Анатолий ПОБАЧЕНКО. «ЗАСТЕНЧИВОЕ СЛОВО» АЛЕКСЕЯ МАКАРОВА. Очерк жизни и творчества

 

Анатолий ПОБАЧЕНКО

«ЗАСТЕНЧИВОЕ СЛОВО» АЛЕКСЕЯ МАКАРОВА

Очерк жизни и творчества
 

Памяти Алексея Макарова
и Виктора Лихоносова
посвящается
 

О разнице между «отцами и детьми» размышляли еще средневековые философы. А вопросом смены поколений серьёзно занялись в XIX веке. Учёные считали, что основным признаком объединения людей в поколение может быть общность ценностей и жизненного опыта. Если люди переживали большое общественное или социальное событие – войну или кризис, – это влияло на их поведение и мышление. Поколение – это совокупность людей, рождённых и живущих примерно в одно и то же время. Иногда под понятием «поколение» понимается «средний период времени, обычно составляющий от 20 до 30 лет, в течение которого дети рождаются, взрослеют, становятся взрослыми и начинают обзаводиться своими детьми. Согласно теории поколений (в основном, зарубежной), современное общество делится на пять основных групп по годам рождения: беби-бумеры (1946-1964), поколение X (1965-1980), миллениалы (1981-1996), зумеры (1997-2012) и поколение альфа (с 2013 года). Границы могут немного отличаться в разных источниках.

Моё же поколение – рождённое до войны, во время её и послевоенное время, это не «потерянное поколение». Нас объединяют важные события детства и юности: война, одинаковое отношение к родине, труду, семье, любимая музыка, фильмы, книги, детские игры, похожие шутки, крылатые фразы и слова, понятные в основном сверстникам. Одним словом – жизнь. В ней – мои современники, их счастье, радости и надежды, боли и страдания. Они живут в душе и встают перед внутренним взором – то один, то другой. В год 85-летия со дня рождения Алексея Филипповича Макарова хочется вспомнить о нём и поговорить о его творчестве.

Виктор Иванович Лихоносов (родился в 1936 году), известный русский писатель, в письмах к нему так обозначил творческие способности сибиряка Алексея Макарова, уроженца 1941 года деревеньки Ургуль, что на берегу речки Тары: «приветливый талант», «великий ургульский писатель», «ургульский помещик», «новый Александр Дюма», «певец Ургуля, Остяцка и всех окрестностей», «последний летописец» … Откуда такие определения?

Виктор Иванович, сам родом из Сибири, вспоминает:

«В бесконечно далёком 1955 году я оказался в числе студентов в Северном районе Новосибирской области на уборке урожая. Сибирская первобытная глушь запомнилась мне, и я через десять лет сочинил повесть «Чалдонки», которую напечатала московская «Литературная Россия». Возможно, в ту осень и вскрылись мои писательские раны.

Я всю жизнь как-то сказочно повторял названия деревень: Остяцк, Ургуль. И вот совершенно неожиданно весточка с крутого берега Тары пришла ко мне в виде повествования, написанного уроженцем той самой деревни Ургуль, в которой когда-то жила героиня моей повести.

Автор моложе меня на пять лет, и это значит, что он в 1955 году бегал по единственной деревенской улице, возле Тары, и на краю, где мы ночевали в длинном амбаре, я, быть может, его мельком видел. В Ургуле родился и жил талантливый мальчик. Мне так приятно было читать его воспоминания о местах, с которыми я породнился…

В великой Сибири исчезло после войны множество старинных деревень, и только заросшие поляны, леса, речки и тропы печалятся о них. Письменных следов не возникло, редко кто излагал свои житейские впечатления и вздохи на бумаге, а этнографические фольклорные записи покоятся на магнитофонных лентах в архивах.

Воспоминания Алексея Макарова – простое и необходимое свидетельство о том, что никогда не вернётся». (30.04.2014 г.) 
 

Писать Алексей Макаров начал в 28 лет, но отдавать в печать не считал нужным, думая, что надо ещё набраться писательского мастерства. Серьёзно за литературу взялся в 71 год, и то после одобрения его рассказов и дневника походов писателем Виктором Лихоносовым. Инженер-строитель по специальности взялся писать, а через три года был принят в Союз писателей России. За это время написал книги: «Тарские сказы», «Родимая глушь», «Путь на Тару», «Урман», «Река моих снов»… 

Из переписки (переданной мне Галиной Ивановной, женой Алексея Макарова) маститого писателя и начинающего прозаика становится известной глубинная связь пишущих братьев. Мы найдём в ней конкретные советы, духовную близость, дружеские пожелания, трепетную любовь к родному краю, шутку и невообразимую фантазию.

Вот некоторые выдержки из писем Виктора Ивановича Лихоносова молодому (семидесятилетнему) прозаику:

«Совет один: пишите день и ночь, набирайте высоту, сумейте ургульскую и прочую жизнь возвести в интересную историю для всех. Но такой она станет, если в основу ляжет исключительно глубокое чувство к своим деревенским знакомым. А ещё думал я, вспоминая Вас, так: надо описать прелесть самого пребывания в дивной глуши, в заброшенности, в крайней вековой близости к вечной тишине.

Все неудобства и тоска по городскому шуму – это тоже правда, но… но… есть особое – наслаждение в одиночестве деревень». (28.07. 2014 г.) 

«Видели ли Вы Волосяное озеро? Исчезает? В каком состоянии деревья? И опишите мне зимние Ургуль и Остяцк. Но не спешите, не отвлекайтесь от своих кровных дел. Я уже написал «Послесловие к «Чалдонам», осталось только выправить на машинке да что-то добавить щемящее. Всех мне как-то жалко, и печальная мелодия спускается с самих небес: это мелодия прошедшей жизни.

…Покорили и влечение скрыться в природе, небоязнь остаться наедине с глухим миром. Вы – древний человек.

…Подталкивайте своё чувство щемящим испугом, что всё вам известное, деревенское может исчезнуть навсегда, а вы последний летописец». (21.10.2014 г.)

«Не болеть! Даже если Вы нужны только для воспоминаний о деревнях Ургуль и Остяцк, то и это великая тайна земная. Господь послал вас хранить Волосяное общество и морей (явлений природы – ред.) вокруг него.

Напишите (мне лично) нечто мучительное о том, как петухи кричали на заре, как коровы уходили в стадо… И про медведей». (27.12. 2013 г.)

«Я назвал бы воспоминания так: «Родимая глушь», не родная, а именно родимая. Главу «Поговорить» выкинуть…». (30.04. 2014 г.)

Именно повесть «Родимая глушь» открыла в Алексее Макарове непреодолимую тягу передать в слове своё ощущение родины, в детстве ведь всё ярко запоминается, слышится, видится. Последовательное изображение жизни мальчика из большой семьи (он был девятым, «поскрёбыш») в далёкой деревне Ургуль давало, на первый взгляд, обычное воспоминание о сельских буднях, известных нуждах крестьянина-колхозника, жестоких условиях военного времени. Но хронология повествования жизни ребёнка, его семьи, мучительные заботы матери в поисках, как бы выжить, прокормить, одеть всех (отец, старшие братья ушли на фронт), была бы сухой, невыразительной, если бы не пронзительное слово пишущего, его погружение в таинственную неизбывность происходящего, крепкая память о случайно выпавшей в свет жизни. Давалось всё это Макарову в конце его срока пребывания на земле (ушёл из жизни в Новосибирске 19 июня 2020 года). И надо быть действительно «тонким музыкантом», чтобы передать мелодии то сожаления и печали, то неожиданно выпавшей радости.

«Через два года после окончания войны вернулся брат Иван, а отец и старший брат Василий остались там навсегда… Мы с матерью копали в огороде картошку, когда она увидела человека, идущего пешком по дороге в деревню. От нашего дома до выхода из леса было около километра, но мать почему-то забеспокоилась и стала смотреть на пешехода. Не доходя до поскотины, он повернул к берегу Конопляного озера (так его называли потому, что в нём замачивали коноплю для изготовления верёвок). Здесь ходили только те, кто жил в нашем краю деревни. Тут она вообще повела себя странно, стала похлопывать руками по бедрам и почему-то крутиться на одном месте. Вскоре мужчина в военной форме действительно подошел к огороду и перелез через наше прясло. Мать от волнения села, точнее, упала на землю».

Русский философ И.А. Ильин напоминает нам о пути обновления человека: «Стоит нам только раскрыть наше духовное око и присмотреться к жизни – и мы увидим, что каждое мгновение как бы испытывает нас, созрели ли мы для благодарности и умеем ли мы благодарить. И тот, кто выдерживает это испытание, тот оказывается человеком будущего: он призван творить новый мир и его культуру, он уже носит их в себе, он творческий человек; а тот, кто не выдерживает этого испытания, тот одержим духовною слепотою и завистью, он носит в себе разложение гибнущей культуры, он человек отживающего прошлого. Вот критерий духовности, вот закон и мера, о которых мало кто думает, но по которым необходимо различать людей».

Многое было дано Алексею Макарову свыше, и, слава Богу, он воспользовался ответным словом. В нём ощущается дыхание времени, правда жизни, простота и ясность мысли. Внутренняя жизнь семьи до крайности наполнена драматической реальностью, откровенностью детского мира, сплетением доброты и всепрощения. И кажется, что всё доброе и здоровое не проходит в душе бесследно, вместе с родимой природой остаётся жить и помогать надеяться на лучшее.

Иван Ильин в своей работе «Путь к очевидности» подчёркивает: «Дар есть зов, взывающий к доброму ответу. Дар есть луч, требующий ответного излучения. Он обращается сразу – и к сердцу, и к воле. Воля принимает решения; она желает ответить и начинает действовать; и это действие обновляет жизнь любовью и добротою». 

«…творчество берегите в себе как утешение, – советует в письме Лихоносов, – как личную жизненную молитву, как тихую мелодию в конце жизни… Избави Вас Бог гнаться за вершинами литературы… Слово «роман» берите относительно, а пишите попроще, без традиционного сюжета и всяких обычных ухищрений. Вам надо бы найти книгу Кочнева «Жизнь на большой реке». Она подтолкнёт Вас к простоте. Всё великое – в деталях». (28. 12. 2015 г.)

 И, несомненно, у «помещика» Ургуля было ещё будущее в качестве летописца строительства сибирской железной дороги. Но об этом позже. Его поколение это и моё поколение. Наше время – это сырчики и медунки, пучки и саранки, кулеш и кулага, игры в чику, бабки, в ножичек и в зоску и, конечно, любовь матери, жёсткая, безысходная, неимоверная, милосердная…

Всю бытовую тяжесть выносила она в годы войны. В коллективном хозяйстве был под контролем почти каждый шаг взрослого человека, возможности уехать из деревни практически не было; натуральное хозяйство, заботы о детях притупляли волю. Терялось у матери ощущение любви к своему дитяти, потому как тяжесть времени была невыносима, она давила постоянно измотанную работой хозяйку. Нельзя было оставлять любое поручение без внимания, всё находилось на грани жизни и смерти. Предупредить провинность ребёнка, ошибку по легкомыслию, заранее невозможно, отсюда и отчаяние, духовный срыв материнской души.

«Как-то наказала мне мать передать бригадиру котомку с продуктами для сестры. Но на беду пришёл ко мне сосед Володька Сидоров и позвал ломать ветки таволги на стрелы для лука. Он убедил меня, что мы успеем сбегать до кустов, которые находились у нас на задах, то есть за огородом. Огороды же в те времена были в половину гектара. А без них нам бы и не выжить. Ну вот, возвращаемся мы со стрелами, а бригадир на ходке уже проехал. Я увидел только его спину и сколько ни кричал, он даже не повернул головы.

Пришла мать с фермы, чтобы накормить меня обедом, а котомка с продуктами дома. Вот тут-то и началось – била она меня всем, что подвернётся под руку, а на финал повалила на землю, схватила топор и говорит:

– Отрублю тебе голову!

Взмахнула и ударила топором. Я от страха зажмурился. Лезвие топора врезалось в землю рядом с горлом, а топорище прижало мою шею к земле. Она, конечно, хотела меня просто напугать. Но я-то думал – всё, кончились мои мучения с голодом, да и осознать происшедшее не успел, так это быстро произошло. Но, прочувствовав случившееся, я описался и, встав с земли, пошёл в огород, где спрятался в зарослях конопли, а уж потом дал волю своему горю. После этого у меня долго самопроизвольно дергались мышцы. Сейчас я не осуждаю мать и всё простил, так как доставалось ей с кучей детей без мужа «по самое не хочу». При матери было нас три брата и сестра – все ещё несовершеннолетние.

Вообще-то моя мать была вспыльчивая, но отходила быстро. Когда она била меня всем, что подвернётся под руку, то сестра, если была дома, подставляла руку или свою спину. Она мне кричала:

– Убегай! Мать отойдёт, тогда вернёшься.

Я же говорил:

– Не побегу, я не виноват.

Забегая вперед, расскажу, как мать меня хотела ударить сковородником, когда мне уже было около четырнадцати лет. За что – и сам не помню, возможно, из-за плохого настроения. Я перехватил сковородник, отнял его и посадил мать на лавку.

– Всё, мама, хватит махать сковородником.

Она заплакала и сказала:

– Вот и последний сын вырос, и некого ударить». 

«Иногда нам колхоз выдавал немного муки – столько, что я, заморыш, приносил её на себе. Какой же вкусный хлеб пекла мать! Она за сутки до выпечки замешивала тесто на опаре и выдерживала, чтобы оно доспело. Ни в коем случае нельзя проквасить тесто. Русская печка протапливалась, угли сметались в загнетку, а под печи (нижняя пустотная часть – ред.) подметался от золы. Летом мать круглые булки пекла в печке на капустных листьях, а зимой просто сметала золу. Когда хлеб выпекался, то она вынимала его и складывала на специальную доску, сбрызгивала водой и закрывала полотенцем, чтобы доспел. Просыпался я утром от запаха свежего хлеба, даже голова кружилась. Или начинала мать печь блины в русской печке, а я спал на ней, тёплой, всю ночь. Проснусь от запаха блинов и скажу:

– Мама, кинь мне блин.

Она заворачивала его конвертом и обмакивала в топлёное масло, если оно было, – до чего же вкусно! Кажется, ничего вкуснее не было. Я ел блин, не слезая с печки, и жмурился от удовольствия. Иногда хотелось пирогов, но вот незадача: с чем их делать? Мука иногда всё-таки была, но зимой начинку для пирогов делать не из чего. Летом же для начинки есть яйца и зелень. Мать пыталась чем-нибудь побаловать нас, вот и пекла пироги.

Поставит на стол и объявит:

– Пироги с молитвой.

Она просто посыпала солью внутреннюю часть пирогов и читала благодарственную молитву. Это была благодарность Богу за то, что сегодня у нас хотя бы есть мука». 

«Невозможно обойти молчанием способность матери лечить детей. К ней часто приносили (это типично было, как и для моей матери Клавдии Игнатьевны в Казанцево) плачущих грудничков, хотя фельдшерский медпункт находился в Остяцке. А фельдшером там работала мамина сноха, жена Матвея. Почему приносили маленьких детей к матери, а не к фельдшеру, я не знаю. Видимо, ещё была большая вера в «сглаз».

Мать брала из загнетки уголь и клала в кружечку со святой водой, шептала молитву и, если ничего не чувствовала, говорила:

– Не моя больная, несите к фершалу.

Но если во время молитвы мать начинала зевать, то давала ребенку испить ложечку святой воды с плавающим угольком и опрыскивала ему лицо. (Тыкали ножки ребёнка в цело русской печки, приговаривая молитву.) Удивительное дело – дети быстро переставали плакать. Я не раз был тому свидетелем. Платы же никакой не брала и даже слышать об этом не хотела. Только говорила:

– Грех, Бог заберёт дар обратно».

«Самая любимая игра – в шарик верхачка. Шарик вырезался из корня берёзы и пропитывался дёгтем. Смысл игры в том, чтобы попасть шаровкой (битой) по подброшенному вверх шарику. Дети, да и взрослые, делились на две команды, неограниченно по численности – сколько наберётся. Одна команда голила в поле, а вторая била по шарику». 

Чаще всего игра проводилась ранней весной на оттаявшей поляне. Так, ещё на чёрном, не прогретом солнцем клочке земли росло и мужало наше поколение.

Виктор Иванович Лихоносов, в шутку и всерьёз вспоминая о новосибирских писателях, бегло, но точно говорит в письмах об особенности творчества «певца Ургуля и Остяцка». 

«Передайте привет Юрию Михайловичу Ключникову (я у него как-то ночевал) и А.Горшенину (знаю заочно).

Капусту Вашу готов закупить сколько угодно. Открою фирму и начну всю торговлю перевёртывать: овощи и фрукты возить на Кубань не из Израиля, Турции и Египта, а наоборот… Фирму назовём «Ургуль». (29.09. 2014 г.)

«…налил в рюмочку хрустальной жидкости, а тоненьких бугорчатых огурчиков поэта Ключникова в тарелочке нет. Нет и грибочков господина Макарова. Нет и маслянистой капустки какой-нибудь толстенькой хозяюшки. Не скажет красивого тоста сузунский купец Щукин. Буду пить в одиночестве. Да вдруг раздумаю: налью в бочковый бокал зелёного чая, откушу от большого комка частичку сахара и скажу: «Хорошо господину Макарову! Он сейчас намажет сметаной горячий пирожок с картошкой, разляжется на диване и с удовольствием начнёт перечитывать очередную главу о любви, написанную им ночью. А нам каково? Мы не спим, охраняем рубежи своей дряхлой литературы, перебираем врагов и точим ножи».

«Когда мы на своих телегах въедем в Новосибирск, сверху по Красному проспекту будет снижаться на роскошном джипе депутат Законодательного областного собрания (по Ургульскому округу) Алексей Филиппович Макаров. Мы столкнёмся, и он закричит: «Вы кто такие?».

Мы не ответим. Мы тихо заплачем от радости. Это ведь наш ургульский парнишка выбился в писатели и даже попал в депутаты. А М.Щукин всё ещё сидит в журнале «Сибирские огни». Не те, видать, произносил тосты.

К сему В.Л. Простите за галиматью». (30.03.2016 г.) 

«Ургульские страдания» начал читать вчера перед сном. Легко осилил 10 страниц. Восторгался описанием забытой жизни. Господь Бог и речка Тара дали Вам литературный талант. Пишите легко, быстро, память отличная – детали хватаете как птица насекомых (на лету). Ургульцы со временем поставят Вам памятник и благодаря ему сохранится деревня: стоять возле Волосяного озера в бронзовом одиночестве Вы не сможете, Вас будут жалеть, снова поселятся, срубят дома и заведут молочную ферму. Жизнь продолжится».

«…Вам Литинститут не нужен, Вы как деревце – растёте сами». (14.04.2016 г.)

«Повесть Ваша приятна, проста, читается легко и построена она как  х р о н и к а  чьей-то личной жизни, а в хронике свои законы, своя дымовая завеса, её пока маловато, не хватает какой-то щемящей ноты. Усилить бы звучание самого давнишнего времени – послевоенного, неприхотливого, но ещё тесного в дальних углах. Автор сам должен нащупать самый верный мотив…

…В каждую главу просунуть такую детальку, которая покроет сухой текст каплями дождя. Учить мне тяжело». (16.05.2016 г.)

«Если добавится к каждому случаю особый распев, если на всё другое опустится прощальный мотив (всё-таки деревни исчезают, люди расстаются), то успех будет велик. Ну, и типы, типы сибирские пора утверждать. «Образы» – это слишком растяжимо». (01. 11.2017 г.)

«Мотивы интереса к истории могут быть разные. Один из них – сожаление, печаль… Нужно быть тонким музыкантом, чтобы пронизать мелодией перемену жизни. ИСТОРИЯ требует ещё больше тонкости. (27.03.2015 г.)

«Просыпайтесь, как Толстой, ночью, ищите выключатель, записывайте редкую строчку и ложитесь досыпать. Без тетрадки никуда не ходите. Все лучшее у писателя рождается в нечаянные мгновения, а мы эти сцепления тонких слов и положений не ловим и пишем потом не столь точно». (10.08.2015 г.)

«Рассказ Толстого «Тихон и Маланья» – хороший учебник для всякого, кто хочет обострить своё творческое зрение и уловить самые типичные и живые черты текущей жизни, народных типов, кто хотел бы, но не может выкопать из своей души то, что она не раз чувствовала и переживала…

(Не без причины привожу эти «сцепления» в некоторых отрывках из рассказа Льва Николаевича:

«Тихон, не дослушав её, вынул узелок из передка, вошел в избу, поклонился образам и, через сени пройдя, отворил ворота. Он заткнул рукавицы и кнут за пояс, припер ворота, чтоб не зацепить, провел под уздцы пристяжных, скинул петли постромок, захлестнул, развозжал, рассупонил, вывел, нигде не стукнул, не дернул и, как только бросал одно, так, не торопясь, но ни секунды не медля, брался за другое. Ничто не цеплялось, не валилось, не соскакивало у него под руками, а все спорилось и ладилось, точно все было намаслено».

«А Маланька шла точно так же, как и другие бабы, ни наряднее, ни чуднее, ни веселее других. На ней была панева клетчатая, обшитая золотым галуном, белая, шитая красным рубаха, гарусная занавеска, красный платок шелковый на голове и новые коты на шерстяных чулках… Так же, как и другие, она шла, плавно и крепко ступая с ноги на ногу, помахивая руками, подрагивая грудью и поглядывая по сторонам своими бойкими глазами»).

«Я неслучайно сообщаю это именно Вам, бывшему ургульскому мальчику с талантливым восприятием всего живого, с даром доставшегося от матери рассказчика, жившего в таком узком тесном сельском закутке, что ухо и зрение поневоле втягивали в сознание и память всё – всё-всё, и показавшего способность воскрешать пережитое… Талант из простонародья в художественном творчестве обязательно нуждается в утончении, и надо поучительные проникающие книги выбирать как женщину – чутьём».

«Об Ургуле Вы можете писать бесконечно. Даже раз и два о том же самом. Всё зависит от угла зрения (чаще всего, душевного). Когда-нибудь Вы так литературно взматереете, что о своих соседках Оньке и Клавке, мелькавших в ваши дни, напишете с такими подробностями (прежде всего, зрительными), с такими лирическими отступлениями и водяными следами Волосяного озера, что люди скажут: «Какую ерунду про нас придумал этот студент Лихоносов, даже амбара у дороги не изобразил. А вот наш Мака-а-аров – это да, это, как говорится, ……….., это на века, это ежлив деревня Ургуль исчезнет, то у Макарова в книге она будет и в 23-м и 24-м веках. Давайте выпьем за него. Ему, говорят, уже 90-й пошёл. Но на медведя ходит ещё. Ну, заболтался». (04.02. 2015 г.)

Настройкой для дальнейшего творчества, предлагает писатель из Краснодара, могут стать рассказ Л.Н. Толстого «Тихон и Маланья», книга В.Солоухина «Владимирские проселки», два тома С.В. Максимова «Сибирь и каторга», книга С.Т. Аксакова «Семейная хроника».

В одном из писем Алексей Филиппович осознаёт свою ответственность перед литературой и своим нравственным выбором:

«Вы правы, Виктор Иванович! Перечитал ещё раз рассказ и вижу себя пигмеем против него… Письмо Ваше поразило меня непосредственностью изложения. Вы не боитесь применять бранное выражение – в деревне же всегда не очень-то следили за выражениями. Я применил в новом романе присказку «тпру кобыла – ссы кума», так наш руководитель литобъединения «Молодость» Е.Ф. Мартышев посоветовал убрать её. Ну, как убрать, когда партизаны после боя с карателями снимают с себя возбуждение от схватки и пережитой опасности?». (04.02.1915 г.)

В 2017 году Алексей Макаров, поздравляя писателя с 80-летием со дня рождения в журнале «Сибирский Парнас» вспоминает своего наставника: 

«Люблю его не только за проникновенное письмо, а и за душевную теплоту к людям, его работу с начинающими писателями и удивляюсь его терпимости и любви к молодым, пробующим своё перо, талантам. Он никогда не правит написанное тобой произведение, но скажет: «Раскрой эту тему шире и добавь прямой крестьянской речи, и оживи повествование». Вот строки из его письма ко мне с пожеланиями: «Дневник Ваш меня покорил, написано хорошо, просто, одним дыханием. Так же тихо, ненатужливо вспоминайте Ургуль, Остяцк, соседей, парней и девчат».
 

Родился Алексей Филиппович Макаров 12 января 1941 года в деревне Ургуль Северного района Новосибирской области. С десяти лет работал в колхозе наравне со взрослыми, по 12-14 часов в сутки без выходных. «Друзья моего детства пошли работать в колхоз рано, так как бросили учиться после окончания седьмого класса, а некоторые и после начальной школы. И мне во время летних каникул приходилось работать в колхозе. При этом моего согласия и не спрашивали. Мать говорила:

– Хватит учиться – и так грамотный. Иди работай в колхозе».

«Перспектива работать скотником, по уши в коровьем дерьме, кому понравится? Ненамного лучше работа тракториста с постоянным мазутом на теле и одежде. Может быть, потому-то я и пошёл учиться за двадцать километров в среднюю школу? А может, желание знаний? Этого я и сам не помню».

Учение давалось ему без особых усилий: достаточно было прослушать учителя, и он запоминал урок. Учился легко – играючи. Время для приготовления домашних заданий использовал на чтение книг или походы в лес с ружьём или без него.

Работа в колхозе продолжалась всегда, прерывалась только на учёбу. В начальной школе учился в своей деревне, а с 5-го класса по 7-й – в соседней, в двух километрах. В 8-й класс пришлось идти уже за 20 километров.

«Где-то с четырёхлетнего возраста мы начинали постигать красоту окружающей нас природы. Весной первой цвела верба, за ней медуница покрывала поляны синими цветами. В это время самым любимым напитком был берёзовый сок. Выбирались берёзы, где он был сладким. Искать такую берёзу надо на высоком берегу Тары. А уж когда закипала черёмуха белым цветом, то всем становилось радостно. Её аромат окутывал тебя со всех сторон, а пчёлы гудели, перелетая с цветка на цветок. Позднее на лугах мы копали луковицы саранок, а у них такие красивые цветы. Это же одна из лилий. Кругом росли венерины башмачки, ромашки и васильки. Меня с детства завораживало разнообразие растительного мира. И я думал: «Откуда это чудо взялось?».

«Я смотрел на птиц, живущих весело и сытно, и мне так захотелось летать, как они. Вот и задумал я улететь на ковре-самолете в страну, где вдоволь хлеба. Недолго думая, я собрал обломки жердей и уложил их на земле по форме самолета. Потом сел на него и мысленно попросил свой аппарат унести меня в хлебный край, но ничего не произошло. А в нём было столько моих надежд на сытный обед с хлебом. Как же я был обижен на свой самолет, я раскидал его по двору, а потом плакал, притулившись на завалинку. Так пропала моя вера в сказочные ковры-самолеты.

Помню, как сидел дома один. От голода даже на улицу не хотелось выходить, поиграть со сверстниками – всё время тянуло в сон. В шкафчике не было даже самой маленькой корочки хлеба. С культстана вечером пришла сестра, зная, что мать будет на ферме, а я голодный, и дома, как всегда, из съестного ничего нет. Мария побежала на луга и принесла пучек, заварила кипятком, а посолить нечем. Так я наелся супа из травы без соли и хлеба».

«Каждую весну ждали, по крайней мере я, первого звука кукушки. В какое ухо она закукует, такой и будет год. Если услышишь её правым ухом, то будет удачный год, если левым – быть беде, а в лоб – к смерти. С её появлением лес казался ожившим от зимней спячки. Следом за сходом снега поднималась вода, а в логах начинала цвести верба. Её крупные жёлтые соцветия издавали неповторимый запах, а пчёлы и шмели гудели над ней. Мы доставали палочки соцветий и высасывали сладкий нектар».

«Любовь к берёзе никого не удивит: она, как невеста, всегда в наряде. Мы с большим удовольствием пили её сок. Из него варили квас, и не было лучшего напитка. Он получался такой ядрёный, что не выпьешь даже стакан без отдыха. Ни один сибиряк не пойдёт в баню без берёзового веника. Только осину почему-то не любят. Возможно, за то, что на осине повесился Иуда, но это не так – в Израиле нет осины. Может быть, за то, что осиновым колом можно убить вампира. Всё это предания, и где правда, а где выдумка – каждый решает сам. Только я не представляю Сибирь без осины. Из чего рубят бани в сибирском урмане и почему? Ну, конечно, в деревнях бани рубили из осины. Дерево мягкое в обработке, и в нём нет смолы, как в сосне. Попробуйте сосновую баню. В жару выделение смолы заставит вас быстро из неё выскочить. У нас говорили: «Дух тяжёлый».

«С восьмого класса я учился в Биазинской средней школе. Еженедельно в дождь и в мороз до пятидесяти градусов мы проходили пешком двадцать километров. В конце недели, закончив занятия, мы скорее уходили домой, даже не перекусив, чтобы забрать продукты на следующую неделю. Ходили пешком в Биазинскую школу пять учеников – трое из Остяцка и двое из Ургуля. Наш одноклассник Виктор Тихомиров стал писателем и живет в Москве. У него и в школе были способности к литературе. В котомках несли картошку, сало, хлеб и немного мяса, если оно ещё было».

В 1959 году Алексей Макаров окончил Биазинскую среднюю школу. В 1961 году поступил в Новосибирский институт инженеров железнодорожного транспорта, где проучился три года. По материальным причинам переехал к брату в Хабаровск и там, в 1968 году, окончил родственный Новосибирскому институт инженеров железнодорожного транспорта (ХабИИЖТ) по специальности «инженер-строитель промышленно-гражданского строительства».

Издавался в журналах: «Сибирские огни» (Новосибирск), «Родная Кубань» (Краснодар), «Сафари» (Москва), «Сибирский Парнас» (Новосибирск).

Повести и рассказы, вошедшие в книги, – разные по темам и месту действия, но единые по любви к людям, труду и сибирской природе. Автор приглашает читателей, как своих добрых друзей, в гости к себе на родину, знакомит с земляками, делится своими переживаниями. Главная тема – любимая сторонка. В его произведениях отражена судьба хорошо ему знакомого родного края и его людей и, в какой-то мере, его собственная. Герои многих его произведений родились и росли в деревне.

«Деревня Ургуль из пятидесяти дворов расположилась среди болот Васюганья по берегу таёжной речки Тары. Выезжая из леса, взглядом охватываешь её всю разом. На первом плане по берегу Конопляного озера – ферма и старые колхозные амбары. Встречает же тебя поскотина с расшатанными воротами. Первое впечатление от деревни таково, как будто избы вросли в землю. Местами между ними прогалы, а это означает, что дом снесли и на его месте никто не построился».

«Земля, пригодная для земледелия, лежит вдоль берегов Тары полосой в два-три километра и только по малым речкам уходит в глубь урмана. Урман для пешей ходьбы неудобен, так как гривы с лесом перемежаются болотами. Гривой у нас называют относительно сухие участки среди болота, поросшие осинником. Зимой, когда снег прикроет кочки и валежник, можно ходить на лыжах, не спотыкаясь на каждом шагу. Кажется, ну за что любить такие места, ведь есть же на свете более красивая и удобная для жизни земля? Но вот что удивительно – чем старше становишься, тем чаще вспоминаешь свою родимую глушь».

«Я прожил в своей деревне до восемнадцати лет, пока не окончил среднюю школу, и дальше райцентра не выезжал. Село Северное расположено на том же болоте, только оно немного больше наших деревень. В райцентр жители посёлков ходили пешком за тридцать, пятьдесят и более километров.

Настоящих дорог в то время не было. Грузовая машина в колхозе одна, да и проехать по такой дороге она могла редко. Тракт от Биазы до Северного проложен через болото, и любой дождь делал его непроезжим. Представляю, каково было моему брату учиться в Северном за пятьдесят километров, а проходил он это расстояние пешком за день».

«С его помощью и я научился читать до школы. Мне покупали дешёвые книжки, это были сказки: «Конёк-Горбунок», «Серая Шейка», «Аленький цветочек» и даже «Руслан и Людмила». Мать была безграмотной женщиной, и откуда у нас был бюст Пушкина каслинского литья, я понять не могу. Пожалуй, мы были единственной семьей в деревне, где покупали книжки. Мать знала много сказок и разных историй из дореволюционной жизни, а как она интересно рассказывала их! Стоило матери начать рассказывать сказку, как я садился рядом и слушал, раскрыв рот. Николай тоже вспоминал о подобном. В Остяцке была изба-читальня, но по малости лет я туда не ходил».

«Многие мои сверстники умерли, а кто помоложе – перебрались в другие места. Из одиннадцати деревень сельсовета остались только Остяцк и Ургуль. Когда вспоминаю свою деревню, всегда встаёт ком в горле, а в глазах появляются слёзы. Чаще всего помнится что-нибудь доброе и приятное: как в десять лет принёс домой первого глухаря или добыл много рыбы, как мы часами купались в Волосяном озере или грелись в песке на Таре. Да мало ли чего было приятного в нашей ребячьей жизни! Мы умели радоваться малому. Так я и не забываю свою родимую глухую деревню.

Вот за что любят родину? А как женщину – не «за что», а вопреки. А может быть, за первую любовь к Томке Лавровой? Понравилась она мне ещё в начальной школе, и своё чувство я носил в себе до отъезда в город. Сказал Тамаре о своей любви на пятом десятке лет, когда поздно было что-либо менять в жизни. Я страдал по ней втайне, но стеснялся сказать. У неё были большие тёмные глаза и осиная талия. К тому же, она старше меня года на три, а девочки взрослеют раньше, чем мальчики. Ко времени, когда я сказал ей о бывшей любви, у меня была уже семья и любимая жена.

Очень жаль, что родная деревня умирает. Умирает речка Тара, с которой связано столько воспоминаний. Воды стало больше, чем раньше, но по берегам нет чистого песка, нет родников с чистой холодной водой, нет в заводях речки жёлтых кувшинчиков, белых водяных лилий и пузырчатки-огуречиков. На перекатах в воде развеваются нити водорослей, и кажется, что это волосы русалки.

В молодости я видел до сотни глухарей за один день, а сейчас проехал от райцентра до своей деревни и не увидел ни глухаря, ни косача. Да что там косача – даже вороны не было.

Урман превратился в пустыню. Немалую долю внесла в это нефтеразведка с её гусеничными вездеходами и жадными браконьерами. Брат рассказывал, как нефтяники били зверя с танкеток и вертолётов. Перестав бояться крови, горячей и живой, хоть и звериной, мы сами незаметно переступаем черту, где заканчивается человек. Философия «после нас хоть потоп» страшна своей сутью, она приводит человека к убийству уже себе подобных. Даже зверь не убивает своих сородичей.

Истребление посредством ружей и карабинов завершила химия, применяемая на полях. Да попутный газ от добычи нефти в верховьях Тары выгнал из урмана всё живое. Местный охотник говорил мне, что не стало ни косачей, ни рябчиков, ни куропаток, а след забредшего лося редок, как след человека в Заполярье.

Тоска по ушедшему времени так же реальна, как наша современная жизнь. Почему я не хочу, чтобы молодежь уезжала жить в город? Как сделать так, чтобы и в деревне было интересно жить? Телевизоры и компьютеры добрались до самых глухих деревень. Всё дело в наличии работы и достойной платы за неё. В Европе каждому фермеру государство выплачивает дотацию за каждую тонну выращенной продукции. А почему у нас этого нет?».
 

Алексею Макарову посчастливилось увидеть много красивых мест. Он побывал на Алтае, в Крыму, Прибалтике, на Урале и на Дальнем Востоке, где охотился и даже искал корень женьшеня в уссурийской тайге, но никогда не забывал свою малую родину. При каждом удобном случае приезжал в Ургуль, а там его встречали добрые и гостеприимные люди, знакомые с детства. Первое, что он делает при посещении родных мест – идёт на Волосяное озеро и омут Остяцкий Взвоз, а ещё – на кладбище. Там лежат бабушка Маримьяна и дед Павел Алексеевич. Перед смертью старший брат Иван высадил в родных лесах и на кладбище большое количество саженцев кедра. Они прижились и теперь уже выросли.

«Народ здесь живёт гостеприимный и отзывчивый – никогда путника не отпустят, не накормив тем, что сами имеют. Трудно перечислить всех добрых людей нашей деревни».

А мнения многих писателей о творчестве Алексея Макарове сегодня весьма замечательны и полезны.

Юрий Михайлович Ключников, выдающийся поэт, переводчик, известен не только своим богатейшим творчеством, но и тем, что всегда поддерживал добрым словом новых писателей из области. Вот, например, его слова о творчестве Алексея Макарова: «О русских и советских подвигах написано немало. Об этом – величайшем – только вторая книга. Первую – о строительстве железнодорожной транссибирской магистрали написал и опубликовал в журнале «Наш современник» замечательный классик советского периода русской литературы Валентин Григорьевич Распутин в самом начале XXI века. И вот – вторая. Она принадлежит перу литератора из Новосибирска – Алексею Филипповичу Макарову. Признаюсь, начал читать роман Макарова с некоторым скептицизмом – язык показался книжным, сильно уступающим первой повести «Родимая глушь», за которую Макарова приняли в Союз писателей России. Но чем дальше вчитывался в «… до станции Обь», тем больше убеждался в ошибочности первоначального впечатления. Да, язык носит некоторый налёт книжности, но это именно та речь, на которой говорила русская интеллигенция начала ХХ века. Кстати сказать, в 1989 году мне приходилось встречаться с С.Н. Рерихом (он покинул родину в 1918-м) и могу подтвердить – Святослав Николаевич говорил на языке, напоминающем повесть Макарова. В ней несколько языковых пластов. Кроме «интеллигентного», – язык купечества, «чалдонский», жаргон татар, других «инородцев», как выражались в ту пору. Одним словом, А.Ф. Макаров великолепно воссоздал не только языковую, но и всю атмосферу великого строительства.

Сейчас много спорят о личности последнего русского царя Николая II. Считаю самым лучшим аргументом в его пользу – полное завершение в короткие сроки транссибирской стройки, начатой при Александре III.

Возвращаясь к роману А.Ф. Макарова, хочу отметить вторую неожиданность для себя – строительство сибирской ж/д было первым великим примером интернационального сотрудничества в новейшей истории. Алексей Филиппович открыл для меня факт соборности на строительстве русских, украинцев, поляков, татар, даже итальянцев в Новосибирске (тогда в деревне Кривощёкове). Да, здесь работала по найму группа итальянских рабочих числом более ста сорока человек. Особенно (наряду с русскими, конечно) отличились поляки. С лёгкой, а может быть «тяжёлой» руки Ф.М. Достоевского о людях этой национальности пошла слава, как о чрезвычайно заносчивых и амбициозных особах. Писатель из Новосибирска не то чтобы опроверг мирового классика, но дополнил его, показав польских рабочих и инженеров, работавших на строительстве, с лучшей стороны. Понятное дело, здесь очень хорошо платили за работу. Но Алексей Макаров дал образы польских инженеров-подвижников, трудившихся, что говорится, «не за страх, а за совесть».

Макаров коренной сибиряк, уроженец самой северной новосибирской деревни Ургуль, написал также несколько лет назад маленькую повесть «Родимая глушь». Повесть – о труде сибиряков в годы Великой Отечественной войны. Считаю её наряду с романом П.П. Дедова «Светозары» русско-советской классикой того периода. И я не одинок в своём мнении. Весьма высоко оценил «Родимую глушь» (даже дал ей название) В.И. Лихоносов». 

Ещё один отзыв Ю.М. Ключникова (2016 г.): «Алексей Макаров. «Река моих снов»». «И моих – тоже. Сны Макарова сопровождает река под названием Тара, что по-татарски означает «узкая». А на санскрите – это женское имя Бога. Меня с 1942 года сопровождает Иня. Сначала в Ленинске-Кузнецке, потом в сёлах, где я работал после окончания университета; с 1960 года – в Новосибирске, где на этой речке стоит моя дача. Иня – тоже восточное название, а нём явно проступают китайские слова «инь» и «ян», что означает «мужское»-«женское», также восходящее к Божественному присутствию двух начал в природе. Пишу об этих наших совпадениях, потому что очень многое в прозе А.Ф. Макарова мне близко по теме и духу.

Что же так дорого в сборнике прозы, где три повести и один рассказ? Я прочёл целиком этот последний, он озаглавлен «Дорога домой», также половину повести «Ургульские страдания». Проза Алексея Филипповича сияет красками неяркими, но свежими; дышит запахами несильными, но безыскусными; звенит звуками неожиданными и точными. Вот пример: «Песня жаворонка невольно заставила вспомнить двоюродную сестру с её замечательным голосом. До сих пор слышу, как она пела со сцены «Соловушка, чох-чох…».

Двадцать страниц бессюжетного рассказа заполнены описанием, как автор такое же количество километров идёт в родную северную деревню пешком по весенней распутице. На дороге и вокруг ни души, только деревья, птицы, зверьки и воспоминания… И ни на минуту не мог оторваться от чтения, оно завораживало.

Вспоминаю своё первое впечатление от безымянной рукописи Алексея Макарова, где он описывает деревенский север Новосибирской области времён Великой Отечественной войны и первых послевоенных лет. С точки зрения западного обывателя, эти описания – ад, но у Макарова они напоминают рай, столько в них сердечного тепла. Впоследствии один из лучших прозаиков эпохи «советского застоя» и наш общий, ныне здравствующий знакомый Виктор Иванович Лихоносов дал воспоминаниям А.Ф. Макарова такое название «Родимая глушь». Опубликовал в редактируемом им журнале «Родная Кубань».

В заключение скажу, что Алексею Филипповичу 75 лет, из них десять лет он болен, прошёл через множество операций. И никто из его знакомых никогда не слышал от него ни слова горечи по адресу прошлого в сравнении с настоящим или страха перед будущим. Наоборот… Впрочем, лучше самого писателя не скажешь. Цитирую: «Хочется ему вернуться в деревню своего детства, в свой дом, где родился и вырос… А кем бы вернуться? Что, если скворцом?.. Сидит скворец и поёт песню радости: он вернулся домой, преодолев тысячи километров… А что, если берёзой? Да ещё на берегу Тары? Смотрел бы с высоты берега на текущую воду, и никто бы не догадывался о моих чувствах…».

Если сейчас он не может вернуться на постоянное местожительство в Ургуль, то пусть это будет в той жизни, которая после смерти. Индусы верят в реинкарнацию…

Верят и некоторые из нас.

Но всех, конечно, в будущих индусов не переделаешь. Тем более, никогда не превратишь настоящего русского в нынешнего немца или американца».

Из письма А.Ф. Макарова В.И. Лихоносову от 17 ноября 2016 года:

«…продолжаю читать и работать. Читаю И. Бунина, и у меня иногда возникают мысли: «А не написать ли о том-то или этом в одной из повестей «Реки моих снов». Так всё добавляется – то пара предложений, а то и абзацев.

В основном, работаю над новой исторической вещью – строительством Великого Сибирского пути от Барабинска до правого берега Оби, т.е. мостом. Материал интересен, собираюсь посетить музей желез. дороги и музей города, а ещё договорился с музеем Колывани. Там работает научным сотрудником бывший знакомый из Томского архива, надеюсь установить связи в Томске».

В 2018 году был опубликован новый роман «…до станции Обь».

«…Строительство Транссибирской железнодорожной магистрали назрело давно, и Александр III даёт задание начать изыскания».

«Цесаревичу долго не спалось, и он прочитал именной рескрипт, гласивший, что «…в честь посещения Сибири Любезнейшим Сыном нашим, желая явить милость нашу лицам, отбывающим наказание, снизить срок вдвое…».

Главное же было во втором рескрипте:

«Ваше Императорское Высочество, повелеваю ныне приступить к постройке сплошной через всю Сибирь железной дороги, имеющей соединить большие дары природы Сибирских областей с сетью внутренних рельсовых сообщений. Я поручаю Вам объявить таковую мою волю по вступлению вновь на русскую землю, после обозрения иностранных стран Востока. Вместе с тем возлагаю на Вас совершение во Владивостоке закладки разрешённого к строительству на счёт казны и непосредственно распоряжением правительства Уссурийского участка великого Сибирского рельсового пути…». 

«И ещё одно приятное известие: папенька назначил его шефом первого стрелкового батальона, что почётно».

«В воскресный день 12 мая Его Императорское Высочество под гром салюта сошёл на берег. На адмиральской пристани был выстроен караул 1-го Восточно-Сибирского линейного Его Высочества Великого Князя Николая Александровича батальона. Высокого гостя встречали весь генералитет и представители города. Городской голова на серебряном блюде поднёс хлеб-соль:

– Ваше Императорское Высочество, население Владивостока, как и вся Сибирь, исполнено невыразимой радостью, ожидая Наследника Русского Престола, впервые посещающего здешние далёкие окраины. Город ещё не обустроен. Но население его богато твёрдою верою во Всемогущего Бога, безграничною любовью и непоколебимою преданностью своему Монарху и Его Августейшему Дому – богато именно тем, что издревле составляет оплот величия и могущества нашей родины. Добро пожаловать, Ваше Императорское Высочество!

Цесаревич выступил с ответным обращением к народу Владивостока и объявил рескрипт императора Александра III о снижении срока наказания для каторжан. Приняв хлеб-соль, Николай Александрович со свитой последовал через триумфальную арку на углу улиц Светлановской и Прудовой в храм Успения Пресвятой Богородицы, сопровождаемый конвоем из казаков Уссурийской сотни под громкие крики «ура!». По одну сторону следования Цесаревича стояли шпалерами войска гарнизона до самого храма, по другую сторону – городские должностные лица, их жёны и воспитанницы училищ со своими классными дамами».

«Император Александр III подписал Указ о закладке «Великого Сибирского пути» 11 апреля 1891 года (нового стиля). Официально строительство началось 31 мая 1891 года близ Владивостока в Куперовской пади с отсыпки первой тачки земли в полотно дороги. Цесаревич Николай Александрович – будущий царь – в присутствии свиты и должностных лиц собственноручно отсыпал первую тачку земли. Эта дата является точкой отсчёта».

«Не менее важно определиться: кто же основатель мегаполиса на Оби? – Роецки, Жандр, Меженинов или Будагов, конечно, не Гарин-Михайловский, вообще-то, каждый решит для себя сам. Моё мнение – все вместе и есть создатели города на Оби».

Гарин-Михайловский постоянно помогал деньгами социал-демократам и умер в 1906 году в кабинете социал-демократического легального журнала «Вестник Жизни». Написанные им книги «Детство Тёмы», «Гимназисты», «Студенты», «Инженеры» читаются до сих пор с интересом.

Учитывая заслуги Николая Георгиевича перед большевистской партией, инструктор Новосибирского обкома партии Б.Жиленков в 1948 году написал инструкцию для всех партийных работников считать основателем города Новониколаевска Н.Г. Гарина-Михайловского.

Исторический роман «…до станции Обь» о строительстве Транссибирской железнодорожной магистрали всегда будет интересен не только сибирякам, но и всем тем, кого волнует история России, кому дорого русское слово, не стёртое, не утраченное временем.
 

«В одно из последних моих посещений родной деревни, – рассказывает Алексей Макаров, – двоюродная сестра Василиса дала мне молитву... Она простенькая, как и сама деревенская жизнь, но по сути верная:

«Ангел мой, хранитель мой, согрей мою душу, сохрани моё сердце. Враг сатана, откачнись от меня на три тысячи вёрст и на триста. Там стоит церковь. В церкви стоит престол, там сидит Николай Мученик, за нас Богу молится. Шёл Христос с девяти небес, оградил крестом небо и землю населённую. Меня, раба Божия Алексея, спаси и сохрани от всякого врага и супостата. Аминь!».

Господи, спаси и сохрани наши деревни и людей в них! И благослови всех, кто помогает нам о них помнить и вместе печалиться. Долго будут жить слова поддержки Виктора Ивановича Лихоносова, члена Союза писателей СССР с 1966 года, новому сибирскому писателю: «Даже первые произведения Макарова «Родимая глушь» и «Урман» тихо раскрывают его приветливый талант. Мы уже тоскуем по правдивому народному чувству, по русскому родству и старозаветной доброте. А.Ф. Макаров дарит нам всё это своим простым застенчивым словом».