Василий ДВОРЦОВ. ПИСАТЕЛЬ – ВСЕГДА МИРОТВОРЕЦ. Беседу вела литературовед Светлана Голубева

 

Василий ДВОРЦОВ

ПИСАТЕЛЬ – ВСЕГДА МИРОТВОРЕЦ

Беседу вела литературовед Светлана Голубева

 

Несмотря на обилие книг, произведений, необыкновенный масштаб тем, воплощённых в разных литературных жанрах, есть нечто, чего не найдёшь в романах и повестях, которые – плод большого творческого странствия в мире, времени, в себе. Что приобретает и что теряет писатель на этом пути, какие жертвы приносит своему таланту? Об этом и многом другом моя беседа с Василием Владимировичем Дворцовым – членом Высшего творческого совета Союза писателей Союзного государства Россия-Беларусь, руководителем совета по прозе Союза писателей России, поэтом, прозаиком, публицистом, действительным членом Славянской литературной и художественной академии (Славянска литературна и артистична академия. Болгария), действительным членом Академии российской словесности.
 

– Прочла Вашу биографию. Удивительно, что переизбрав поприще в пользу изобразительного искусства, Вы в итоге стали писателем. Как и когда Вы поняли, что будете менять способ изображения мира?

– Я родом из деревни Молчаново Томской области. Помню, нашим соседом был Чечулин, детский врач. Я видел, как он идёт по селу: все ему рады, улыбаются, кланяются. «Чем помочь?», «Что для вас сделать?». Видел я и то, как он живёт, когда приходит с работы. С одной стороны – Обь, великая река: сел в лодку, поехал ловить рыбу, хоть осетра, хоть налима. Или погрузился на мотоцикл, махнул в тайгу на охоту: тетерева, зайцы, что хочешь. И я, мальчишка, решил: после школы выучусь на детского врача, вернусь, буду жить в селе, пусть не в родном, где буду очень нужен людям. До сих пор боюсь быть невостребованным.

Я сейчас на пенсии и с ужасом в себя всматриваюсь. Вроде бы могу жить так, как хочу, но и не могу, потому что хочу жить так, как ждут от меня люди – мои близкие, родные, и сейчас уже читатели, почитатели. Я много работал как художник: реставратором, графиком, живописцем, театральным художником, поставил больше пятидесяти спектаклей, от кукольных до классических балетов. Иногда заходил в другие профессии: то пожарным был, то биомеханику преподавал. Как театральный художник достиг достаточной высоты, стал мастером, уважаемым среди профессионалов, при этом жил с ощущением, что занимаюсь не своим делом. Возраст подходил к сорока годам: семья, дети, борода длинная, а… не на своём месте. И тут произошёл сильный толчок. Я пять лет расписывал в монастыре храм. В одну ночь тот сгорел. У меня был такой шок, что я несколько лет не мог держать кисточку. Вот тогда я написал свой первый роман. До того, конечно, писал небольшие работы – публицистику, стихи, сценарии, театральные рецензии, но это всё были пробы. А тут сел и написал роман.

– Вера в творчестве или творчество с верой… В чём для Вас выражается эта связь?

– Не представляю себе неверующего творца, неверующего художника. Человек может этого сам не понимать, отрицать в безотчётном чутье внешнее вдохновение. Я недавно узнал, что в Брянске один духовно очень опытный священник советовал своим чадам читать мои произведения. Значит, я точно попал в смысл христианского вероучения, ведь любая профессия – это служение Богу во имя спасения собственной души, и служение своему народу. Иначе зачем работать? А работать нужно много, со сверхусилием, и всегда обязательно получаешь радость именно от того, что ты кому-то нужен. Религиозность здесь совершенно понятна.

Устремясь в литературу, я очень непросто шёл к пониманию того, что такое русская литература, чем она отличается от общеевропейской, мировой. Китайскую, помню, в детстве читал. Взял в библиотеке толстую книгу, китайские истории. Как образцовый читатель осилил её, некоторые фрагменты перечитал ещё на раз, но так ничего и не понял. Через много лет я разговаривал с профессором Пекинского университета Сяо Сухуа. Тот хвалился своей – самой большой в Китае частной русской библиотекой. Сяо как-то сказал: «О, я так болел, когда у нас были плохие отношения с Россией, когда ездил в Европу, то разыскивал и привозил русские издания». Спрашиваю: «Что тебе, китайцу, может быть интересно в русской литературе так, что ты даже болел?». Он: «В Китае есть философия, но нет психологии. О том, что существует психология, я узнал из русской литературы, от русских авторов». Это к вопросу о понимании, что такое русская литература.

У меня есть статья-исследование, где я попытался рассказать, что же такое русская литература, не на русскую тему, а собственно русская, – «Тридневие от Гончарова». Пушкин, Гоголь – это же ещё не русская в сути литература. Это общеевропейская литература на русские темы. Толстой-первый, Загоскин… Да и у Гончарова «Обыкновенная история» – типичный французский роман. А вот с третьего романа, с «Обрыва», начинается именно русская литература. Чтобы это понять, нужно знать учение Православия о человеке, потому что русская литература – учение о человеке на основе православной антропологии. У нас есть удивительный, уникальный опыт восточноцерковного монашества, исихазм по-гречески. Исследование внутреннего человека – такова главная тема русской литературы. Путешествие в душу человека, исследование и описание того, что в ней происходит, – этого не может ни европейская, ни африканская, ни азиатская литература. У них другие задачи и интересы.

Я давно собираюсь организовать в Москве круглый стол «Православная антропология – ключ к прочтению русской литературы». Пару лет назад меня пригласили философы на свою конференцию в Краснодаре. Там поговорить об этом не получилось, потому что собрались за «круглым» столом в большинстве своём прозападники. Они вообще не знали, что такое православная антропология. Подберу людей сам, и мы поговорим о том, что только через православие можно понимать нашу литературу. Ведь душеведение – сверхзадача русской литературы. У нас огромные перспективы впереди, потому что до сих пор ещё никем не описан идеальный православный христианин. Это не князь Мышкин, ни, тем более, Обломов, хотя Достоевский правильно его расшифровал: герой Гончарова не пародия на лень, а христианские ценности, невостребованные в наступающем мире штольцев. Достоевский написал, когда готовился к «Идиоту»: «Обломов – христос». У него тоже получился христос, но какой-то слабый, больной. Может, Алексей Карамазов должен был стать таким героем-христианином в задуманном втором томе, но не случилось. Значит, у русской литературы эта задача впереди: написать идеальный вариант православного христианина. Католического христианина мы знаем. А у нас идеал русского мира пока не описан.

Запад видит человека как персону. Персона – это сумма проявлений человека, маска, личина. А у нас есть понятие «личность». Персона – внешний облик человека, а наша личность – внутренне состояние. В постмодерн у западных писателей закончились типажи. Поэтому они ищут эпатаж: берут какую-нибудь красавицу с одной ногой или слепого донжуана. Им нужно какое-нибудь уродство, чтобы возбудить интерес читающей публики. Посмотрите все западные фильмы о писателях: там в творчестве главенствует сюжет. Новый, неожиданный сюжет – гарантия их успеха. У нас сюжет играет второстепенную роль, поскольку самое важное – это то, что происходит внутри героя. Недавно меня просили посмотреть новый русский фильм о сбитом в Сирии лётчике. Это оказался стандартно западный фильм. Вроде всё замечательно, но герой нигде не борется с собой. Он не побеждает зло в себе. Он сразу и до конца праведник, какого как раз пишут на Западе. Это их вариант героя: какое бы зло на него ни наваливалось, он всё равно будет держаться. Либо подчиняется и ломается. А то, чтобы человек сломался, упал, но поднялся в покаянии, в жажде измениться, может описать только православный писатель. Для русского сознания герой – это стремящийся к святости человек, тот, кто, конечно же, побеждает зло, но, прежде всего иного, в самом себе. А уж потом во Вселенной.

– Владимир Соловьёв писал: «Совершенное воплощение… духовной полноты в нашей действительности, осуществление в ней абсолютной красоты или сознание вселенского духовного организма есть высшая задача искусства». Человек берётся за перо, движимый глобальной идеей, личной суперзадачей. Какова Ваша творческая задача, о чём вы говорите с читателем?

– Задачи творческие есть разного уровня. Например, мелкие, обиходные. Полвека назад русская литература была заведена в тупик так называемыми «деревенщиками»: у нас исчез мужчина-герой. У Распутина вообще нет ни одного положительного мужчины-героя. Только женщины, они спасают всё – детей, Родину. Да, когда Христа распяли, все мужчины-ученики со страхом разбежались, и хоронили Его женщины. Но всё всегда возрождается, воскресает через мужчину. Так потом Его ученики все пошли на свои кресты, приняли мученическую смерть, чтобы через самопожертвование соединиться с Учителем. Моя сверхзадача как писателя – вернуть в литературу героя-мужчину. Это сын, отец, брат, муж, это труженик, мастер своего дела. Вот такого человека надо вернуть, потому что этот образ есть образец для подражания. Хотя у меня выписаны и несколько женских образов, которыми можно гордиться.

Вторая задача – Православие. Ведь что такое работа в исторической теме, если автор – человек невоцерковлённый? Мы, люди, мыслим словами. От состава употребляемых нами слов выстраивается наше мировоззрение. Жизнь меняется неудержимо, но часто малозаметно. И только переходя на церковно-славянское мышление, хотя бы полчаса утром или вечером, два часа в субботу, полтора в воскресенье в церкви думая словами, смыслы которых выверены веками, понимаешь, как быстро всё меняется. Бытовые слова меняют свои изначальные смыслы, и невоцерковлённое сознание совершенно не в состоянии понять мотивировку действий ни Александра Невского, ни Ивана Грозного. А фантазировать на тему пятнадцатого века писателю должна не позволять профессиональная совесть. Не потому что от фактов будешь утекать, их всегда мало. Самое главное: не сможешь сделать реконструкцию мышления и чувств человека того времени. Например, триста лет назад возникла историософическая парадигма: главными движущими силами в мире являются жадность, зависть, ненависть. Так объясняется вся мировая история: король позавидовал, султан пожадничал. А любовь как, на самом деле, главная историческая сила исчезла из учебников. Но Бог – есть любовь. Поэтому ради будущего эту любовь необходимо вернуть в историю, ведь очень многие поступки деятелей прошлого времени могут объясняться только любовью к Богу, своим ближним.

Меня бойцы на «передке» спросили, что мы будем делать с хохлами после победы. Я ответил: Сибирь за двадцать лет сделает из любого человека – русского, либо он погибнет, потому что там невозможно жить ненавистью. Ненавистью там просто не выживешь. Только любовью… Два поколения украинцев воспитывались в русофобии, причём пропаганда ненависти к «москалям» была очень аккуратной. Я сам видел (начал следить с 14 года), как работают их телепередачи. Яд в сторону России капали очень тонко, гомеопатично. Говорили вроде бы о молодёжных проблемах, о светлом будущем, где и как учиться, и чуть-чуть плевали в нашу сторону. Помню, удивился, когда соприкоснулся с подростковой средой на новых территориях: оказывается, они ненавидят русских. Я стал думать над этим и понял: они воспитывались в идеале Европы, у них был идол Европы, они верили, что будут жить как во Франции, Германии, Италии, ездить на отдых в Испанию, но пришли москали-оккупанты и лишили их мечты. А принесли ли мы взамен другой идеал? Аполлон Майков говорил о том, что именно на писателях лежит обязанность нарисовать тот идеал России, который ощутителен всякому. Идеал России, идеал русского человека – это и есть постоянная задача нашей литературы. Приближусь ли я хоть в каком-то моменте к этой главной задаче русской литературы?..

– То есть, Вы – миссионер. Каждый писатель должен быть миссионером и смотреть на мир широко, или темы могут быть помельче?

Не сложилось в народе понятие о сладости творчества, сложилось о муках… На семинарах мы с молодыми писателями обсуждаем, что такое тема. Тема – это тот нравственный конфликт, который тебя сейчас больше всего заботит, жжёт острее всего, который болит в сердце. Рассказ – это одна тема. Две, три темы – это повесть. Четыре и больше – роман. Не принимая в расчёт объём произведения. Внешне конфликт может быть каким угодно: богатые – бедные (социальный), умные – дураки (интеллектуальный), национальный. Но это всё равно конфликт добра и зла. И ты берёшься описывать тот нравственный конфликт, который волнует тебя неотступно, писатель ведь не свидетель, а соучастник всего, что происходит в мире. Именно соучастие всем событиям твоего времени и есть твоя народность. Ты не учитель, тем более не судья своему народу, а участник всех происходящих с ним событий.

– В одной из публицистических работ Вы пишете: «Литературный процесс – это процесс национального самосознания». Я бы добавила, что и процесс национального самопознания, процесс народного самостроительства, в том случае, если...

– Если литература является центром твоей цивилизации.

– Может быть, национальное самосознание (самопознание, самостроительство) и есть глобальная цель автора?

– Нет, это путь к цели. Потому что время идёт, народу каждый раз выпадают новые испытания, новые искушения. И народ реагирует. Всё это через ум и сердце писателя должно пройти. Понятно, что автор должен в достатке обладать ремеслом, чтобы передать им чувствуемое и думаемое.

– С каким внутренним наполнением писатель принимается за работу? 

– Первый дар художника – талант сочувствия, потом уже ты возьмёшь в руки кисть, смычок или зубило. Ведь если у тебя нет сочувствия к окружающим, ты очень быстро вырабатываешься. Вокруг своего собственного пупка одну, максимум две-три темы можно нацарапать. Дальше можешь писать тома, но они будут ни о чём, поскольку ты ни с кем ничего не переживаешь. В этом секрет Шолохова. Как можно такому молодому человеку столько видеть? Да он родился «без кожи», он постоянно растворялся в других людях; их жизнь была его жизнью. Это ужасный талант, конечно. Талант принято воспринимать как дар, но это не дар, а крест, который тебе Господь дал, да ещё и строго спросит: донёс или не донёс. Читаем притчу в Евангелии внимательно.

– Писатель изучает народ, является плодом народа, он же, выходит, и его строитель?

– Строитель следующих поколений. Литература связывает поколения понятными образами. Раствориться в этой жизни, из тысяч характерных фактов слепить один и эстетизировать его – получается образ, ну пока только метафорический, пока троп. А вот когда в него Господь вдохнёт жизнь, то получится образ художественный... Есть триада: истина, красота, добро. Великое искусство – обучить человека воспринимать мир через эту триаду. Доброта должна быть обязательно прекрасна и умна. Ум должен быть прекрасен и добр. Красота – умна и добра. Если человек не научен так видеть мир, то человек ли он… Литература по отношению ко всем другим искусствам – как математика к наукам (нет науки, где не использовалась бы математика). Литературный сюжет есть даже в музыке. Всё, что есть внутри человека и вокруг него, – всё литературно описуемо. То есть, мы можем говорить, что человек живёт литературой. Жизнь цивилизации и есть литература.

Почему с «перестройкой», то есть с началом встраивания России в глобализм, началась атака на русское самосознание, на Русский мир, и первым делом постарались из народного сознания выключить литературу? Мы, русская цивилизация, литературоцентричны. Поэтому огромные силы и средства были брошены на то, чтобы вывести русских писателей из русской жизни. К сожалению, сегодняшнее предцифровое общество уже вполне обходится без понимания осевого места русской литературы в нашей – русской – жизни.

– Пока у народа есть литература, можно предполагать, что у него есть будущее?

– Нет, народ может умереть, как древние греки. Греческий язык остался, литература осталась, мы и теперь читаем Гомера и Софокла, хотя современные греки никакого отношения к тем древним грекам не имеют. То же с Римом. Кто сейчас римляне – итальянцы? испанцы? молдаване? Культура, тем более литература, страшно сказать, не нуждается в народе, являясь самостоятельной ценностью. Вневременной, почти вечной. Мне как верующему человеку это понятно. Всегда объясняю молодым авторам: первый, кто читает ваше произведение – это Господь Бог. Второй – дьявол. Третий – человек. Конечно, есть и такая радость – дьяволу служить. Множить в мире грязь, воспевать извращения. Но даже если ты служишь дьяволу, всё равно, первый, кто тебя прочитает, будет Господь Бог.

– Вы поэт, прозаик, публицист, критик. Какой жанр даёт Вам возможность наиболее полно выразить свою идею?

– Я и как художник никогда не замыкался в одной форме. Только как чеканщик был не очень хорош, постоянно рвал металл. Пробивал насквозь. Но спокойно чувствовал себя с любым другим материалом. В литературе тема сама выбирает воплощение. Начинается всё от неё. Главная идея сама выбирает себе форму, в которой сможет полноценно материализоваться.

– Читала Ваши произведения «Ангел Ангелина», «Тогда, когда случится». Меня заинтересовали герои. Герой – это посланец к обществу, сверстникам, выразитель творческой задачи писателя. Откуда он, из чего создан, что транслирует?

– У образа каждого героя есть прообраз. Но сочинённый психотипаж всегда подчищен от натурализма, ведь писатели знают, что логика искусства не такова, как логика жизни. Жизнь бывает даже очень нелогична, отсюда «эффект Манделы», когда множество людей, в своём сознании «выправляя» нелогичность реальных событий, начинают все вместе «вспоминать» то, чего на самом деле не было.

А история героя повести «Тогда, когда случится» такова. Я писал публицистику о Чечне, и у меня уже был сюжет для художественного произведения, но не было главного героя, я его не видел. Так вот, в Грозном стоял Новосибирский ОМОН, а мне разрешалось на неответственных постах отвлекать дежуривших разговорами. На одном таком посту парень как будто ждал моего прихода. Двадцатидвухлетний сержант милиции, даже не ОМОНовец, сразу начал рассказывать, что его зовут Мишей, потому что родился в один день с Михаилом Юрьевичем Лермонтовым. В его семье культ Михаила Юрьевича. Бабушка, папа, мама любят Лермонтова. И парень этот напросился командировку на Кавказ, хотел попасть в те места, где служил поручик Лермонтов. Подумать только: двадцатидвухлетний сержант милиции из Новосибирска в городе Грозном мне целый час наизусть читал Лермонтова! Я понял: вот он, мой герой. Война – страшная прагматика, где всё должно быть строго просчитано. И вдруг романтик. Романтику на войне делать нечего – он обязательно жертва. В общем, сюжет – реальная история: действительно заманили, запытали и убили в самоволке мальчишку – не этого Мишу, другого, но из этого Миши получился нужный герой.

– Когда я прочла Вашу повесть «Счастье», подумала, что с этой книгой в руках отец может войти в комнату к взрослеющему сыну или дочери для важного разговора. О чём они поговорят?

– В том-то и дело, что я писал отца, который не заходит в комнату, а сын или дочь должны зайти к нему. Мы много говорим, что надо воспитывать детей своим примером. Я в «Счастье» выписал такой тип человека, который не умеет говорить много и красиво. Он простой рабочий, провёл на заводе почти всю жизнь. У него не было ярких событий, потому что он инвалид, не было увлекательных жизненных историй. Но он смог показать, как надо оставаться человеком в любых обстоятельствах, всегда, везде и во всём. И, в конце концов, он оказывается востребованным (типаж я тоже подсмотрел в жизни) даже теми, кому кажется ненужным.

Любой ребёнок ищет любви. Вот почему моя юная героиня поначалу мечется. Она – девочка-подросток, взрослеет и начинает понимать, кто её любит, а кто нет, не на словах, а на деле. Отец просто тихо её любит, терпит её возрастные блуждания. Но в повести я изобразил двух девочек. Там есть подруга, которая ищет похожести на любовь – это к вопросу: ты хочешь быть или казаться? И вот две подружки. Одна хочет походить на кого-то, вторая ищет настоящего чувства. Моя героиня всех проверяет на крепость, в том числе и подкалывает. Она критично относится к этому миру не потому, что её предал, казалось бы, самый близкий человек (её мать) и потому она такая обозлённая. Нет, она ищет настоящего в жизни и находит.

– «Счастье» – сильное, ёмкое, динамичное произведение. Какими средствами, приёмами достигаются эти качества? Расскажите о Вашей писательской «кухне».

– Писателю надо быть режиссёром. Во всём. Например, автор составляет подборку на конкурс из 8-10 стихотворений. Самое глупое – построить рукопись из тех, которые ты, к примеру, ещё никому не показывал. На самом деле, ты волен взять и те, что посылал, и те, что никому не посылал, но подборку всё равно надо выстраивать согласно определённой драматургии. И ты собираешь: сначала зачин, которым цепляешь читателя, потом главный вопрос, на который ты отвечаешь постепенной сменой настроения… и продумываешь финал.

Такая режиссура мне как театральному художнику наглядна: солист на сцене держит внимание зрителя в течение пяти-семи минут. Дальше зритель на него уже не смотрит. Поэтому в пьесе у Шекспира, как только зритель заскучает, отвлечённые суждения героя сменяются ярким, острым событием, чаще всего убийством кого-нибудь. Потом снова 10-15 минут «мудрых слов», и снова кого-то убили. Это один из способов держать внимание в старом театре. Сейчас это дурной тон, после Чехова всё решается иными методами воздействия.

Второй план создания подборки, которую ты делаешь, – мелодическая смена. То есть, если вначале у тебя лирика, а за ней пошла патетика, потом опять лирика и обязательно юмор, – то у каждого настроения есть мелодия, своё звучание: сначала колыбельная может быть, потом марш, дальше танго или твист. Ты закладываешь смену ритмики в своё произведение на стадии задумки. Я сам по 6-8 раз переписываю работу, и когда перепрописываю на 6-й раз даже публицистику, то закрываюсь в комнате и пою свой текст, проверяя, не собрались ли согласные в одну кучу, или, может, слишком часто идут ударения, и их надо разложить, растянуть на дыхание и сердцебиение. Если сначала события в произведении развиваются быстро, предложения сворачиваются в три-четыре слова, а потом идёт медленное описание, то предложения уже сложносочинённые, с подробным перечислением мелочей. Нельзя же от начала до конца гнать в одном ритме. Чтобы прогнозируемо воздействовать на читателя, важно уметь менять мелодию повествования.

А ещё нужно всегда помнить, что лирический герой – это читатель. Не писатель, а именно читатель. Вы своими ремесленными фокусами, профессиональными секретами делаете героем произведения читателя. И если вам это удалось, то произведение останется у него в сердце на всю жизнь, читатель потом с вашей книгой не расстанется, будет к ней возвращаться по одной причине: вы написали про него. Литературный акт начинается на столе писателя, а заканчивается на столе читателя.

– Как идёт работа по созданию образа? Герои Вам сопротивляются?

– Конечно.

В девятнадцатом веке, когда писатель представлял своего героя, у него было полторы-две страницы описания, начиналось всё с дедушки-бабушки и заканчивалось ботинками. Сейчас всё ужалось до минимума, автор расставляет несколько маркерных точек: так, чтобы читатель, опираясь на свой жизненный опыт, их считывал в уверенности: он знает этого человека.

Герои всегда сопротивляются, и если ты решаешь их «ломать», подчинить общему замыслу, то добавляешь просто некоторое количество текста. Выписываешь какую-то незапланированную, но необходимую для того, чтобы поставить героя на отведённое ему место, ситуацию.

Самое трудное «ломать» героя в драматургии. Ведь на сцене времени у автора – полтора часа на всё. Когда я работал в театре, понял одну интересную вещь: не зря среди сценических амплуа есть «друг героя»: это носитель тех же психических качеств, что и герой, но слабовольный. И вот, твой герой должен пройти через катарсис. А главный герой – как правило, упёртый, железный человек, он не так легко валится с ног невзгодами, его нужно долго и сильно ломать, а у тебя всего полтора часа. Однако катарсис, которого обязан достичь зритель, он может достичь в сопереживании перерождению «друга героя», носителя тех же нравственных качеств, но который в отведённое время и сломается, и возродится в новом состоянии.

– Герой чему-нибудь учит?

– Нет. Когда мы погружаемся в тему нравственного конфликта, мы не судьи, а исследователи. Если я вижу, чувствую конфликт, начинаю его разбирать, а вдруг выясняется, что он в принципе надуман, стычки добра и зла по-настоящему нет, то пишу тогда комедию. Комедия – это конфликт, которого не было. Но если конфликт всё-таки реален – когда требуется некое жертвоприношение, чтобы конфликт исчерпать, – то мы пишем драму. Если конфликт настолько серьёзен, что даже когда мы приносим в жертву главного героя, а он не решается, не исчерпывается, а остаётся, – то это трагедия. Комедия, драма и трагедия – это разговор о том, какую жертву надо принести для исправления мира.

К примеру, в повести «Ковчег-43» (она вышло в ЭКСМО под названием «Крещение свинцом») идёт как раз разговор о такой мегажертве… Я каждые пять лет в очередной юбилей Победы на «Хрустальном роднике» и других литературных конкурсах вычитываю работы конкурсантов и порой встречаю одну и ту же историю: добрый фашист дарит русскому ребёнку конфетку. Да, наверное, сотни, тысячи таких случаев были в реальности, но кто загубил двенадцать миллионов детей бомбами, голодом, в концлагерях кровь из них выкачал? Добрый фашист с конфеткой – исключение, но молодых авторов, видимо, обрабатывают через телевизор или ещё как-то... Чем я могу ответить? Только одним. Написать, показать, что такое оккупация. Хорошо зная Краснодарский край (в 1943-м оккупантами там были румыны), для раскрытия задуманной темы я взял такой сюжет: дивизионная разведка, рейд на десять дней в глубину оккупированной территории, и глазами разведчиков картины оккупации… Я работал по документам, краеведы мне столько накидали, что в повести я использовал очень немногое, а начитался-то, насмотрелся куда больше. Потом страшно болел несколько месяцев.

Чтобы выйти из той болезни, решил написать исторический водевиль. Лотошино, подмосковная усадьба князей Мещерских, в соседстве – усадьба Гончаровых «Полотняный завод». Фактическая глава семьи, волевая Софья Сергеевна Мещерская не жаловала Пушкина, а её сын Пётр дружил с поэтом. Существует легенда, что Пётр организовал Пушкину тайную встречу с Натали, поскольку поместья рядом. Вот из этой легенды получился лёгкий водевиль «Ах, или в Лотошино едет Пушкин». Я только этой работой сумел освободиться от неотпускавших меня картин оккупации.

У меня когда-то случился разговор с ветераном Прохоровского сражения, дедом Викентичем. Я спросил, как наши солдаты к фашистам относились. Он сощурился: «Заезжаем зимой в деревню: к дверям школы гвоздями прибита учительница, а замёрзшие дети насажены на колы забора. Фашисты нашли на чердаке школы раненого советского офицера. Какое тут может быть отношение?». Когда начинают говорить про «добрых фашистов», должны быть вот такие «прививки» правдой. Да, есть добро на войне, есть человечность. Но мы создаём образ того времени, а он такой.

– Что Вы до сих пор открываете в современниках, в сегодняшнем мире? Чем Вас удивляет сегодняшнее время?

– Одна из моих задач – прекратить делать из времени субъекта, оно – объект. На самом деле мы время таким делаем, своими поступками, словами, мыслями. Слышишь иногда: «Я не виноват, время такое было». Воры из девяностых любят оправдываться. Не надо, ребята, крутиться: вы виноваты, вы грабили Россию. Так что ко времени я никак не отношусь. Для меня главное – люди.

– Чем сегодняшние люди отличаются от Ваших, например, сверстников?

– Ничем. Время для меня перевернулось в 2022-м году. Вместе с обществом «Знание» я поехал на встречу с военнослужащими в Ростовский госпиталь. Собрали полный зал колясочников, молоденьких ребят без рук и ног. Я вдруг вспомнил, что когда в моём детстве и юности мы с отчимом ходили в общественную баню, то там мылись пожилые мужики, тоже без рук и ног. Мы таскали им воду в тазиках, мылили спины. А тут вдруг всё перевернулось: теперь я оказался в том возрасте, в каком были те старики, а передо мной рядами сидели мальчишки-колясочники в больничных пижамах, с тонкими шейками из воротников, ушки торчком… Время, перевернувшись, связалось. Для меня сегодняшняя война началась именно с того Ростовского госпиталя. А так-то ездил я на Донбасс с 2014 года. Когда-то мы с поэтом Алексеем Шороховым были в Донецкой больнице около аэропорта, где нас тогда приютила главврач, а недавно мы встретились с ней в Союзе писателей на Комсомольском (она уже написала две или три книги, её торжественно приняли в Союз), вспомнили друг друга, обнялись как родные. Храню выколупанный из больничной стены осколок, но всё же тогда ещё было не так страшно, как сейчас.

Когда меня спрашивают, что такое война, отвечаю: это жертвенник. У меня есть поэма «Правый мир», в ней я попытался объяснить: война – это жертвенник, на котором сжигаются жертвы – солдатские жизни – за грехи всего народа. Когда она кончится? Когда искупятся все грехи. Сколько погибнет людей? Столько, сколько мы нагрешили. Или же мы всенародно покаемся, ведь кающегося Бог прощает. Но пока не вижу в обществе такого повинного настроения, кажется, что даже мыслей-то нет, что нужно покаяться, и тогда прекратится гибель наших ребят…

Русский и православный – это синонимы. У нас появилась своя, русская, а не славянская история с момента крещения Руси. Другой истории нет. У римлян есть история с Ромула и Рема, у французов есть история кельтов, у англичан есть история дохристианская. У них всех есть дохристианская культура. А у нас нет другой культуры, только православная. И когда мы от неё отступаем, то сразу попадаем во зло, начинается война. Не потому что Господь хочет наказать, а потому что эта жертва за наше отступление от веры. Нужно любому русскому понимать: каждый убитый, покалеченный на фронте человек – жертва за тебя, за твою нераскаянность, греховность.

В начале 80-х я работал реставратором в одной церквушечке в Нижегородской, тогда Горьковской области. Одна старушка (сейчас-то понимаю, что она, наверное, была того же возраста, как теперь я) рассказала историю. Мама толкнула её, маленькую, ночью: «Вставай, молиться надо, папа погиб». То есть, мама увидела сон: дорога до самого горизонта, по ней идут солдаты. А на горизонте стоит огромная фигура Христа. Он солдат встречает, они все идут к нему… Один солдат оглянулся – это был отец девочки.

Неудивительно, что у нас метафизическое понимание Бессмертного полка. У нас же в каждой семье есть свой святой. В десятый раз повторю: война – это жертвенник за нас, и отношение к ней должно быть именно такое. Победа над злом – внутри нас. В дневнике Достоевского можно прочитать о 1887 годе – начале Турецкой войны: «. Видимо, несправедливость в обществе тогда достигла такой степени, что война казалась наилучшим исходом. Как у нас сейчас, когда разные г*внюки наконец-то рванули на Запад. В начале СВО и нам, как в 1887-м, казалось: вот сейчас начнут арестовывать виллы, отнимать яхты, и думалось: как это справедливо. То же самое было в 1914-м, когда началась Первая Мировая война.

– В какой момент можно считать работу над произведением оконченной?

Я несколько раз перепрописываю каждое своё произведение. Есть счастливые люди, которые всё прокручивают в голове и потом выдают на бумагу без единой правки. Николай Дорошенко так работал. Помню, как поразился в Воткинском музее семьи Чайковских. У Петра Ильича в оркестровке «Лебединого озера» – только две правки. Я так не могу, мне не дано… Как Пушкину – помните его черновики?

Прорабатываешь, прорабатываешь произведение, понимаешь, что ещё надо доточить, а вдруг оно тебя отталкивает. Ты просто физически не можешь к нему подойти. Я из-за этого постоянно не нахожу к своим произведениям благозвучных названий. Беру предварительное, работаю с ним, а концовка получается неожиданно довременная, пытаюсь подстроить название, но через ряд попыток приходится возвращаться к первоначальному. То есть мне вроде как говорят: «Всё, иди отсюда, я уже на свет появилось с этим названием»… В общем, рабочее название так и остаётся навсегда.

– Кто Ваш советчик по жизни?

Мой духовник уже ушёл из жизни. Архимандрит Иоанн Луговских, глубочайший мистик, с которым мы сошлись… из-за денег. Заканчивались 80-е годы. Я тогда был свободным художником. Получу получку, живу шикарно, у меня всё хорошо, потом живу скромно, потом начинаю залезать в долги. Потом снова получаю зарплату, раздаю долги, живу опять красиво. Но что-то с оплатами стало резко сыпаться. Резко. У меня тогда родился первый ребёнок, пришлось опять позанимать у всех по кругу, а заработать ну никак не получается. Чувствую, попал в какую-то странную «чёрную» полосу. Мне не нравилось работать в компании, но всё же пошёл в одну компанию, поклонился, попросился на работу. Они меня взяли, а тут и у них заказы стали рушиться. Они не понимают, что происходит, а я думаю: из-за меня.

Однажды звонит мой приятель: некоему батюшке в райцентре храм разрешили строить, и ему художник нужен. Отец Иоанн тогда начинающим иеромонахом был, у него по жизни страшная ломка происходила, но это я потом узнал. Так вот, он посмотрел на меня, словно пробуравил насквозь, и ядовито так спрашивает: «Ты с лика берёшь или с квадратного метра благодати?». Я не менее зло отвечаю: «Сколько дашь, столько и возьму». Он: «Так не бывает».Я: «Со мной – бывает». Словом, поехал к нему: дождь две недели не прекращается, вокруг болото, храм-то строился на самой окраине села. Спустя время мы с батюшкой немного подружились, хотя он надо мной перед этим поизмывался. Смирял по монашеским представлениям о послушании. Но я не мог работу бросить, потому что у меня не было денег от слова совсем. И у него их не было: даёт какие-то копейки, а я молчу. Постепенно пригляделся к нему: какие-то люди отовсюду приходят, прислушиваются к каждому его слову. Он вроде как начинающий, а и опытные священники приезжают, благоговейно с ним разговаривают. И я тоже стал замечать: запланирую что-нибудь в жизни, приеду к нему: «Батюшка, благослови». Тот не спешит: «Может, тебе это не надо?». Я аж злюсь: ну я же весь такой городской, политически правильный, Россию спасаю, меня патриоты знают по всей стране от Владивостока до Минска, а ты кто? Всего-то поп деревенский. Давай, быстренько благословляй… Потом понял, что теряю жизнь на пустые хлопоты. А когда он радостно благословляет на полуслове – всё у меня нормально, всё получается. Чем дальше, тем больше. Через семь лет уже в Могочино, куда его сослали за отказ «сотрудничать», перед тем как храм, который я и строил, и расписывал пять лет, сгорел, в какой-то день приезжаю, а все мои леса убраны. Что случилось? Батюшка велел убрать. А где он? Уехал. Я за телефон – бесполезно, не берёт трубку. Мотаюсь за ним в Новосибирске, в Томске, а он ускользает. Потому что он всё видел заранее. Тогда я обиделся, и тут – пожар! Храм-то сгорел с моими росписями. Постепенно до меня стало доходить, что батюшка защищал меня от шока. И я уже собрался мириться с ним, но вижу, он не хочет, вообще уходит от разговора. Ну, да Бог с ним.

После пожара я написал свой первый роман, вышла моя первая книга. Мне очень помог Леонид Иванович Бородин, тогда главный редактор журнала «Москва». Представляете, что это такое: молодой писатель в Сибири, ещё не член Союза, получает по подписке журнал «Москва», а там на последней странице: «В этом году Василий Дворцов обещал нам повесть…». Ночь, дети спят, а ты сначала кладёшь на кухонный стол подушку, на неё ставишь печатную машинку, и… Стимул был очень сильный.

Прошло время, вышел второй роман, ещё что-то, премии какие-то я стал получать. Однажды приглашает меня товарищ приехать к нему в гости. Я знаю, что это рядом с отцом Иоанном, в соседней райцентре. От приятеля сразу и поехали в Могочинский монастырь, там и увиделись. Как будто я только вчера вышел. Сели, стали разговаривать, как ни в чём не бывало. На второй или третий день у нас зашёл разговор о литературе. Я тогда рассуждал, как мы, писатели, должны бороться со злом. Прямо как Гоголь в своих «Письмах». А отец Иоанн: «Нет. Писатель – всегда миротворец». Я опять про страстную непримиримость ко злу, а он: «Всегда только миротворец». Таков один из его заветов, который я стараюсь исполнить. Вот журналисты – другое, их задача распалять страсти. А писатель не должен этого делать. Да, мы так же видим в мире жестокость, несправедливость, но наша задача понуждать человека к внутренней работе головы и сердца, потому что добро должно побеждать зло внутри человека. Автор должен находиться в моменте отстранённости от горячности. Писатель – миротворец. Пусть сострадание к обижаемым – его постоянное чувство, но всё же писательство не живёт страстями, хотя вроде бы искусство обращено к эмоциям. Мы работаем в мире эмоций, работаем эмоциями. Однако мы прекрасно понимаем, что такое гармония ума и сердца. Если хочешь мгновенного эффекта «борьбы за справедливость», расскажи, как ребёночка затравили собаками. Но если задумал войти в глубину человека и постоянно жить в нём своими героями, своим сюжетом, мыслями, чувствами, то вхождение должно быть спокойным, очень осторожным, можно сказать, нежным. В отличие от всех других искусств литература – это всегда один на один: читатель и писатель. Аудитория роману или повести не нужна. И надо понимать, что читатель дарит тебе своё внимание, доверяет время своей жизни, ты должен быть благодарен ему за доверие, должен с ним беседовать о нём, о его болях и радостях.

– Вы – председатель жюри ряда всероссийских конкурсов, в том числе, «Хрустального родника». Что для Вас значит эта работа?

– «Хрустальный родник», как и другие конкурсы, с одной стороны – изматывающее дело: устаёшь, читая работы начинающих, далеко ещё не мастеров. Но за такими «трудными» литературными конкурсами наступает и радость: мы выстраиваем некую необходимую для любого искусства пирамиду, выбирая среди подающих надежды лучших и объясняя остальным, почему они лучшие. Конкурсы – рули литературного процесса. Вот что конкурсанты писали пятнадцать лет назад? Дичь, потому что их развращали. Всякие быковы, сорокины, сенчины старались, чтобы они писали мерзости. А мы объясняли: наши лауреаты должны выписывать красоту, доброту и истину. Мы год за годом работали в этом направлении и постепенно создали пирамиду, на вершине которой находятся лишь настоящие писатели. Молодые, перспективные носители нравственных традиций русской литературы. И «Хрустальный родник» здесь трудно переоценить. Он столько сделал для современной русской литературы, сколько дай Бог другим.

– Ваши планы на будущее.

Каждый раз, когда я приступал к новому большому произведению – роману или повести, – боялся, что пройду по той же лыжне по второму кругу, третьему, четвёртому. Мой следующий роман должен был ничем не походить на предыдущий. Ведь есть такое общество альпинистов в Европе – раз в год они поднимаются на Монблан, и этим довольствуются. А тут каждый раз новую задачу ставишь, новую вершину покоряешь. Исследуешь новые темы, погружаешься в новую атмосферу... Сейчас я понял, что хватит с меня новизны. Все свои семитысячники я прошёл, и теперь должен вернуться к самому, быть может, главному своему роману «Терра Обдория». Я его задумал как начало серии из четырёх книг о моём поколении. Я выписал семидесятые годы, дважды уже подступался к 80-м – собран громадный материал, потом будут девяностые и двухтысячные. Я должен Богу, обязан людям рассказать о поколении, которое родилось, выросло в одной стране, а жить пришлось в совершенно другой. Время подгоняет: недавно отмечали 50-летие нашего школьного выпуска, и страшно: из 120 человек уже 44 нет в живых. Поэтому обещаю: закончу все начатые работы, подобью все концы, освобожусь, и с нового года приступлю к продолжению саги о своём поколении, о поколении большого мироперелома.

– Да будет так. Василий Владимирович, большое спасибо за подробную, во многом неожиданную, интересную беседу. От всей души желаю осуществления Ваших планов. Бог в помощь.