Александр БАЖЕНОВ 
Александр БАЖЕНОВ
ОДИНОЧЕСТВА ГЛУБЬ И ВЫСЬ…
* * *
Птица счастья сломала крыло
И, уснув под развесистой клюквой,
Растворилась во сне про село,
Обернулась заглавною буквой
На странице, вещающей, как
Киноплёнкой повыцветших будней
Бытие ускользает во мрак,
Становясь до безмолвья безлюдней.
Так и ходит по мукам поэт,
Растекается мыслью по древу,
Чтоб из темени выкроить свет
Стрелкой в часиках справа налево…
* * *
«Не всякое лыко в строку», –
Сказав сам себе, отпускаю
Всё то, что сберечь не могу,
Всё то, что на сердце таскаю.
Но мысль изречённая – ложь,
В жилище, что стало гробницей
Всего, с чем бессилен я всё ж
Смириться, сразиться, проститься.
* * *
Строка устала от скитанья,
Наверняка слегка пока,
В морских глубинах созерцанья
Ладеек ваших, облака…
Куда плывёте? К изголовью
Того, кто скинул цепи все,
Оставил и ярмо воловье,
И спешку белки в колесе…
Он улыбнулся, ставши ветром,
Вернулся на круги своя,
Что мерят не квадратным метром –
Длинною песни воробья.
И ни пера ему, ни пуха –
Молчать в шуршании листвы
И, как земля, быть полным слуха,
В покое, полном синевы.
* * *
На краю уходящего дня
Мы смотрели, как солнечный шар
захлебнулся в чернилах.
Ты до неба любила меня –
Не без слёз и огня
на сугробах страниц многокрылых.
Мы читали небесное дно:
Там валов мирно пас Волопас,
или Райская Птица
Умилялась растущей луной,
Умещалась в бездонном и чистом
зрачке ясновидца.
Я хотел бы вернуться туда,
Но и это пройдёт – как сказал Соломон –
непременно,
И грядущих столетий вода
Обернётся у рта бесконечности розовой пеной.
* * *
Время кровью истекло,
Подвело под монастырь
Тех, кому не повезло
Въехать в правды горькой ширь.
Время сняло с языка
То, что я сказать хотел,
Взгляд бросая в облака,
В блёклый свет небесных тел.
Воля вольная – ничья
Электрической дугой
Развернула в три ручья
Время, ставшее рекой
Слёз, что вылились сквозь нас
В ряд холодных серых плит,
Фото в профиль и анфас,
Всё, что памятью болит…
* * *
Дойти до ручки белкой в колесе,
Поняв, каким бывал ты Дон Кихотом,
Когда беда с друзей срывала все
Скорлупы грима кровью или потом…
Дойти до ручки, но привстать с колен
И битый час искать в конце тоннеля
Хоть лучик, проступающий сквозь тлен,
В котором люди до смерти старели…
Дойти распутицей до призрачных высот
От самых несусветных околесиц,
До облаков, что весят грамм пятьсот,
Зацепленных за остроклювый месяц.
Дойти до ручки, чтобы окунуть
Её в чернила ночи безобидной,
Где с донных снов не поднимала муть
Чертей и порождения Ехидны.
Чтоб написать себя, в конце концов,
Сойти с ума, но смело выйти разом
Из всех воздушных замков и дворцов,
С реальностью столкнув мифичный разум.
* * *
Ты белой вороной,
Сгущающей краски, рисующей кровью чернил,
Цезурой, пеоном
По зимним страницам судьбы многотомной ходил.
Ты нервом покоя
И костью свободы являлся на званом пиру,
Ударной строкою
Для стада панургова, в общем-то, не ко двору.
Хоть повесть печальна,
Из кокона слова проклюнется свет естества,
Нестрашная тайна,
Сбежавшая в небо из блочных футляров Нева…
* * *
Годы-вёрсты в одну прямую,
В тонкий лёд, к тридцати срослись,
И ошуюю и одесную
Одиночества глубь и высь.
Погостить бы у Многоцветниц
И увидеть хотя бы раз
Сны, которыми спит младенец,
Но не близок потехи час.
* * *
Круглые сутки оконный квадрат –
Нет, не Малевич в нём тьму рисовал,
И символично-мультяшный закат
В нем не Ван Гог по лучам собирал.
В нём – всё, что было, и он весь – во мне,
Хоть не глотатель я сущих пустот.
Голая правда в разлитой луне –
Та, что в вине – мне тетрадь пролистнёт.
Глобуса шар голубой крутану,
Скрип его слыша – наречье осин.
Время, довольно! Признал я вину!
– Поздно, мой друг, ты остался один.
* * *
Так злых красот живые тени,
В лучах сгорая, напоследок
Садятся на скамью сирени
Во снах набоковских нимфеток,
Так «Роза мира» в розах ветра
В саду с «Цветами зла», во взоре
Слепца – открыла ночи недра,
Где свет в тоннеле – капля в море;
Так мрёт от жизни забулдыга
На Растеряевой аллее,
И гаснет в облаке гвоздика
В саду, где мы вчера сидели…
* * *
Проходит время, рушатся миры.
И мы уже не те, что были в плане
Большой и нескончаемой игры
Мальков и их съедающих пираний,
Овец и их съедающих волков,
Жучков и их съедающих пернатых,
Костров и к ним летящих мотыльков,
Тиранов и распятых…
Циничный мир, увы, не поменять,
И чей-то сын погиб на поле битвы,
И у икон его рыдает мать,
Но слышно ли кому-нибудь молитвы?
Возможно, справедливость – это миф,
А мир стоит на трупах и обломках,
Но я, не зная, где таится риф,
Плыву по размышленью о потомках:
Они обречены на жизнь в мирах,
Пропитанных жестокостью морозной,
Где снег орнаментальный – чей-то прах,
Где залит фон рябиною венозной.
* * *
В этих водах не водится отдых,
Здесь заводы растут на костях
Или корчится злоба при родах,
И на свет появляется страх.
На обломках чужих ожиданий
Здесь возводится храм-небоскрёб,
И блестят его ровные грани
На безрадужном фоне трущоб.
Запрягают здесь люд, а не лошадь,
Ловят белочек по выходным.
Здесь на ноль меня может умножить
Даже дым…
Прогуляюсь по узкоколейке
И судьбе прошепчу: «Ну и пусть…».
Или память отдам за копейки
Я тебе, одинокая грусть.
Я сойду на заросшую стёжку,
Да поближе к забвенью – впритык,
Вычитать из души понемножку
Всё, к чему безнадежно привык.
В глубину погружаемый рыбью,
Не дотронусь до птичьих высот,
Но до дна эфемерного выпью
Тот момент, что уже не течёт.
Закушу, может быть, мандарином
Переспелой в тумане зари,
Черепным накрывая кувшином
Чернозём, где цветут фонари…
Я повисну на древнем вопросе –
Антикварном фонарном крюке,
И настольного глобуса оси
Заскрипят в орбитальном витке.
* * *
Пора бы мне, столичный Цифроград,
Войти в провинциальный Букворецк,
Смотря на бутафорный звездопад
И слыша льда придуманного треск.
Параболы пара бы подравнять,
Изъяв их из своих кардиограмм,
До линии ровнейшей, словно гладь
Воды, что Мельпомены скрыла храм.
Вместить благословенный окоём
В сетчатке, не имеющей границ,
Увидеть дом
Для птиц…
И длиться то горою, то рекой
До сотворенья собственных миров,
Впадая бесконечности под кров,
Построенный Христовою рукой.
* * *
Я прохожу до рва пустырь,
где прежде был мой кров,
Где отпила рутины ширь
из молодости кровь.
Я проживаю свой квартал
от листьев до корней
Тех дней, где я мечтал, играл
в случайности верней...
Я дохожу до страшных слов,
облитых кровью строф,
Стрелой немыслимых часов,
путём чужих дворов.
В меня глядит значенье мук
из-под петли дорог,
Ведь узел их на шее туг,
и это видит Бог…
Навзрыд кричу ему: «Избавь
от всех незримых труб,
До дна сосущих жизни явь,
дотла, до синих губ!
Я был к твоим посланьям глух
и к слепкам знаков слеп,
Но ощущал себя как дух,
что заперт в тела склеп!».
* * *
Не найду архимедов рычаг,
И терпенье моё, как пузырь,
Разорвётся на тысячи «как»
Гулким эхом в безлюдную ширь.
Встану, как буриданов осел,
Перед выбором: быть или нет
Соловьиною песнею сёл
Или шумом столичных сует.
Чуешь? Пахнет грозой небосвод –
Это я всё прощаюсь с мечтой,
Что в горящую избу войдёт
И лошадку напоит водой.
Это годы скрипучую дверь
Отворяют во мне и идут
Вереницей тяжёлых потерь
В леденящее слово «забудь».