Ирина КУМОВА 
Ирина КУМОВА
ОЛЕНЁНОК НА ЗАКАТЕ
Рассказы
ОЛЕНЁНОК НА ЗАКАТЕ
Закатное солнце окрасило седой ковыль в розоватый цвет, отчего мягкие склоны гор покрылись словно бы туманом.
Проводник по горным тропам Виктор знакомил меня со своими любимыми заповедными местами. Это был уже немолодой, но очень спортивный и спокойный коренастый человек с открытым взглядом пронзительно голубых глаз. Каменистая дорожка, по которой тряслась его «прогулочная» машина, привела нас туда, где нога курортника ступает редко. Здесь, с широкого наскального выступа, похожего на распростёртое крыло гигантской птицы, открывался панорамный вид на восточное побережье Чёрного моря с аккуратными квадратиками маленьких хуторов и больших виноградников, с видами на прибрежные горы, на Феодосию и порт, на уютный Коктебель и гигантские зубцы застывшего вулкана Карадаг. Зрелище для городского жителя открывалось захватывающее! Вот ещё три смельчака вышли из подъехавшей машины смотреть на закат в горах.
Один из них по-пластунски добрался до самого края выступа и, свесив голову вниз, увлёкся тихим созерцанием: внизу – пропасть, покрытая лесом, впереди гора Верблюд, чуть слева мыс Хамелеон, вечно уползающий в море, и совсем рядом, над нами, кружит парочка лесных воронов. Мы с Виктором тоже будто бы летим, замерев поодаль на уступе. Но вот уходящее солнце тёплыми лучами повернуло меня к себе, и я ахнула, очарованная феерией света, которая разбушевалась за спиной: так щедро разливались по лиловому небу алые, багряные, золотисто-оранжевые полосы! И весь огромный медно-золотой диск, совершенно не слепя глаз, медленно закатывался за пригорок, в пышные метёлки цветущего ковыля. Вот уже остался последний пылающий краешек, за которым я зачарованно следила, как вдруг перед глазами чёрным трафаретом мелькнула тень, но тут же исчезла... Показалось, что оленёнок!
– Наверное, это просто большой заяц выскочил, – прокомментировал Виктор мой вопрос. – Их тут – пропасть! Они, бывает, очень высоко прыгают.
Тут он нахмурил свои пшеничные, совершенно выгоревшие на солнце брови, и рассказал грустную историю:
– Олени в наших старо-крымских лесах ещё совсем недавно водились. А я хоть и свидетель, как последнюю олениху убили, но и себя вроде бы убийцей чувствую. Мой товарищ карьеру большую сделал, в Киеве начальником стал толстым. Мы тогда под Украиной были. Он со своими самостийными коллегами частенько приезжал сюда на охоту. Как феодалы вели себя. А я бывший советский офицер – снайпер... Это потом стал охотником, лесником, таксистом – каждый сучок в наших местах знаю. Сопровождаю людей на охоте – работа моя такая. Их компанию тоже сопровождал, а бывший мой дружок олениху тельную застрелил, вражина такая! И прямо на моих глазах… И хоть бы промахнулся, гад, так нет же – как назло: попал с первого выстрела! Мы все тогда залюбовались на красавицу олениху с широкими боками! Она – дурында такая, вышла из-за кустов прямо на нас, а мы, охотники, замерли, стояли, любовались, боялись шелохнуться, а вот он вскинул ружьё и убил. Никто не думал, что он так сделает. Ведь наш, местный парень! Вырос на этой природе! Знаете, я в него тогда чуть не пальнул в ответку.
Тут у меня возник вопрос:
– Неужели ты мог бы за зверя убить человека?
– В тот момент – да! Честно скажу. Мне олениху было жалко. Было так обидно, что этот дурной человек пресёк благородный олений род. Эх!
Виктор наклонился к тёплой земле, поднял с малюсеньких венчиков цветущего чабреца жестяные банки, брошенные когда-то туристами. Он достал пакет, сложил мусор к себе и прокомментировал:
– Подбираю всякое такое. Потом выброшу. Не могу спокойно видеть мусор среди красоты.
И это была не просто фраза. От своей квартирной хозяйки, у которой живу каждое лето, я знала про Виктора, что он настоящий защитник природы, давненько борется и с местным начальством, и с хозяевами придорожных усадеб против стихийной свалки, что образовалась за городской автостанцией. Там, на фоне сказочных синих гор, разваленными смрадными кучами валяются отходы хозяйственной деятельности человека, и ветер с отчаянием хулигана разносит мусор по луговине, украшенной кустами шиповника. Яркие полиэтиленовые пакеты, накрепко застрявшие в колючих ветках, трепещут на ветру, как сигнальные флажки, напоминая, что человеку пора бы прибраться.
– К нам сюда по осени итальянцы приезжали охотиться на вальдшнепов, – продолжал Виктор, – и сказали, что нигде не видели лесов красивее, чем у нас в Старом Крыму. Ландшафтами восхищались. А ведь я нарочно их водил в обход нашей свалки, хотя пришлось путь удлинять. Мне стыдно было, что гости увидят, какие мы тут дикари живём. Скажи, ну разве это человек, который всё вокруг себя готов изничтожать, загадить, замусорить?..
– Человек, конечно. Только диковатый, как тот толстяк, что олениху убил… А я так и не поняла, ты что, в толстяка тогда выстрелил?
– Угу… Меня толкнули под руку – тем и спасли от тюрьмы. А то мог бы его убить, и попал бы в тюрягу за негодяя... Я тогда стрелял без промаха. Вот и сейчас ещё рука твёрдая, глаз-алмаз, а веришь – теперь не могу даже зайца убить. Да что там зайца! Даже курице голову отрубить не могу.
В горах быстро темнеет, смельчаки-туристы давно уже уехали, мы тоже отправились в обратный путь, и уже за рулём Виктор, сосредоточенно глядя вперёд на пустынную дорогу, рассказал, как произошёл с ним такой нежданный-негаданный переворот.
– Однажды другой мой товарищ попросил убить его старую собаку. Крупную такую дворнягу пятнистую. Отслужил Дружок свой срок. Вот, значит, веду я Дружка на убой. А пёс красивый такой, рыжеватый с белыми отметинами, и глаза умные. Вот плетётся он за мной грустный, печальный – всё понимает: предал его хозяин – самый лучший для него человек…
Я не удержалась от комментария:
– Кличка ещё у собачки такая: Дружок. Как специально.
– М-да. Значит, я привязал Дружка к колышку, сам отошёл и вскинул винтовку, прицелился. А он на меня так посмотрел, что я навсегда запомнил эту его морду и глаза, в которых тоска самая что ни на есть человеческая, горе от предательства – вот что!.. И вот вижу я в оптический прицел, что из левого глаза собаки выкатилась слеза, и катится, вот так. – Виктор провёл пальцем по своему лицу от переносицы вниз. – Катится крупная такая слеза. Мне кажется, я прочёл его мысль: «Так вот вы какие, оказывается – человеки…». Тут у меня в душе всё и перевернулось! Я же не убийца.
В этом месте, словно специально для психологической паузы, нас довольно долго трясло по камням крутого горного спуска. Выехав на ровную дорогу, бывший снайпер продолжил рассказ.
– Я опустил ружьё. Подошёл к пёсику, отвязал верёвку, присел к нему и обнял, как своего дорогого товарища. И сказал ему на ухо таким строгим шёпотом: «Сейчас же убегай, но к хозяину больше не возвращайся. Понял?..». Дружок тряхнул ухом, будто кивнул, и убежал от меня в неизвестном направлении, а я вернулся к заказчику, как водится после такого поручения – с ошейником и верёвкой, сказал, что дело сделано. М-да… Мне богато заплатили за такое паскудство: убить друга, и я должен был отчитаться. Что же, я отчитался.
– А как же Дружок? Он к хозяину не вернулся?
– Не вернулся. Он умный пёс, всё понял. Не подвёл меня... Вот, с тех пор я и дружу со всеми собаками нашего городка. И убить никакую зверушку не могу, даже зайца! Хотя ушастых в наших лесах много, стрелять можно без убытка природе, но что-то внутри меня сломалось.
– Наверное, наоборот: восстановилось.
Мы подъехали к автозаправочной станции, где наше авто канареечного цвета радостно встретили четыре разномастные дворняжки. Бывший снайпер вышел из машины и быстренько угостил собак куриными лапками, которые каждый день покупал в придорожном магазинчике для всех встречных собачонок. Они радостно встречали Виктора.
А меня не покидало чувство, что тогда под закатное солнце в горах ко мне выскочил самый настоящий любопытный оленёнок. Хочется верить, что растёт где-то в чащобе старо-крымских лесов новая оленья семья. Вот только с кем из рода людского встретятся они в будущем – наши меньшие братья?..
СЭР ЧАРЛИ
Древней дорогой караванов и воинов мчатся курортники к Чёрному морю. И мало кто из них оглянется на местечко Старый Крым, растянутое вдоль трассы «Симферополь – Феодосия». А между тем этот загадочный городок у подножия горы Агармыш в средние века был столицей одного из процветающих улусов Золотой Орды и когда-то дал название всему полуострову Крым! Учёные сравнивают это место со Швейцарией за целебный воздух. Здесь восстанавливаются астматики, напиваясь уникальным воздушным коктейлем, который навеян морем, горными лесами, степными травами Приазовья. Обитала тут по весне и я с надеждой отдышаться от всех городских хворей.
Путешествуя одна, арендовала совсем маленький домик, стоявший на краю городка, почти у леса, где столетняя акация белым кружевом нависала над низкой черепичной крышей. Гора притягивала взгляды, но я и не думала, что туда можно забраться. Пошёл затяжной дождь и Агармыш на несколько дней стал не виден за хмурыми тучами, поливающими предгорья.
А когда отгремели грозы, и небо прояснилось, я радостно отправилась бродить в лес после вынужденного трёхдневного безделья. Перешла через шоссе, попала в сосновую посадку, окутавшую меня хвойным духом русского бора, чуть дальше путь преградили заросли белого шиповника с нежным ароматом цветущей дикой розы. После грозы лесные запахи слышались усиленно и менялись по ходу движения вместе с пейзажами. За пышными кустами шиповника, словно за кулисами чудесного театра, ожидалась новая картина, откуда тянуло терпким травяным духом.
И правда: за колючими ветками я увидела вдруг, как широкие лучи закатного солнца освещают ровный квадрат заброшенного поля, где правят бал алые маки! Цветы красовались в радужных капельках дождинок, словно примадонны в бриллиантах. К их ярким лепесткам тянулись крепкие стрелки лилового шалфея. Волшебное место! Я щёлкала фотоаппаратом, пытаясь уловить поэзию этого места. От росы промокли ноги, но это не остудило мой операторский пыл. Хотелось задержать в объективе цветущую красавицу Весну, а чтобы разглядеть её в подробностях, надо было поторопиться со съёмками, пока не стемнело.
В тишине слышалось, как вздыхают травы, примятые моими шагами. Вот взлетел важный шмель, сел на лиловую шапку татарника и загудел, как старый ворчун. К нему присоединилась роскошная бабочка – «павлиний глаз», она неспешно расправила переливчатые крылышки и замерла. Эта необычная парочка вальяжно мне позировала. Кажется, наша луговая фотосессия вполне удалась! Убираю фотоаппарат, но, может быть, рановато?.. Вот ещё кто-то подходит. Слышно, как в тишину цветочного бала наплывает мерный перезвон. Оглядываюсь. На боковой дороге, звеня железными бубенцами, появились две чёрные коровы. За ними послушно топали лобастые бычки, следом, опираясь на палку, шла немолодая хозяйка в синем платке. Распознав во мне приезжую, она приветливо поздоровалась, и мы разговорились. После мегаполиса к местной открытости привыкаешь с особой радостью.
– Одна на гору не ходи, – предупредила женщина. – Человека у нас бояться не надо, лихих людей нет, а вот тропки каменистые, и темнеет в горах рано. А как скользко после дождя! Помощи не докричишься, если упадёшь. Бывало такое. И змейки...
– Гадюки, что ли?!
– Гадючки, маленькие такие. Как увидишь – обходи стороной.
Два колокольчика медленно отдалялись. Коровы промычали о чём-то своём. Им вдогонку алыми бабочками запорхали лепестки маков, сорванные ветром. Старокрымчанка на прощание дала мне совет ходить в горы с крепкой палкой.
«Однако…» – подумала я, глядя на Агармыш. Вершина горы, покрытая лесом, всё больше и больше выделялись среди низких дымчатых облаков. Они плыли по вытянутому хребту горы к северу, среди них угадывался то дракончик, то крокодил, следом мне привиделось очертание сердца. Я загадала, чтобы эти воздушные создания передали здешнее равновесие спокойной жизни одному человеку – далёкому и близкому одновременно. Мы с ним расстались в нелепой ссоре. Возможно ли примирение?..
Раздался топот копыт.
– Здрассте! Орлик, сто-о-ой!
Подскочил всадник на гнедом дончаке. Это Степан. Мы с ним были хорошо знакомы ещё с прошлого лета: пареньку всего пятнадцать, но он следит за большим табуном и водит туристов на конные прогулки.
– Привет, Стёпа! Как ты вырос!
– Жеребёнка не видали?
– Нет, не видела. Всё тот же убегает, который с белой полосой?
– А-га... – всадник крутил белобрысой головой по сторонам – сам похожий на того жеребёнка. – Его Коськой зовут.
Тут мне в плечо по-свойски ткнулся крупный плюшевый нос коня, но в моей сумке ничего съедобного не было. Степан хлопнул уздечкой по шее любопытного друга.
– Орлик, веди себя хорошо!
Конь фыркнул в ответ и замер, как бы извиняясь.
Степан называет Орлика не просто лучшим другом, а продолжением себя. В общении с животными не признаёт метод принуждения, только – понимание. Ещё бы, мальчишка с трёх лет при конях! Я перенимала его манеру разговаривать с лошадьми:
– Завтра принесу тебе сахар, хорошо, Орлик? – Тот засопел в ответ, будто бы сказал: «Не забудь!», и я повернулась к добродушному мальчишке. – Стёпа, а ты на Агармыш один поднимался?
– Ой, конечно! Сколько раз! Там красиво. Одновременно два моря видать, если погода ясная.
– Ух ты!.. А там, говорят, гадюки водятся?
– Змеюки, правда, живут. А вы смотрите под ноги: палка это или гадюка? И нестрашно. Кабаны дикие – они далеко где-то ходят. Волков постреляли, у нас спокойно.
– Волки?!
– Были волки, да… Сейчас уже нет. Они к нам зимой приходили. С той стороны через Сиваш по льду перешли. В этом году пролив замерзал, вот они и пришли. Только их постреляли. Тут ведь у многих кони пасутся. Орлик, позови Коську!
– Игу-гу-гу! – старался его любимец, мол: «Неслух, иди в табун!».
– Понимаете, Коська умный, но грозы испугался и убежал, эх!..
– Весело тебе тут с конями.
– Ага! У нас ещё лисицу можно встретить. С ними осторожно. Как увидите, так уходите сразу. Вот как-то раз иду я на гору, смотрю: в кустах сидит зараза такая! И прямо на меня выставилась. Я – задом, задом, и ушёл. Да ну её! И вы так же делайте.
– Хорошо, так и сделаю. А чем лиса опасна?
– Бывают бешеные. Напасть тогда может.
– Ужас!
– Мой друг видел зимой тех волков, которые приходили. Оказывается, к нам сюда белые волки приходили – редкие такие. Он говорит, красивые эти волки, как в мультике про Маугли. Даже жалко их: одних постреляли, другие – сами ушли. Орлик, позови Коську!
Орлик лениво отозвался:
– Ига-га!
То есть: «Да ну, его. Сам прибежит!»
– Ладно. Сам прибежит! – заключил Степан. – Вам счастливо оставаться!
Орлик тоже громко попрощался. И они вежливо удалились шагом, чтобы не брызгаться мокрой землёй.
Мне же с поляны уходить совсем не хотелось. Солнце подпалило пахучие травы, и волны зелёных ароматов витали в горячем воздухе. От влажных цветов намокли руки, ноги, а на душе установилась тишина и ясность. Свет уходил, а я всё пыталась поймать в объектив неуловимые мгновенья, овеянные ароматом весенних предгорий. Среди маков время точно останавливается! Для чего? Наверное, чтобы передать гармонию природы…
На следующий день совершенно неожиданно у меня появился попутчик для восхождения на гору Агармыш. Я собралась туда поутру, когда в лесу молочно-розовый свет ещё только проглядывал сквозь ветки. Прошла дубраву, пахучий смоляной ельник и остановилась на развилке дорог. Одна тропинка вела к дому лесника, другая на вершину горы. Пока я прикидывала, хватит ли духа на подъём, позади меня раздалось частое пыхтение. Тут же в голове промелькнули бешеные лисицы, дикие кабаны, белые волки… Я повернулась лицом к опасности.
– Мэм, позвольте вас сопроводить! – выражал свою готовность благородный пёс, представ по левую руку от меня.
По виду это был ирландский сеттер с простым ремешковым ошейником и мультяшной улыбкой во весь оскал. Белый, с рыжими подпалинами и с лопушистыми, словно тряпичными ушками, он весело вилял хвостом, заговорив со мной на тот особый манер, когда собеседники обходятся без слов.
– Я вас напугал? – язык собаки свисал на боку челюсти, а бусинки глаз глядели ласково и понимающе.
– Да. Немного напугали, сэр. Сэр… Чарли. Назову тебя так.
– Как угодно. Можно без церемоний. – Пёс забежал вперёд на ту тропинку, что ведёт на вершину горы и весело завилял хвостом. – Я знаю, чего ты хочешь! Пойдём наверх?
– А как же гадюки, бешеные лисы и дикие кабаны?
– Я же с тобой! – Сэр Чарли ловко перешёл на «ты». – И вообще, в любом городе бешеных лис и гадюк гораздо больше, чем здесь.
У меня никогда не было собаки, и я немного задумалась – правильно ли мы с ним понимаем друг друга? Сэр Чарли мирно уселся возле моих ног, как бы сказав: «Хорошо, подумай, я подожду». Какой молодец!.. Я погладила его пятнистую спину, и пёс побежал вперёд по тропинке, уверенный в том, что я иду следом за ним. Так оно и было. В роли хозяйки сэра Чарли мне стало легко и весело, тем более что он совсем не лаял и умел слушать музыку! А вокруг нас весело распевали птицы, звенел невидимый оркестр шмелей и цикад, шелестела листва.
Широкая дорога вела наверх, но постепенно сужалась, и мы вышли на поляну к большим белым камням. От них тянулись разные тропинки на самую вершину. Оказалось, что сложный подъём только начинался, я подумала, что мне стоит вернуться:
– Ничего себе, сколько ещё идти! Может быть, на сегодня хватит? Собака, давай вернёмся?
– Вот это да! – пёс встряхнул ушами. – Как можно возвращаться, если мы почти у цели?
Сэр Чарли внимательно смотрел на меня, замерев в стойке с поджатой лапой.
– Ну, отдохни, если устала, я могу подождать.
– Какой ты хороший пёс!.. Не то что некоторые.
Мне было приятно растянуться на тёплом белом камне, а Сэр Чарли разместился неподалёку и внимательно слушал.
– Вот, был у меня один знакомый кот. Его звали, как и тебя – Чарлик.
– Ну, это большая разница: Чарли или Чарлик.
– Безусловно. Так вот, кот думал только о себе. Будил меня ни свет ни заря! Зайдёт, бывало, в комнату, сядет и мяукает – играй с ним!
– С такими наглецами надо двери закрывать.
– Закрывала. Так он скрежетал лапой по двери. Дверь царапал!
– Хм! Это не по-джентельменски.
– Кот знал, что он красавчик, что его любят, вот и позволял себе.
– А я, например, спокойно жду, когда буду нужен…
Пёс помолчал, проводил взглядом птицу, вспорхнувшую из-за кустов, и вопросительно посмотрел на меня:
– Ну как – отдохнула?
Я встала и поспешила за новым другом, понимая, что без него не отважилась бы на восхождение. Иду, молчу, то держу равновесие, то хватаюсь руками за каменные выступы скалистого склона. Эх! Задыхаюсь. Но ещё немного… И вот мы на вершине! Трудный подъём вознаграждается необыкновенной картиной: я с восхищением рассматривала, как внизу петляет серебристая лента дороги – ведёт туда, где вдали под солнцем сверкает Чёрное море, а выше чернеют зубцами скалы Карадага, справа по горизонту тянутся покатые горы, покрытые зелёными платками лесов. А если отвернуться от них в другую сторону, то вдали видно, как красуется широкая степь, возделанная вековечным крестьянским трудом на ровные квадраты полей.
Спасибо тебе, замечательная собака! Сюда, на поднебесную кручу стоит подняться, чтобы понять – каждый наш день на земле достоин счастья.
Сэр Чарли повёл меня дальше – вдоль по хребту вытянутой горы, и мы вышли к обрыву, за которым открывалась следующая гряда более низких крымских вершин. Казалось, земля подо мной вздыхала, поднималась и опускалась волнами нижних гор, склонов, ложбинок. Оттуда к нам наверх долетали разноголосые птичьи песенки, и было видно, как кружит орёл, размером не больше голубя – вот на какую высоту мы забрались! Чтобы я оценила всё великолепие, пёс, как опытный экскурсовод, выдержал паузу и только потом побежал в другую сторону. На дороге нам встретилась короткая палка, и я шаловливо закинула её вперёд:
– Сэр Чарли, лови!
Но собака кружилась рядом и не собиралась вступать в игру.
– Не хочешь служить, что ли?
Пришлось самой поднять палку и повторить бросок.
– Ой, ну ладно, принесу, раз ты так хочешь, – ответил без энтузиазма Сэр Чарли и направился куда-то в кусты.
Он долго потакал мне, но когда я в очередной раз потянулась за нашим спортивным снарядом, пёс прекратил игру, мягко наступив лапой на мою руку.
– Хорошо, Чарли. Я с тобой удивительно послушна.
– За мной! У нас высокие цели.
Мы пошли дальше и вскоре вышли к цветущему тамариску. Это была новая смотровая полянка. Мой спутник забежал вперёд и оглянулся: «Смотри!».
Крупные корабли жемчужных облаков наплывали на горизонт, а там сливались в одну линию два моря, разделённые еле заметным перешейком. Они различались по цвету: тёмно-синяя полоска на горизонте – черноморская, а бледно-голубая – азовская.
Любоваться божественным росчерком мы уселись на сухой траве между небом и землёй среди цветов и стрекоз. Вместе слушали, как гудит арфа ветра, как звенят в травах другие, неизвестные нам волшебные инструменты… Идеальное место для переговоров со своей совестью.
– Такая красота, что невольно всех прощаешь, – промолвила я в нашей тихой компании и сама удивилась сказанному.
– Конечно. От красоты становишься сильнее, – поддержал тему мой новый друг.
– Ах! Если бы ты был ничей, Сэр Чарли, я забрала бы тебя к себе.
– Но я чей-то.
– Понимаю.
– Спасибо. Понимание – редкость у людей.
Мы помолчали немного. Вдруг Сэр Чарли исчез в кустах и долго не появлялся. Вот так – бросил меня! Наверное, обиделся на моё признание. Верная собака! И зачем только я с ним откровенничала?.. Я поискала собаку глазами и нашла себе дело. Вокруг дикие гвоздики ярко-малиновыми каплями украшали изумрудную поляну и просились в букет. Пока я собирала цветы, среди травы мелькнули рыжие уши. Откуда-то выскочил Сэр Чарли и снова запыхтел вокруг моих ног, задевая весёлым хвостом.
– Ну куда ты столько всего насобирала? – пёс поднимался на задние лапы и нюхал охапку цветов в моих руках. – А как будешь спускаться, как равновесие держать? Внизу такие же цветочки растут.
– Внизу дикой гвоздики нет.
Действительно, на обратном пути мелкие камешки заставляли меня быть очень осторожной на спуске, хотя дорога вниз шла намного быстрее. Когда спустились на ровное место, Сэр Чарли опять скрылся. Ну что это такое? Даже не попрощался!
Откуда ни возьмись передо мной бесшумно выросла крепкая мужская фигура в камуфляже. В облике незнакомца странно сочетались изящная бородка художника и атлетическое сложение борца.
– Здрасьте, мэм!
– Гудмонинг! – ответила я в тон необычному англоману.
– Вы не с горы ли спускаетесь?
– Йес!
– А я лесник местный. Не пугайтесь.
– Да вы не очень-то страшный.
– И на том спасибо!
Сделав неуклюжий комплимент, я поспешила откланяться, как вдруг позади в кустах замелькал Сэр Чарли, он кружил рядом, и мне снова стало легко и весело!
– Послушайте, – бородач развёл руками, оглядев мои ноги в кожаных сандалиях. – Только вчера одна такая пошла в горы на каблучках и ногу сломала.
– Но я-то не на каблучках! И вообще… я не одна. Мы с Сэром Чарли!
– Андестенд.
Собеседник нисколько не удивился титулу моего спутника и коротко свистнул в сторону. Пёс подбежал и уселся между нами, внимательно прислушиваясь к беседе.
– Хорошо, что дамочка была с телефоном, смогла позвонить, помощь вызвать.
– Скорую помощь?
– Наискорейшую. Вот нас.
Сэр Чарли впервые звонко высказался по-собачьи: «Гав!».
– А-а-а… Так что – собачка ваша?
– Да. Это Робин… – хитровато улыбнулся лесник. – Значит, это вы с ним на гору ходили?
Он потрепал моего Сэра Чарли за шею.
– Молодой ещё кобель. Что смотришь, Робин? Опять дамочку в лес заволок?
– Фув!.. Мой хозяин груб и неотёсан, мэм, но человек очень хороший! – вроде бы как произнёс Сэр Чарли, и я незаметно кивнула ему, мол, понимаю.
– Так что осторожней. Не очень-то витайте в облаках, – продолжал лесник, не понимая нашу перекличку.
– Откуда вы знаете, где я витаю? И вообще, вам-то что за дело?
– А ты тоже не груби, – высказался Сэр Чарли. – Мой хозяин человека вчера спасал, а у него, между прочим, выходной был. И наша охота на уток сорвалась…
– Обувь в горах должна быть закрытая, – человек подытожил свой инструктаж и удалился, прямо-таки по-английски.
А необычный пёс, заглянув мне в глаза, вздохнул и произнёс на языке, понятном только для нас двоих:
– Простите его, мэм.
– Ничего… Я-то знаю, какой ты, Сэр Чарли. Значит, и твой хозяин такой же хороший. Спасибо вам!
Сеттер кинулся ко мне, благодарно лизнул руку, впечатав грязные лапы на мои новенькие светлые брюки, и потрусил вслед за хозяином. А я даже не расстроилась: подумаешь – постираю. Салютом в руках пестрел восхитительный букет дикой гвоздики с вершины горы Агармыш!
МАРИШКИНА БЫЛИНА
На землях славянского порубежья раскинулось большое село Семёновка. Сказочной дымкой витают здесь по утрам розовые туманы, пролетают гуси-лебеди, и кажется, что за извилистой рекой бродят дозором русские витязи на богатырских конях – такая картина рисовалась перед радостным взором девочки четырёх лет, которую летом 1941-го года родители отправили к бабушке в деревню, на молоко и мёд – укрепляться!
Синеглазка с рыжей чёлкой и вздёрнутым носиком не скучала, она легко сменила свою белую панамку на деревенскую косынку, задумала научиться доить корову, как бабушка Катя, отрастить длинные косы, как у новой подружки – второклассницы Ганочки, вырастить свои грядки с огурцами, да мало ли в деревне забот! Девочки бегали по всем окрестностям, невзирая на крапиву, собирали щавель, пасли белоснежных козочек, а вечерами внучка сладко засыпала под мерное гудение прялки, слушая бабушкины сказки. Расторопную малышку звали Машенькой, но в деревне её быстро окрестили на свой лад – Маришкой.
Всё изменилось в одночасье, когда Катерина заметалась по дому, собираясь в дорогу – над родными просторами гудели чёрные самолёты, где-то вдалеке, за лесом, громыхало. От осознания общей беды сердце девочки похолодело, но слёзы отступили, и Маришка молча поспешала за быстроногой бабушкой с рюкзаком на железнодорожную станцию, но дальние взрывы с чёрным дымом заставили их передумать и вернуться назад. Эвакуироваться было поздно. Там, за мостом, куда они держали путь, уже вовсю гремели фронтовые бои.
Под рокот мотоциклов война пришла и в Семёновскую глухомань.
К тому времени, когда фашисты обходили избы, выбирая, где поселиться, бабушка с внучкой уже вернулись огородами домой, и Катерина лопатой успела накидать по углам своей чистой горницы навоз, затем принялась ставить маленькие капельки йода на пышных подушках из лебяжьего пуха. Маришка не понимала, зачем бабушка портит вышитых голубков и лебедей на белоснежных наволочках, и дала волю слезам, которые копились у неё с самого утра.
– Не боись, красуня! – отвечала Катерина и усердно продолжала «рисовать клопов». – Это военная хитрость, чтобы отвадить «вражью силу» от нашей хаты! Немцы клопов испугаются и уйдут. А ты никому не говори, что клопы у нас ненастоящие.
Маришка внимательно хлопала глазёнками и согласно кивала.
Так они избежали страшных постояльцев. «Спасу от клопов нету!» – уверяла Катерина тощего гитлеровца с бесцветными выпученными глазами, который презрительно оглядывал просторные светлые комнаты, морщился и, наконец, вышел вон. Только вот беда – увели солдаты со двора кормилицу-корову! «Аспиды!» – твердила им вслед Катерина, закутавшись в тёмный платок по самые глаза, полные слёз…
Над Семёновкой нависли страх и печаль, угнали в Германию молодёжь, не слышны стали песни и смех. Маришка заметила, как бабушка будто согнулась, постарела и вовсе перестала рассказывать ей на ночь сказки. Бывало, промолвит только: «Спи, красуня…», а сама сядет в углу, заплачет и зашепчет что-то.
Уткнувшись в подушку, внучка повторяла за ней неведомые слова: «Спаси и сохрани…» и тоже шмыгала носом, понимая, что вся Семёновка попала в плен к злющим «аспидам», но однажды девочка передумала плакать – сколько можно! И завела для бабушки свой сказ:
– Послушай, бабуля, что скажу! Как случилось то во чистом поле, у села Семёновка, у речки Смородины! Налетел на землю русскую Змей-лиходей, наслал своих солдат видимо-невидимо, но ты не бойся, мы с тобой не пропадём. Вот придёт Илья Муромец!..
Женщина просияла лицом и подхватила Маришкину былину:
– Придёт Илюшка! – так назвала когда-то Катерина своего первенца, отца Маришки. Где-то он сейчас, её гордость: умница-инженер? – Придёт Илья Муромец. А с ним и Добрыня Никитич! И другие… Вот придёт наш солдат-богатырь и всех освободит! Да уж! Куётся меч-кладенец на треклятую фашистскую голову.
– А папа с мамой тоже придут?
Катерина погладила стриженую макушку девочки натруженной шершавой рукой.
– Обязательно придут!
– Они тоже богатыри? – озадаченно спросила малышка, вспоминая папу в круглых очках и маму в лёгком струящемся платье со сверкающей пуговкой на плече.
– Конечно, богатыри! – уверила её бабушка. – Спи.
Катерина теперь никуда не выпускала ребёнка из дома – берегла девочку, держала взаперти. Ей самой, как и другим женщинам с улицы Коммунаров, было велено каждый день являться с лопатой на площадь перед немецкой комендатурой. Там их, землекопов в цветастых платочках, выстраивали колонной и вели под конвоем далеко за околицу, на рытьё траншей. А внучка, размазывая по щекам слёзы, целыми днями сидела взаперти да поглядывала в окно на пустую улицу, где даже петух не вскрикнет.
Прошло много времени до того дня, как по примеру соседок Катерина решилась взять малышку с собой на работу. Немцы сказали, что не будут чинить детям препятствий для прогулок…
Росистым утром женщины и дети в окружении конвоя с автоматами шагали к берёзовому перелеску. Говорливые раньше соседки всё больше молчали, глядя на мир с тоской и тревогой, но Маришка радовалась вместе с голосистыми лесными птахами, ведь так хорошо было выйти из темницы, в которую за много дней превратилась для неё белёная бабушкина горница! Девочка бодро поспевала за взрослыми рядом со старшей подружкой Ганочкой.
Конвойный солдат незаметно для других дал девочкам по шоколадке. «Данке!» – вежливо поблагодарила немца Ганочка. У того на глазах заблестели слёзы. Маришка тоже выговорила: «Данке!» и морщинистое лицо пожилого человека осветилось хорошей улыбкой. «Гут, киндер!» – забормотал он себе под нос и языком жестов объяснил, что где-то там, очень далеко, у него самого растут две дочки, такого же роста.
– Всё равно… – назидательно шепнула Ганочка на ухо Маришке, – шоколадку съедим, а дружить с ним не будем.
Семёновские ребята уже знали, что такое голод. С крестьянских подворий увели для нужд гитлеровской Германии весь домашний скот вплоть до последней курицы. За комок каши семёновские женщины работали на Великий Рейх тяжело и много: копали траншеи, носили землю в отвал, а детям было позволено наслаждаться свободой в перелеске, и берёзовая роща укрыла ребятишек душистыми травами, накормила лесной малиной.
Там Маришка задремала на солнечном пригорке, а когда проснулась, обнаружила, что со всех сторон на неё смотрят ребята со следами ягодного пира на весёлых лицах и протягивают в ладошках угощение. Нашли чернику! Ганочка примеряла себе цветочную корону из крупных ромашек и Маришке надела такой же венок. Но чтобы не потерять украшение, велела ей накрыться косынкой и завязать концы под подбородком. Едва красавицы успели принарядиться, как раздались грозные крики: «Киндер, шнеле! Киндер, шнеле!». Надо было бегом возвращаться к солдатам, чтобы идти под конвоем домой. Дружной стайкой ребята устремились вниз под горку.
Маришка отставала – потеряла косынку, завязанную наспех, и чудесный ромашковый венок, выронила туесок с малиной, которую сама насобирала, но горевать было некогда. Неведомый ранее страх подгонял скорее за старшими… Она прибежала к месту, когда работницы расположись на траве передохнуть. Катерина издали выглядывала внучку. Та подбежала и уткнулась бабушке в серый фартук, измазанный глиной.
Ганочка отдала Маришке в утешение свой веночек, но той подарок оказался слишком велик – упал на шею. Девочки рассмеялись, и взрослые тоже повеселели, глядя на них. Наконец, Ганка, весело хлопая мохнатыми ресницами, вернула венок на свою макушку. Её мать, чернобровка Олеся, сидела тут же неподалёку, очищала лопату от земли и поглядывала исподлобья на охрану. Заметив неладное, она изменилась лицом и воскликнула с горечью: «Кажется, бабоньки, сегодня нас провожать пойдут с овчарками!..».
Так и случилось: женщин окружили другие солдаты с большими сторожевыми собаками на поводках. Овчарки вели себя спокойно, однако работницы заволновались, и не напрасно. Когда колонна тронулась в путь, гитлеровцы со смехом стали теснить людей друг к другу, приближаясь со всех сторон, натравливали собак. Началась паника! Матери всполошились, притягивая к себе ребятишек. Кто-то кричал, кто-то падал. Такая картина доставляла развлечение фашистам. Они подзадоривали своих овчарок. А Катерина, выронив лопату, подхватила на руки внучку, прижала к плечу, но Маришка успела разглядеть, как хохотали над ними «аспиды», как скалили зубы овчарки, оглушая злобным лаем. Девочка крепко зажмурилась от страха. Но тут всё стихло, зычный голос командира велел работникам выстроиться в колонну и двигаться дальше. В гнетущем молчании люди поспешили вперёд. Слышно было, что где-то в поле заливается песней родной жаворонок.
Травля собаками, как мера устрашения, применялась во время пути ещё несколько раз, нагоняя всё больший ужас, но женщины как-то приноровились собирать детей в середину толпы. Дорога к дому превращалась для всех в страшное испытание…
Кроме той истории про своё детство в немецкой оккупации Марина Ильинична Герасимик больше ничего не помнит. Знает только, что после травли собаками заболела от страха так, что на голове выпали все волосы. Гораздо позже Маришка отрастила всё-таки золотистые косы, как у Ганочки, а тогда в детстве несколько лет после войны она ходила совсем лысой и в первый класс отправилась без бантов, но дети войны никогда не обзывали друг друга за физические недостатки – слишком много страданий и увечий видели они вокруг себя…
А ещё память военного детства моей тётушки хранит тот день, когда на пороге бабушкиного дома в освобождённой Семёновке появился отец в запылённой шинели – настоящий Солдат-богатырь, хоть и невысокого росточка. За спиной у него виднелся автомат, а в руках коврига хлеба. Илья Муромец в пилотке со звездой. Он шёл дальше на Запад!