Светлана ЛЕОНТЬЕВА 
Светлана ЛЕОНТЬЕВА
НА ПОКРОВ МОЛЮСЬ Я О ТЕБЕ
* * *
Не забирай его, небо, прошу я, оставь его мне!
Небо, пожалуйста! Пусть по земле он походит.
Я за него замуж вышла как раз в октябре,
свадьба была при честном и при разном народе.
Небо, пожалуйста.
Что, тебе трудно? Оставь.
Дни у нас солнечные, травяные, цветные…
Господи, Господи, может быть, я не права,
может быть, плохо жила с ним, чтоб сердце – навылет?
Щи не досаливала? И чего – бренной, мне,
в меру ленивой и так же заботливой в меру,
трудолюбивой ли?
Спорящей?
Господи, верю,
что ты помилуешь женщину ту, что маячит в окне!
Лоб приложила к стеклу и стоит, и молчит,
это же я… слёзы, что кипяток в сковородке.
Справки читаю, эпикризы, как с фронта сводки,
рифмы нелепы мои. Так налейте мне водки
и лимонада из слив, янтаря, алычи.
Просто оставь его мне. Путь живёт, хоть больной,
неоперабельный рак. И четвёртая поздняя степень.
Смертная степень. Как степи, покрытые льном.
Горькая степень, как чёрным укрытая сном.
Но не хочу о ней думать я в этом столетье.
Если останусь одна, то как яблоко я
буду на ветке – на самой огромной, холодной.
Муж так любил меня, и сейчас любит меня:
утром в морщинах, в недугах, в рубашке исподней.
Как мне тревожно.
И как неуютно теперь.
Из кожи лезу, стараюсь помочь человеку
и выбираю аптеку, не библиотеку,
вырвать чтоб мужа из лап этих самых смертей.
* * *
Ты приснись мне живым, не больным, не измученным раком,
ты приснись молодым. Ты же помнишь, я – море. Я – синь.
А тебе двадцать три года. И мне не хочется плакать.
Ну, а мне – двадцать два.
И у нас будут дочка и сын.
Погляди на живот мой: он белого, снежного цвета,
в нём, в моём животе, полнозрелая женская жизнь.
Соки бродят подлунные, яблочные, солнцем гретые,
всё торопится сладко во мне, обновляясь, дрожит.
Всё во мне первозданно, девически ново, кленово,
ни обвислых комочков, ни жира, ни складок, морщин.
И врачи говорят, что жена ваша слишком здорова,
даже завидно – в норме и РОЭ, и гемоглобин.
Ты один у меня.
Ты один.
Ты навеки один.
Но приснись мне живым.
Вот возьми и приснись мне живым!
Покупаем диван, холодильник, кроватку для дочки.
А теперь я скребусь к тебе в небо. Оно – из стекла,
из каких-то как будто колючих и острых кусочков.
Обещала не плакать.
Ну, да обещала. Но я наврала.
ПЕНЕЛОПА
1.
Не трогайте меня. Не трогайте. Никто!
Не ты – красавец.
И не ты – богатый.
Не ты на «Киа» – лаковом авто.
Не ты – вдовец, разженя иль женатый.
Могу лишь другом быть, соратницей ещё,
могу сестрою милосердья, помогающей,
могу я быть тебе простым товарищем,
могу я угостить тебя борщом.
Кричали люди: быть тебе одной,
шептались бабки у подъезда: гордая,
вот, ишь какая, вяжет полотно,
а ночью распускает то, что соткано.
Как мёртвая.
Я мёртвая. Я мёртвая.
Мне без него всё больно. Даже выдохнуть,
тяжёлый воздух полнится аортою:
как мне достать? Коль сердце после вывиха.
Я пять великих книг меняю набело
на лишь один звонок мне от любимого.
Собой сомкнула бы под током кабель я,
на плаху за него пошла, на мину я.
Верните мне его!
Хоть с гор неведомых.
Верните мне его хоть с моря шалого!
Ну что вам, трудно что ли? Восклицаю небу я.
Верните мне! Верните! Вопрошаю я.
2.
Всё прощала тебе. Приходил ты, склонившись повинно.
Всё прощала тебе я: гулянки, запои, скандалы,
отвечал ты: пойми, я не просто твой муж, я мужчина,
ну, прости, ну, прости!
Я прощала.
Всё прощала тебе – и Наташку, и Верку и Машку,
эту снежную бабу из белой несказанной сказки,
ледяное прощала
и снежное, злое и вражье.
Помнишь, чуть не сошла я с ума от такого начала?
Ой, не спрашивайте, мои девоньки, как было тяжко,
как ходила убитой, но вида я не подавала.
Ибо думала: небо прощает! И небу не страшно!
Берегла я семью под покровом, как под покрывалом.
И скрывала. Скрывала,
что было на самом-то деле.
Пенелопа – из царского рода,
царям не пристало
плакать,
жаловаться в Одиссее да на Одиссея,
да на свёкра Лаэрта, молю я, Миланто! Ну, право!
Он вернулся больным да истерзанным.
Всё же вернулся.
Остальное неважно. Вот скатерть тебе самобранка!
Мы пожарили мясо, как каждое мясо по вкусу,
на Руси все продукты, что просо, что манка.
Я не знаю, была ли счастливой, земною, несчастной,
помню лютик Ромео и красные гроздья поэта,
помню ведьмины когти, актрис, шлюх, историю страсти,
Лаконию, Аркадию, Боже, всё сон, вообще-то!
Не проснусь. Не проснусь.
Разбудите меня. Растолкайте!
Ворошу я сгоревший костёр, его красные угли,
А ещё вспоминаю его поцелуи, объятья!
Всё прощала я мужу! Но смерть не могу…
не прощу я!
* * *
Когда болен муж предпоследнею стадией рака
весь мир, словно тёмный становится, странный становится, страшный,
Вк тормозит, эти наши мещанские лайки,
одно я хочу: накормить его, мужа, домашней,
изысканной, вкусной едою – оближешь все пальцы!
Мой мальчик!
Мой мальчик!
Ну, что ты такое задумал?
Зачем не берёг себя? Пил да курил? Не ел кальций
«де три никомед»? Я же помню тебя – милым, юным,
высоким, кудрявым, смешливым. Мы оба – смешные!
В каких-то каракулевых, словно Гоголи, шапках…
Спектаклем Кустурицы туфли на шпильках блатные,
и в кофте цветной я иду и в велюровом, драповом,
на рыбьем меху – из Свердловска везла я! – пальтишке…
Мой муж, мой любимый, мой глупый неглупый мальчишка.
Ты знаешь, не помню плохого: ни криков, скандалов, измен я.
Лишь помню, даю я лекарства тебе, помню синие вены,
комочки на белых от этих уколов подмышки,
и кухоньку помню, мы жили в районе завода.
Тяжёлые роды.
Твоих и моих деток роды!
Свой белого цвета живот, и отходят как воды.
И детские валенки помню, ботиночки, боты.
(Но, нет, не чат-боты!)
Всё мелкое тает, песчинкой становится, меркнет!
Во весь горизонт напишите вы алою краской
о том, что «Люблю я вот этого лишь человека!».
Не просто люблю – он единственный на́сквозь и на́сквозь.
Мы вместе читали Жан-Люка, Гайдара и Маркса,
бросался нам «век-волкодав» в девяностых на плечи.
А вы напишите во весь горизонт: «Любовь вечна!».
Пеку пироги, макароны готовлю по-флотски,
Муж пел. На гитаре играл.
Был в матроске и майке.
Но лучшей мне жизни не надо – возвышенно-плотской,
чуть-чуть идиотской, юродивой, нижегородской.
Останься, молю. Без тебя будет мне так сиротски!
Мой ёжик, мой зайка!
О, как на руках он носил меня в тихую спальню!
О, как он смотрел!
Будь же благословенна опека!
Наверное, в самом-то деле любовь – идеальна!
Запомните – очень люблю я этого человека!
* * *
На Покров Богородица обережёт нашу речь,
о, как долго она сей покров вышивала словами,
протекали насквозь языки возле рук, возле плеч,
протекали земные слова, становясь языками
всех народов, зверей, птиц пернатых, дождей и камней!
Языки были, словно ручными, просились спать в люльке,
как младенцев качали их руки благих матерей,
так Господь мир изрёк,
словно скульптор!
И любили друг друга навеки сии языки
лис, волков языки и цветов, и сосулек на крышах.
Говори, моё слово, храни себя, дальше теки,
будь симфонией, будь слаще мёда и воздуха чище!
О, какая история: ты возросло в поле битв,
за тебя умирали полки, мои пращуры бились!
Очищался любовью из многострадальных молитв,
очищался и всё тут! Растил, словно бабочка крылья.
Из черничного тела, из кокона, слизи, тепла,
да из чрева родительского, материнского сладкого чрева,
коль не стало б тебя, то я тоже б в тот миг умерла,
но ты – есть!
Есть язык, значит мы на высотах шедевра.
Значит, мы приближаемся к царствию, к раю, к мечте,
восхваляю тебя, наш язык, под Покровом Блаженным!
И не прянем мы в ад.
Сохранимся мы на высоте,
громогласно звучит, оробело. Но рвёт мои вены!
И не зря же нам Запад пророчит – тебя изолгать,
мой чистейший язык, и скривить, засорить мнит, стреножить.
он мечтает тебя изничтожить, раздеть донага
васильки твои синие,
глазки анютины тоже.
Там у них в этих НАТО, у них там в Ми-7, ЦРУ,
ой, да что говорить? Гасли звёзды, бывало, рвались континенты.
Даже родину мне в девяностых сменили на Ru,
мама. ру, папа. ру, дочка. ру.
Интервенты!
Под Покровом святым Богородицы вещий язык
Достоевского, Пушкина, Лермонтова, Мандельштама,
Гумилёвский жираф и перчатки Ахматовой Анны,
и Утёсова Чёрное море, где рыбка, старик.
Переписка Марины Цветаевой с Софьей Парнок.
Всё – нагое, родное, цветное, лучистее ягод,
словно главы пещерные Храмов – Перво-уголок
христианский, где Лель, где Прасковья и Лада.
Светлый Дух языка одолел Нибелунгов и Рейн,
смыл кресты чужеродные, свастики, зубы дракона,
победил он мутантов поганых, отравленных стрел,
так шептала Наталья, когда умирал князь Волконский.
И так солнце словами могли зажигать ярче тьмы,
так за наш мы язык жизнь кладём, кровь мы льём, раны терпим,
ибо Сим Победиши и Сим отстоявши – все мы,
слышит каждый идущий в высокие звёзды сквозь тернии!
* * *
Нельзя так уходить, прошу тебя, нельзя
бессрочно, насовсем, безмерно и отчаянно.
Цепляюсь за тебя – вот пальцы, а вот – я.
Молю тебя, прошу.
Но, нет, не получается!
Представь себе: плывут златые корабли,
как Мандельштам считай уже до половины,
где плоские, как грудь, овалы у земли,
как сказано в кино, заснятое Феллини.
Начни сначала всё. Себя начни. Меня
и нас начни с тобой на нашем брачном ложе,
Колумбом стань, езжай за синие моря,
Америку открой, с сюрреализмом схожую.
И там идут бои, опять идут бои:
корриды кровь течёт, от тряпки бык рыдает.
Зачем с тобой туда мы, глупые, пошли,
точнее умный ты, я глупая такая!
Я старости хочу с тобой. Морщин хочу
и клюшку для ходьбы, и скандинавских палок,
пампушек с чесноком, приверженность борщу,
сегодня наварю, пожалуй.
И как дыханье ты мне нужен. Ты один.
Ты мне необходим. А без тебя мне ужас.
Как вынести мне быт на языке руин?
Оставьте мне его –
единственного мужа.