бумаги якобы нужны мне для института. Борис Игоревич, медленно изучая свидетельства и по привычке закусив свою любимую трубку – занятие, которое он обожал в любое время и в любом месте, – вдруг глубоко затянулся, выпустил колечко дыма и негромко произнёс:
– А ты себе хорошую жену нашёл, Юр. Чистая жена офицера.
У Анны Михайловны на глаза тут же навернулись слёзы, она подошла и нежно приобняла меня за плечи:
– Ну так что... свадьба?
Свадьбу провели по-тихому, скромно, в самом узком кругу своих, хотя поздравления, казалось, сыпались со всех сторон. За этой короткой праздничной вспышкой, как и всегда, наступили будни, которые, впрочем, рядом с Юрой казались мне теперь настоящим бесконечным праздником. Мы снова часами гуляли по заснеженному Питеру, со смехом играли в снежки, словно маленькие дети, и на какое-то время показалось, что горе навсегда обошло наш счастливый дом стороной.
Правда, очень вскоре Юра загрустил. Его офицерская порода брала своё: он считал себя просто не вправе безмятежно веселиться, в то время как на передовой гибли его товарищи. Потом он и вовсе замкнулся, уходя в себя. Но мне в моём эгоистичном девичьем счастье это было безразлично – ведь Юрка был здесь, рядом, живой и тёплый, а большего мне от этой жизни и не требовалось.
Правда, моя радость продлилась недолго. Бюрократические проверки закончились, рана затянулась, и ровно через три месяца его снова призвали на войну. И снова в нашем пятикомнатном доме на улице Марата послышался плач, торопливые обещания обязательно вернуться, и это жуткое, удушливое ощущение того, что я больше никогда его не увижу.
Затем снова последовало мучительное, сводящее с ума ожидание вестей. С фронта доносились неприятные, пугающие известия, а вокруг, казалось, становилось всё больше плача по ушедшим мужьям и сыновьям. Ближе к ноябрю Юра и Борис Игоревич, который тоже координировал поставки на передовую, резко перестали писать. Прошла неделя, за ней две, потом потянулся бесконечный, глухой месяц звенящей тишины. Мы уже просто не знали, что с Анной Михайловной и думать.
– Может быть, они оба погибли... – однажды вечером произнесла я мысли вслух, поджимая к себе дрожащие ноги на огромном диване.
– Не смей об этом даже думать! – сжав зубы, строго оборвала меня Анна Михайловна. Глаза её лихорадочно блестели, но она держала спину. – Они вернутся, нужно просто верить. Да и вообще – держи себя в руках, как подобает жене офицера. Сколько раз я в своей жизни провожала на войну Борю, и всякое бывало: и тяжёлые ранения, и контузии, но мы со всем справились. Справимся и сейчас.
– Я больше так не могу, Анна Михайловна, я больше просто не могу! – призналась я, и слёзы наконец хлынули из глаз сплошным потоком. – Послушайте, ведь вы же врач, у вас огромный опыт и, конечно же, есть связи в ведомственных госпиталях. Помогите мне! В качестве медсестры, санитарки – да кем угодно! – попасть туда, на фронт.
– Да ты с ума сошла! – не без жалости и испуга произнесла Анна Михайловна, всплеснув руками.
– Нет, я давно это решила. Ещё тогда, когда принесла вам документы родителей и сообщила Юре о своём решении выйти за него замуж. Я знала, что как гражданку Литвы меня туда и близко не пустят, но теперь, когда я гражданка России, я имею полное право помочь и фронту, и ему. Я нужна там Юре, понимаете? Нужна!
– Юре будет намного лучше, если ты его будешь преданно дожидаться здесь, в безопасности, – покачала головой мать.
– Я погибну здесь, Анна Михайловна... Я просто погибну в этих четырёх стенах без известий. Ведь Юра теперь для меня – абсолютно всё.
Тут я окончательно разревелась, утыкаясь лицом в её колени. Анна Михайловна, сама едва сдерживая рыдания, стала нежно гладить меня по голове и утешать как могла.
– Анна Михайловна, – чуть оправившись от рыданий продолжила я. – Я должна вам кое-что сказать. Я уже год как бросила театральный институт. Подала документы на отчисление и втайне от всех перевелась в медицинское училище. Юркины уроки по химии и биологии не прошли даром. Сейчас я взяла там официальный отпуск по семейным обстоятельствам и в качестве волонтёра намерена отправиться на фронт.
Анна Михайловна онемела, растерянно глядя на меня, а я продолжала умолять её, хватая за руки:
– Я прошу вас лишь об одном: помогите мне через ваших знакомых по медицинской линии попасть в госпиталь поближе к части Юры! В конце концов, моя бабушка в Великую Отечественную войну ещё девчонкой ушла на фронт санитаркой и со всем справилась. Неужели я, женщина, у которой за плечами целый год настоящей практики, не справлюсь?
– Я не хочу тебя огорчать, моя девочка, – после долгой, тяжёлой паузы заговорила Анна Михайловна, и голос её дрогнул. – Но со времён Великой Отечественной всё слишком сильно изменилось. Сейчас тебя без диплома на пушечный выстрел не подпустят к раненым. Вместо операционных ты сутками будешь мыть полы от засохшей крови, чистить тонны картошки на пищеблоке, разгружать тяжёлые фуры с гуманитаркой и до кровавых мозолей стирать грязное бельё и бинты. А если ты надеешься услышать хоть какую-то весточку от прибывающих бойцов, то разочарую тебя: они чаще всего поступают в госпиталь без сознания или в глубочайшем шоке. Ты ничего от них не узнаешь! Так что оставайся лучше здесь, дома. А если тебе и в самом деле некуда девать свои силы, то я так и быть устрою тебя в нашу питерскую больницу. И там тебе работы дадут столько, что ты будешь замертво валиться с ног, это я тебе обещаю.
– Анна Михайловна, – я вдруг перестала плакать, голос мой обрёл непривычную, холодную твёрдость. – Вы хотите меня запугать из чистого милосердия, я это знаю. И спасибо вам за это. Но я слишком хорошо знаю, на что иду, и вам меня не отговорить.
– Но, Лиза... – попыталась было возразить она.
– Сердце мне подсказывает, что я должна ехать. И я поеду. Вопреки всему.
Крупные слёзы наконец выступили из глаз Анны Михайловны. Она порывисто привлекла меня к себе, нежно приголубила и принялась гладить по волосам, как маленькую.
– Девочка моя, – отстранив меня немного от себя и ласково заглядывая в лицо, проговорила она. – И Юра, и Боря были абсолютно правы: из тебя вышла хорошая жена. Может быть, даже лучшая из всех, кого я когда-либо знала в своей жизни... Но подумай ещё раз, хорошенько! Ведь если Юра вернётся назад и не найдёт тебя здесь – что я ему скажу?
Я отвела взгляд на тёмное питерское окно, за которым крапал мокрый снег, и тихо ответила:
– Скажите... скажите, что я уехала в Литву. Навестить своих родителей.
Больше Анна Михайловна меня не отговаривала. И я уехала в госпиталь.
Целый месяц, день за днём, в течение четырнадцати часов в сутки я выполняла тяжелейший, изнуряющий труд. Порой мне приходилось видеть такие ужасы человеческой боли, калечащих ранений и увечий, что сон бежал от меня без оглядки, а по ночам на госпитальной койке меня колотил беззвучный, удушливый озноб. Но я держалась, упрямо всматриваясь в каждое новое лицо на носилках.
И вот однажды, к самому январю, когда первый робкий снег вот-вот готов был лечь на промёрзшую, истерзанную землю, мне удалось увидеть среди тяжелораненых до боли знакомые, родные черты. Он лежал на каталке в дальнем углу коридора. Его голова была плотно, в несколько слоёв замотана бурыми бинтами, а глаза закрыты.
– Юра... – едва слышно прошептала я, не узнавая собственного сорванного голоса. – Юра...
В следующую же минуту весь мир вокруг меня поплыл и окончательно размылся от хлынувших слёз. Я изо всех сил сжала кулаки, до боли впиваясь ногтями в ладони, чтобы вконец не разреветься на весь коридор и не выдать себя.
Мои рыдания оборвал строгий сухой голос старшей медсестры:
– Волонтёр! Что вы тут делаете и как вы сюда проникли? Вам в этом секторе категорически нельзя находиться!
– Это мой муж... – сквозь слёзы ответила я, хватаясь ладонями за горящие, воспалённые от вечного недосыпа виски. – Пожалуйста... Скажите, что с ним?
– Он без сознания, – уже мягче, с глубоким вздохом ответила медсестра. – У него тяжелая контузия. Только что из операционной.
– Можно... можно я здесь останусь? Ну хоть немного? – взмолилась я, заглядывая женщине прямо в душу.
– Нет, нельзя. Вы ему здесь сейчас всё равно ничем не поможете. К тому же это строго воспрещается. Здесь закрытый военный госпиталь, а не дом свиданий. Посторонним тут не место. Уходите в свой блок.
– Но пожалуйста... Я вас очень, очень прошу! Хотя бы одну минуту...
Не знаю, что сподвигло медсестру – то ли мой взгляд, то ли мои слезы, то ли мой голос, – но в конце концов она сдалась и, воровато посмотрев по сторонам, сказала:
– Ну хорошо... Только одна минута.
Едва старшая медсестра отвернулась и отошла к посту, я ощутила, что мои ноги больше меня не держат. Колени подкосились, и я тяжело опустилась на холодный линолеум перед его каталкой. Дрожащими руками я бережно взяла его безжизненную, холодную ладонь в свою и крепко, отчаянно прижала её к губам.
В следующую минуту в тишине госпитального коридора мне послышался едва заметный шорох пересохших губ. Звук, скорее похожий на слабый вздох, чем на голос, едва различимо прошелестел:
– Пить... пить...
– Юра! – не помня себя от ворвавшейся в сердце надежды, я рывком вскочила с колен. – Юрочка!..
Он мучительно медленно приоткрыл глаза и долго, сквозь пелену, всматривался в моё лицо, точно силясь припомнить что-то важное из прошлой мирной жизни. Затем его затуманенный взгляд вдруг просветлел, в нём блеснула знакомая мальчишеская искорка, и он еле слышно, одними губами назвал моё имя:
– Ты мне снишься?..
– Нет, нет, родной мой, это я! – задыхаясь от хлынувших слёз, промолвила я, крепче сжимая его пальцы. – Я здесь, я с тобой...
В этот самый миг над госпиталем бешено, пронзительно загудели сирены воздушной тревоги. Вокруг в один миг всё пришло в движение, побежали и закричали что-то люди... А потом была вспышка. Яркая, оглушительная, опаляющая вспышка, сокрушившая весь этот земной мир с его болью, кровью и госпитальными стенами.
А затем... затем вдруг пахнуло весной. Появилась зелёная, пышная, махровая сирень, та самая, из наших питерских дождливых майских дней. И над ней раскинулось синее-синее бескрайнее небо, озарённое сиянием необычной хрустальной белизны – такого чистого света просто невозможно увидеть у нас на земле. И страх исчез. Нам больше не было больно. Мы снова летели – я и Юрка, крепко сцепив руки. Мы поднимались всё выше, туда, где нет ни президентов, ни границ, ни земных законов. Туда, где даже смерть была бессильна нас разлучить. Туда, где… Любовь.