Дмитрий АНИКИН. НОВАТОРСТВО АРХАИСТА. Павел Александрович Катенин (1792-1853)

 

Дмитрий АНИКИН

НОВАТОРСТВО АРХАИСТА

Павел Александрович Катенин (1792-1853) 

 

Последними словами Василия Львовича Пушкина были: «Как скучно пишет свои статьи Катенин». И не поспоришь. Такой унылый ригоризм кого хочешь в могилу сведёт.

Странно, что Катенин, не допускавший юмора в свои произведения, в жизни был человеком остроумным, иногда даже во вред себе. Сохранился такой анекдот: во время полкового построения, заметив заплатку на мундире одного из солдат, великий князь Константин спросил: «Это что? Дыра?». Катенин тут же нашёлся: «Никак нет, это заплатка, и именно затем, чтобы не было дыры, которую ваше высочество заметить изволили». Шутка стоила Катенину военной карьеры.

Как деление политических сил на «правые» и «левые» давно утратило свою изначальную однозначность: да – да, нет – нет, а остальное от лукавого, так и деление литераторов на архаистов и новаторов стало сиюминутным и необязательным. Не субстанция, но акциденция.

Политически «левые» – в частности, декабристы – ассоциируются с новаторством в литературе. Катенин был членом «Союза спасения» и строгим архаистом.

Постановка «Поликсены» привела Озерова к гибели, а Катенина – к высылке из обеих столиц. Озеров сочинил лучшую в русской литературе классическую трагедию, а Катенин устроил скандал на её представлении. 

Серьёзность литературного дара не соответствовала человеческой взбалмошности Катенина. Но ведь полного соответствия между человеческим и литературным началами можно ожидать либо от гения, либо от графомана. Вот Пушкин и граф Хвостов – те были естественны во всех своих проявлениях и все противоречия умудрялись обращать себе на пользу.

Балладу «Ольга» – перевод баллады Бюргера «Ленора» – Катенин писал в пику Жуковскому, в чьей интерпретации баллада явилась двояко: как «Людмила» и как «Светлана».

Если и была в доводах Катенина какая-то теоретическая правота, то она была напрочь дискредитирована практической неуклюжестью перевода. Возможно, Катенин не считал неуклюжесть таким уж грехом, даже, напротив, пытался противопоставить её гладкости и плавности слога Жуковского. Но уж слишком он в этом противопоставлении преуспел. Кажется, что автор просто не умеет писать стихи. Между тем, это не так: Катенин – всё же поэт, но вот к «Ольге» его поэзия не прикасалась. И не важно, по принципиальным причинам или так…

Катенин пытался вернуть языку баллады его якобы природную народность и грубость, но пытаться получить русскую народную балладу, переводя балладу немецкую, идея странная и заранее обречённая на неудачу.

Казни столп; над ним за тучей

Брезжит трепетно луна;

Чьей-то сволочи летучей

Пляска вкруг его видна.

А вот «сволочь летучая» – это хорошо, – единственное стоящее четверостишье в невероятно растянутой – тут спасибо Бюргеру – балладе. Но даже «сволочь» не спасает следующих строк:

Сволочь с песнью заунывной

Понеслась за седоком,

Словно вихорь бы порывный

Зашумел в бору сыром.

Как неуклюж этот «быпорывный» вихорь…

Что ни говори, но в литературе есть свои элементы развития, прогресса. Если бы «Ольга» была написана до «Людмилы» и «Светланы», то труд Катенина не оказался бы бесполезным, это был бы этап развития русской баллады. Но после Жуковского?! Это даже не пародия… 
 

Наверное, народность в литературе – это не писать на народном языке, а создавать народу язык, который он посчитает своим, создавать литературу, в которой народ узнает самого себя. Жуковский, который к «народности» был вполне равнодушен, вошёл в язык, в культурный код.

Нарочно быть народным поэтом сложнее, чем стать им по воле случая.

Там наш Катенин воскресил

Корнеля гений величавый, –

писал Пушкин. И не сразу понятно, что, может быть, это не тот Корнель. Катенин перевёл трагедию Тома́ Корнеля «Ариадна». А вы всё: Сид, Сид…

Катенин в литературе жил своим умом. Только так можно объяснить, что после переливчатых терцин Пушкина появился катенинский вариант перевода «Ада», где Данте спотыкается на каждом шагу, на каждой терцине.

Катенин писал в воспоминаниях о Пушкине: «он сознавался в ошибках, но не исправлял их». Дело тут не только в потрясающей скорости развития пушкинского гения, – где уж там ему было углядеть далёкое вчерашнее прошлое, так змея с недоверием и удивлением оглядывается на сброшенную кожу: «неужели это всё моё?». Любому поэту не следует исправлять ошибки, подсказанные доброжелателями. Лотман писал о «поэтике противоречий», шире и правильней будет назвать: «поэтика ошибок». 

Так Лермонтов, когда ему объяснили, что «из пламя и света» – оборот, совершенно невозможный для русской грамматики, на минуту призадумался, а потом махнул рукой: мол, печатайте так, как есть. Еже писах – писах.

Отсутствие таких осознанных, но неисправленных ошибок и лишает поэзию Катенина подлинного размаха, глубины.

В тех же воспоминаниях Катенин писал: «Гость встретил меня в дверях, подавая в руки толстым концом свою палку и говоря: "Я пришел к вам, как Диоген к Антисфену: побей, но выучи"». Надо было очень постараться, чтобы воспринять пушкинские слова всерьёз. Катенину это совершенно удалось.

Критические мысли Катенина о Пушкине таковы:

«Борис Годунов» стоил автору труда, он им дорожил; несколько промахов, которые легко бы ему поправить, если б только заметил, – грех небольшой; отдельно много явлений, достойных уважения и похвалы; но целого все же нет.

Пушкинский подход, решительно отказавшийся от трёх классических единств ради единства настоящего – единства поэзии и истории, – был непонятен и чужд Катенину.

…но всего непростительнее «Песни западных славян». Тут не одна вина, а две: 1-ая – поддельный товар, восковые бусы почел за жемчуг, 2-ая – узнав, что сию Иллирийскую старину сочинял от безделья на даче француз Мериме, своего перевода не бросил в огонь.

Казалось бы, странно, что Катенин не смог оценить того слияния новаторства и архаики, к которому сам так стремился, но далеко было кулику до Петрова дня, а вот Пушкину оказалось рукой подать.

А что до источников поэзии, то тут от поэта требуется изрядная нечувствительность к недостойному и недостоверному. Ахматова ещё не написала: «Когда б вы знали, из какого сора…», но мысль уже витала в воздухе. 

Пушкин, когда узнал об авторстве Мериме, только развеселился.

И на замечание Катенина о возможной невиновности Сальери Пушкин отшутился.

Проза Пушкина тем только хуже его стихов, что проза…

Если где в своих критиках Катенин и напишет остроумно, то, кажется, исключительно по недоразумению.

«Он опоздал родиться – и своим характером и образом мыслей весь принадлежит XVIII столетию. В нем та же авторская спесь, те же литературные сплетни и интриги, как и в прославленном веке философии», – писал Пушкин Вяземскому о Катенине. Предполагаю, что действительно живи Катенин в XVIII столетии, нашёлся бы другой прозорливый поэт, который бы заметил его неуместность уже в XVIII веке.

Не только баллада «Ольга», но и всё остальное, написанное Катениным, сделано как будто в доказательство того, что умный человек, постигший литературу и её законы, просто обязан писать хорошо. Талант – это придумка романтиков, а серьёзный человек пишет, как положено, чтобы получилось, как задумано. Творчество – процесс поступательный и серьёзный. Удивительно, что при таком подходе в некоторых стихах Катенина всё же оказалась живая поэзия.

И из такого сора…
 

Катенин – поэт умственный. Пушкин куда умнее Катенина, но умственным поэтом его не назовёшь.

В своих воспоминаниях Катенин то и дело поучает Пушкина. Вряд ли он бы посмел так при жизни и в лицо.

Пушкин, впрочем, тоже поучал Катенина: «Послушайся, милый, запрись да примись за романтическую трагедию в 18-ти действиях (как трагедии Софии Алексеевны)».

Пушкин имеет в виду известный отзыв о трагедиях царевны Софьи: «Царевна могла бы сравниться с лучшими Писательницами всех времен, если бы просвещенный вкус управлял её воображением». Переводя с царедворского на русский: царевна была бы хорошей писательницей, если бы умела хорошо писать.

Совет получился несколько издевательским.

Чего-чего, а просвещённого вкуса у Катенина было хоть отбавляй. И не худо бы убавить! Трагедия, которую написал Катенин, была сделана по правилам, то есть состояла всего из пяти действий, и уж никто никак не мог упрекнуть её в романтизме. И тут то же самое, что и с балладой «Ольга»: появись «Андромаха» лет на десять, двадцать раньше, она бы тоже не вошла в русскую литературу, но хотя бы могла войти в её историю. Но поставить такую пьесу в 1827-м году – это было просто смешно и совсем ни к чему. Даже неизбалованная петербургская публика осталась равнодушна к зрелищу, имеющему в виду быть душераздирающим.

Всё есть в «Андромахе», только трагедии нет. Если можно представить себе трагедию бездействия, то это будет «Андромаха»: герои говорят, препираются, готовы решиться на рукопашную – всё спорят, следует ли убить или пощадить сына Гектора и Андромахи Астианакса. И всё это на протяжении пяти действий, пока бог, которому очевидно, что дело никак не идёт к развязке, не мечет гром из своей машины, убивая несчастного мальчика.

Пьеса написана ровными безупречными стихами, запомнить которые невозможно. Думаю, актёрам приходилось целиком и полностью полагаться на мастерство суфлёра.

Катенин резко выделял «Евгения Онегина» из остального творчества Пушкина, что одновременно и правильно, и неправильно: «Евгений Онегин», «Медный Всадник», «Борис Годунов», «Маленькие трагедии» находятся на таком уровне, что сравнивать их невозможно, определить лучшее пушкинское произведение нельзя. Вместе с тем главным и лучшим текстом всей русской литературы является «Евгений Онегин».

И пел у огней для друзей-молодцов

Про старые веки и роды.

Суровый Катенин не простил Пушкину его верноподданных «Стансов» и вывел его в стихотворении «Старая быль» в виде греческого поэта-скопца, воспевающего славу князьям и иным владыкам мира сего. В качестве дополнительной насмешки и чтоб никто уж точно не усомнился в адресате, основной текст стихотворения явно подражает стилю «Песни о вещем Олеге».

Пушкин в своей рецензии на Катенина отметил между прочим: «Старая быль, где столько простодушия и истинной поэзии».

7 января 1833 года Пушкин и Катенин были приняты в члены Российской Академии.

Как лебедь восстает белее из воды,

Как чище золото выходит из горнила,

Так честная душа из опыта беды…

Опыта беды у Катенина было достаточно, а душа у него была редкостной честности.
 

Русская литература усилиями Карамзина, а потом Жуковского повернула русский язык к славянскому задом, а к французскому – передом. Усилия адмирала Шишкова повернуть по-старому, как мать поставила, были неуклюжи и неумны. Публику они только потешали: подумайте только – не «калоши», а «мокроступы». Но глупость приверженцев не умаляет достоинства идеи.

И вот нашлись люди не чета Шишкову – умные и талантливые, которым русско-французский пришёлся не по душе и которые захотели языка народного. Это были младоархаисты: Грибоедов, Кюхельбекер и их главный теоретик – Катенин. Насколько им удалось? Отчасти удалось. Возможно, именно влияние их мыслей привело Пушкина к стилю некоторых сказок, стилю «Песен западных славян». Во всяком случае, русский язык несколько отрезвел, отучась от неумеренного потребления шампанского.

А зов мой и к старым и к новым певцам,

Ведь старое было же ново.

Но сам Катенин умудрялся писать так, как будто это никогда не было ново. Катенинский дар несчастного свойства – он не привлекает зрителей, не привлекает слушателей; лирические стихи и драматические опыты Катенина можно и должно ценить, но как их полюбить? Я не знаю…

Катенин, наверное, единственный в русской литературе пример чистого эпика: его «Мстислав Мстиславович» и «Инвалид Горев» – великолепные образцы высокого жанра, приспособленные к отечественным реалиям. Только в эпосе Катенин равен сам себе, только в эпосе он говорит собственное слово.

«Мстислав Мстиславович» написан стихами различных размеров, что было смелым и удачным опытом, смутившим, однако, большинство критиков. Для того чтобы прослыть в русской литературе за новатора, единственное, что необходимо, так это самому считать и называть себя врагом традиции, на реальные заслуги никто не смотрит.

«Инвалид Горев» – история пленного солдата, написанная с поистине эпическим охватом исторических событий и вниманием к мелочам. Байроновский «Беппо», перенесённый на русскую почву, но без тени юмора, а даже с какой-то назидательностью.

Литературная судьба Катенина была если не «опытом беды», то опытом неудачи. Несправедливой неудачи. Всё у него получалось как-то не вовремя. Даже его лучшие тексты не прозвучали по-настоящему. Столько усилий…

А вот идеи Катенина так или иначе повлияли на Пушкина, в большей степени – на Грибоедова. Хоть так смог оставить след в русской литературе.