Анатолий АНДРЕЕВ. СЛАБОСТЬ СИЗИФА. Какая литература нужна нам сегодня?
Анатолий АНДРЕЕВ 
Анатолий АНДРЕЕВ
СЛАБОСТЬ СИЗИФА
Какая литература нужна нам сегодня?
Личность как вектор развития гуманизма
На наших глазах великая эпоха Божественного Гуманизма трансформируется, видоизменяется, закладывая начало не менее великой эпохе Гуманизма Личности.
Заканчивается эпоха гуманизма монотеистического толка – не ложного, подлинного, истинного, в основе которого лежало незыблемое убеждение (всё прочее – ересь), что высшие культурные ценности так или иначе отъединены, оторваны, отчуждены в известном смысле от человека; высшие культурные ценности (такие как истина, добро, красота, а также производные от них свобода, счастье любовь, достоинство, честь – набор добродетелей каждый может продолжить сам) существовали как Абсолют – как нечто нерукотворное, не человеком созданное, сотворенное Господом. Человеку оставалось только поклоняться Истине, которая воспринималась – через откровение – как божественный Промысел; познание, которое не заканчивалось поклонением, носило оттенок дерзости, вызова – было отмечено печатью неистинности.
Есть Бог, а есть человек; человек без Бога ничто, а Бог всегда и везде – абсолютно всё. Сама культура без Бога – набор фантиков, а натура в человеке, который, как известно, «дитя природы», – испытание для культурных потребностей (искушение «от лукаваго»). Все истоки добродетелей следовало искать в этом ключевом постулате, всё зло исходило из отрицания этого тезиса.
Человек, будь то Адам или Сизиф, несет свой крест, тащит положенный ему камень в гору – принимает и делает то, что предопределено свыше и без его участия.
Человек может сомневаться, проявлять силу или слабость, быть покорным или бунтовать, – но понятия крест (камень), путь, гора отменить не во власти человека. Это его рамка, форма и способ бытия, определенные не самим человеком, но Богом.
Такова Картина мира Божественного Гуманизма.
Все просто – но фундаментально. От века и на века.
Отче наш, Иже еси на небесех! Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое, да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли. Хлеб наш насущный даждь нам днесь; и остави нам долги наша, якоже и мы оставляем должником нашим; и не введи нас во искушение, но избави нас от лукаваго. Яко Твое есть Царство и сила, и слава, Отца и Сына, и Святаго Духа, ныне и присно, и во веки веков. Аминь.
Эта молитва лежит в основе гуманизма, и её действительно следует помнить всем и всегда. Можно попросить силы у Творца, чтобы справиться с камнем, но отменить возложенное на тебя и в голову не приходит гуманистически ориентированному сознанию.
Взаимодействие человека и долга, долга и ответственности (Сизифа и камня) – это основа гуманистических отношений. Оторвите человека от камня – и вы получите пустого эгоцентриста; взвалите на человека неподъемный камень – и вы получите несчастного раба.
Почему же эпоха Гуманизма Божественного видоизменяется, обретая новые содержательные моменты, расставляя акценты по-иному?
Потому что постепенно приходит понимание того, что между человеком и ценностным миром (долгом и ответственностью) на самом деле более сложные отношения, чем было принято думать. Молитва осталась – но содержание её стало меняться. Божественные функции остались неприкосновенны (это святое, иначе основы мира, основы самой жизни ставятся под сомнение) – однако содержание отношений «человек – Бог» (как следствие, Сизиф – камень) стало меняться.
Подчеркнем: Божественный Гуманизм невозможно считать «пережитком», это варварская постановка вопроса; речь о том, что качественное изменение познавательного отношения к миру влечет за собой изменение параметров объекта – Гуманизма, в данном случае.
Всё течет, всё меняется (латинский вариант измененного с течением времени изречения древнегреческого философа Гераклита Эфесского, которое в оригинале звучало так: всё течет, и ничто не остается на месте).
Мы все чаще говорим человек, подразумевая под традиционным homo одну из двух взаимоисключающих друг друга трактовок: индивид или личность. Человек несет в себе единство противоречий, однако до сих пор мы не уточняли, о каком именно человеке идет речь, потому что, как правило, имеем в виду индивида. Когда мы анализируем понятия «потребитель», «массовая культура», «массовое сознание», «толпа», «бездуховное существование», то по умолчанию толкуем об индивиде. Личность, противоположность индивида, представляет собой настолько ничтожный социальный ресурс, что величина его колеблется в рамках статистической погрешности.
Тем не менее, понятие личность перестало быть сенсацией в общественном сознании. Личности мало – но она есть в таком «объёме» и «культурном весе», что с ней приходится считаться.
Мы все чаще говорим ум или разум, оговариваясь, что имеем в виду не интеллект, а нечто иное. Ум – это одно, интеллект – совершенное другое. Мы стали разграничивать типы управления информацией, учитывая их принципиально разную эффективность.
Одно дело, когда индивид с помощью интеллекта выстраивает свои отношения с Богом, и совсем иное, когда это делает личность с помощью разума. Личность и индивид по-разному молятся разным Богам при помощи одной и той же молитвы. Индивид и личность вкладывают разное содержание в понятие Гуманизм. Всё течет, всё меняется.
Таким образом, качество мышления сказывается и на качестве человека, и на качестве отношений человека с Богом, с миром ценностей, с Гуманизмом.
Квантовое устройство мира – это не просто слова, это именно принцип мироустройства, который требует нового качества понимания. Фактическое признание ничтожности личности как социального фактора вовсе не отменяет фактического (реального) величия личности как фактора культурного. Поскольку всё связано со всем и при этом всё течет, всё меняется, личность de facto участвует в культурном круговороте на правах субъекта и объекта познания.
Оказалось, что высшие культурные ценности, не утрачивая своего «абсолютного» характера (ценность как цель), могут стать инструментом (средством) жизнетворчества личности – то есть небесное вполне может служить земному, а не наоборот, как было принято думать. Оказалось, что ценности можно трактовать как результат усилий Личности, как персональное достижение как достижение активного Субъекта, а не как результат откровения, снизошедшего на пассивный Объект именно за его покорность и познавательную пассивность.
«Блаженны кроткие, ибо они наследуют землю» (Мф, 5,5). Как это понимать?
В нашем понимании «кротость есть признак великой силы» (Иоанн Златоуст) – «кротость есть признак познавательной активности», иначе говоря. Не глупой дерзости, связанной с ересью, но именно активности.
Оказалось, что познавательная активность Личности имеет значение!
Да, ценности в таком случае приходится всякий раз создавать заново, добывать их из воздуха эпохи и вещества окружающей среды, здесь и сейчас; однако добытые персональными усилиями ценности вмиг обретают характеристики объективности (абсолютности, если так понятнее). Ценности без энергичных усилий личности не приходят к человеку сами по себе; но освоенные и усвоенные личностью ценности, добытые личными потом и кровью, становятся объективными, не принадлежащему открывшему их субъекту. Познавательная активность Личности не устраняет Бога «как лишнее звено в цепи познания» (не надо приписывать Личности ересь, которую со страху несет «отважный» индивид), однако отношения «Личность – Бог» становятся более сложными – и более истинными при этом.
Добро пожаловать в мир парадоксов, в мир, где парадокс становится спутником ума, где парадокс становится универсальным ключом к любым отношениям. Когда мы говорим «заканчивается эпоха гуманизма, ответственность за который всецело лежала на Творце» (хата человека – с краю мироздания), мы имеем в виду следующее: заканчивается эпоха индивидоцентризма, эпоха индивидоцентрической Картины мира. Теперь ответственность за гуманизм разделяет Личность – по воле Бога, а не по своему капризному хотению и волюнтаристскому велению.
Субъектно-объектные отношения (индивид-личность – Бог) стали иными.
Только не стоит спешить объявлять новое качество отношений богоборчеством, потому что это в корне неверно. Объяснение проще, но глубже (парадокс, однако): ум пришел на смену интеллекту, личность – индивиду. Бог как объективная мера объективности (такова по воле Божией трактовка Его сущности) никуда не исчезал и исчезнуть, слава Богу, не может (такова логика вещей, созданная объективной – Божественной! – реальностью); однако субъективность как форму проявления объективности также никто не отменял.
Не Кто-то, не Чья-то сторонняя воля диктует человеку правила жизни, а он сам, превращая себя в Личность, своей волей придает ценностям статус объективных – во славу Того, Кто их создал такими.
Персоноцентризм как проявление Божественного Гуманизма: где здесь ересь, где злонамеренное богоборчество, где пустая дерзость?
Объективное (существующее вне человека, вне его субъективных представлений, желаний, устремлений, вне субъективной воли) становится моментом субъективного. Стоит ли объективно возникшую ситуацию познания объявлять зловредным заговором против Бога?
Не является ли само отрицание такой ситуации классической ересью?
Все это в известном смысле напоминает ситуацию (тянувшуюся много веков), когда геоцентрическая модель (система) сменилась на гелиоцентрическую: все светила на своих местах, но отношения в системе стали иными.
Если обратиться к мифологии, то аналог модели видится таким. Слабость Сизифа, который стал сомневаться и вследствие этого задавать слишком много вопросов, неожиданно превратилась в его силу: он сам стал подбирать себе камень, сам стал выбирать свой путь, неустанно благодаря Бога за то, что Он наделил его разумом, принявшим на себя божественные функции.
Камень, путь и категории «цель – средство» отменить невозможно (Бог, растворивший Свою Суть в порядке вещей, всемогущ); но выбирать камень по силам и определять путь по велению разума – под свою, не стороннюю ответственность! – стало прерогативой Личности. Винить в своей «злосчастной» судьбе (и, как следствие, молиться со страху) больше некого. Тебе дано – с тебя и спрос. Молись, чтобы хватило сил на мечту.
Сизиф и не думал становиться Богом (на это ума хватило); но Бог явил свою мощь через Сизифа: чтобы осознать это, у Сизифа также достало ума.
Величие Бога, явленное нам через величие Личности: в этом видится новое качество Гуманизма.
Единство и борьба противоречий – вещество, из которого состоит суть Бога, если можно так выразиться, – стало методом Личности.
Методом индивида осталась ветхая формальная логика.
Человек перестанет слышать и понимать сам себя, если в нем одновременно в полную силу заговорят индивид и Личность.
Это время трагедии.
Человек (индивид) посчитал себя вправе сжечь на костре Джордано Бруно, утверждавшего идею «о бесконечности миров»; с величайшего Насими, возвестившего «Я самый тайный клад всех кладов, Я очевидность всех миров, Я драгоценностей источник», индивид содрал кожу; Мансуру Аль-Халладжу, во славу Божию объявившего себя Истиной и Богом, индивид в «праведном» гневе отрубил руки и ноги, вырвал язык и выколол глаза. Только при чем здесь Бог?
До тех пор, пока существует «объективное» как категория познания, цель и средство как способы постижения объективного, Богу ничто не угрожает (кроме индивида, разумеется).
Может ли Бог создать ситуацию, при которой «объективное как категория познания» объективно будет поставлено под сомнение? Такую постановку вопроса можно считать инвариантом «парадокса всемогущества»: может ли Бог создать камень, который не сможет поднять?
Парадокс возникает из-за попытки применить к модели, созданной с помощью тотальной диалектики (ресурсов ума), законы формальной логики (ресурсы интеллекта). Такое некорректное «применение» свидетельствует о невежестве интерпретатора, а не о доказательстве «ложного всемогущества».
Субъективное не создает объективного, оно его открывает.
Таким образом, люди избавляются не от Бога, как это кажется погрязшим в догматизме инквизиторам-индивидам, а от индивидоцентрического взгляда на мир, который буквально на наших глазах приобретает черты персоноцентрической целостности.
Гуманизм (гуманоцентризм, если угодно) как таковой не исчезает; он меняет свой характер, превращаясь из категории индивидо- и социоцентрической в персоноцентрическую. Гуманизм вмещает в себя прошлые, формально-логические трактовки, совмещая их с тотально-диалектическими; вследствие этого характер Гуманизма становится иным, все более соответствующим законам реальности.
Персоноцентризм обогащает наши представления о мире и человеке, не претендуя на то, чтобы стать новым догматом, – просто потому, что персоноцентризм антидогматичен по сути своей.
Персоноцентризм не закрывает вопрос о сути гуманизма (это абсурд в рамке формальной логики) – он открывает новые возможности, связанные со способностью ума видеть связь всего со всем.
А всё, как известно, течет, всё меняется, и бесконечность миров тому способствует.
Принцип дополнительности в персоноцентризме
Персоноцентризм как объективная возможность всегда был скрытым вектором развития и познания в культуре. Возможность эта проявлялась по-разному, в зависимости от уровня развития социума. С течением времени скрытый вектор становится все более и более очевидным.
В приведенном тезисе все просто (для ума) – и все запутано (для интеллекта).
Чтобы показать, как разум и личностное начало (персоноцентризм) проявили себя в литературе, приведем пример – уникальный, чрезвычайно яркий и показательный. Мы обратимся к газели Сеида Имадеддина, творившего под псевдонимом Насими (1369-1417), великого азербайджанского поэта, писавшего также на персидском и арабском языках.
Не станем спекулировать на том, что хотел сказать поэт там и тогда (в том социуме и в ту историческую эпоху), не станем ограничивать смыслы газели актуальными для эпохи (всего лишь отрезка времени) контекстами суфизма и хуруфизма; гораздо важнее, что в итоге сказалось и что сегодня воспринимается в качестве гуманистической глубины, в качестве объективного отношения. Объективное для истины важнее субъективного. В конце концов, жизнь произведения в веках определяется не злободневностью его, а отношением к истине. Мерой художественности во все века была и остается мера персоноцентризма: этот постулат ума всегда шокирует интеллект, для которого вечности не существует, который живет одним днем. С течением времени мера личностного начала раскрывается, невостребованные ранее смыслы актуализируются – благодаря именно смысловой глубине произведение живет в веках, не предается забвению.
Газель (лирическое стихотворение) состоит из нескольких бейтов –двустиший, в каждом из которых выражена законченная мысль. Пожалуй, это всё, что нам необходимо знать для того, чтобы воспринять невероятный по сложности персоноцентрический посыл Насими.
В контексте нашего разговора важно отметить, что Насими был поклонником иранского суфия и поэта X века Гусейна Халладжа Мансура, который говорил: «Я – Бог!». Так Мансур выражал мысль, что Бог, или частица Бога растворена в каждом из нас. В своих стихах Насими часто варьирует эту мысль.
Насими считал, что желающий постичь истину должен стремиться понять человека, его побуждения и стремления к красоте и добру. Ибо человек для Насими – центр мироздания, его венец. В нашей терминологии Насими воспринимал человека как Личность.
Приведем текст газели полностью (в переводе Константина Симонова). Во-первых, произведение того достойно, а во-вторых, его необходимо популяризировать в культуре русского мира по причинам, о которых мы скажем позднее.
В меня вместятся оба мира, но в этот мир я не вмещусь:
Я суть, я не имею места – и в бытие я не вмещусь.
Всё то, что было, есть и будет, – всё воплощается во мне,
Не спрашивай! Иди за мною. Я в объясненья не вмещусь.
Вселенная – мой предвозвестник, моё начало – жизнь твоя. –
Узнай меня по этим знакам, но я и в знаки не вмещусь.
Предположеньем и сомненьем до истин не дошёл никто:
Кто истину узнал, тот знает – в предположенья не вмещусь.
Поглубже загляни в мой образ и постарайся смысл понять, –
Являясь телом и душою, я в душу с телом не вмещусь.
Я жемчуг, в раковину скрытый. Я мост, ведущий в ад и в рай.
Так знайте, что с таким богатством я в лавки мира не вмещусь.
Я самый тайный клад всех кладов, я очевидность всех миров,
Я драгоценностей источник – в моря и недра не вмещусь.
Хоть я велик и необъятен, но я Адам, я человек,
Я сотворение Вселенной, – но в сотворенье не вмещусь.
Все времена и все века – я. Душа и мир – всё это я!
Но разве никому не странно, что в них я тоже не вмещусь?
Я небосклон, я все планеты, и Ангел Откровенья я.
Держи язык свой за зубами – и в твой язык я не вмещусь,
Я атом всех вещей, я солнце, я шесть сторон твоей земли.
Скорей смотри на ясный лик мой: я в эту ясность не вмещусь.
Я сразу сущность и характер, я сахар с розой пополам,
Я сам решенье с оправданьем, – в молчащий рот я не вмещусь.
Я дерево в огне, я камень, взобравшийся на небеса.
Ты пламенем моим любуйся, – я в это пламя не вмещусь.
Я сладкий сон, луна и солнце. Дыханье, душу я даю.
Но даже в душу и дыханье весь целиком я не вмещусь.
Старик – я в то же время молод, я лук с тугою тетивой.
Я власть, я вечное богатство, – но сам в века я не вмещусь.
Хотя сегодня Насими я, и хашимит и корейшит,
Я – меньше, чем моя же слава, – но я и в славу не вмещусь.
Первый бейт сегодня воспринимается так, словно он написан после Канта, Гегеля, Хайдеггера и отцов основателей квантовой физики вместе взятых. Смысл бейта и газели в целом не только не противоречит учениям величайших философов и ученых; смысл лирического произведения, напротив, совмещается с философскими учениями, будто бы выводится из них, словно поэтическая аксиома, иллюстрируя абстрактность суждений витиеватыми образами.
Возникает тот самый эффект целостности культуры – противоречивого единства, обеспеченного не мистическими свойствами «Откровенья», а персоноцентрической направленность познания.
О диалектике Гегеля на современном этапе развития методологии и инструментария познания, как представляется, имеет смысл говорить как о тотальной диалектике, способной выявить связь всего со всем.
Кантовский принцип «человек всегда есть цель и никогда – средство» вне возможностей тотальной диалектики превращается в благое пожелание, в розово-сладенькую доктрину или мантру, в рождественский жест, в лучшем случае. В худшем – в недостижимый идеал, в абстрактный Абсолют, не связанный с потребностями жизни и реального человека. «Человек есть цель»: это даже не маяк, это мечта, если не химера. Что плохого в мечте?
Ничего, кроме одного: она несовместима с жизнью. Мечта возвеличивает человека, одновременно указывая на его ничтожность по сравнению с его же идеалами. Такая пустая, бессодержательная «мечта», которую точнее называть иллюзией, деморализует человека. Чтобы мечта стала моментом реальности, надо мыслить так, как это делал лирический герой газели Низами. Личность «не вмещается» ни во что сущее в этом мире, являясь одновременно «сутью». Я суть, истина, сотворение Вселенной, мост в ад и рай, очевидность всех миров, Ангел Откровенья, атом всех вещей, я сразу сущность и характер, сам в века я не вмещусь…
Чтобы увидеть Личность во всем (при этом Личность не вмещается во все доступное нашему пониманию – если всё рассматривать как совокупность отдельно взятых частей) и всё в Личности (а вот всё вмещается в целостно организованную Личность без остатка), нужен особый принцип познания.
В известном смысле принцип «не вмещения» весьма напоминает «принцип дополнительности», сформулированный датским физиком Нильсом Бором в 1927 году. Мы понимаем этот принцип следующим образом (узкоспециальные сведения взяты здесь: https://cyclowiki.org/wiki/%D0%9E%D0%B1%D1%89%D0%B8%D0%B9_
%D0%BF%D1%80%D0%B8%D0%BD%D1%86%D0%B8%D0%BF_
%D0%B4%D0%BE%D0%BF%D0%BE%D0%BB%D0%BD%D0%B8%
D1%82%D0%B5%D0%BB%D1%8C%D0%BD%D0%BE%D1%81%D1
%82%D0%B8?ysclid=mw2097n6xg493541245).
К концу 1920-х годов в квантовой физике сложилась парадоксальная ситуация: эксперименты с микрочастицами (электронами, фотонами) демонстрировали, что в одних условиях те ведут себя как частицы (локализованные объекты с определённым импульсом), а в других – как волны (распределённые в пространстве поля). Классическая физика, основанная на принципах причинности и однозначности описания, не могла объяснить этот дуализм. Есть и то и другое – но они «не вмещаются» друг в друга, не совмещаются в реальности. Физика потеряла свой предмет исследования, свой объект, где одна сущность переходит в другую.
Бор предложил рассматривать корпускулярную и волновую картины не просто как противоречащие друг другу, а как дополнительные способы описания, каждый из которых справедлив в определённых условиях. Бор развивал и уточнял «принцип дополнительности», распространяя его на другие области знания, включая биологию, психологию, философию. Ученый подчёркивал, что принцип применим не только в физике, но и в других областях познания, где встречаются видимые противоречия, которые можно устранить с помощью дополнительных описаний.
Это была революция не в физике, а в мышлении – в переходе от возможностей интеллекта к возможностям ума-разума.
Отметим, что указанный принцип можно было зафиксировать средствами ума, но не интеллекта. Ум способен видеть объект как противоречивую целостность, где отдельно взятый момент (волна, частица) воспринимается как момент целого (волначастица); иначе говоря, никакого «отдельно взятого момента» в целостности не существует: единичный момент содержит в себе свойства иных моментов. Интеллект в отличие от ума способен воспринимать объект как систему, сложенную из частей (именно из «отдельно взятых моментов»: либо волна, либо частица). «Принцип дополнительности», являющийся характеристикой целостности, но не системы (где отношения выстраивает интеллект), поставил интеллект в тупик. Так же, как и Бор, Насими поставил в тупик поэтический интеллект, с помощью ума увидев объект (человека) как целостность: «Я атом всех вещей, я солнце, я шесть сторон твоей земли»; «Я сразу сущность и характер»; «Я дерево в огне, я камень, взобравшийся на небеса»; «Старик – я в то же время молод».
Это была революция не в поэтике, а в мышлении.
Нам важно зафиксировать принцип дополнительности как методологический принцип, на который в полной мере опирается персоноцентризм. Принцип дополнительности можно рассматривать как доказательство наличия иррациональной, ненаблюдаемой стороны реальности, существующей наряду и в неразрывном единстве с видимым, рациональным, вещным миром, составляющим лишь часть более общей картины. В таком случае общий принцип дополнительности гармонизирует научный и иррациональный подходы к познанию действительности. Рациональное и иррациональное в их взаимозависимости и противоборстве не только не исключают, но и дополняют друг друга; эти два способа познания мира ведут к полноте истины. Иных путей разум не видит.
Выстраивается причинно-следственный ряд: разум – принцип дополнительности – Личность – газель (продукт ума, не интеллекта).
Полнота истины вмещает в себя невмещаемое – или перестает быть истиной: вот о чем писал Насими.
Поэтическими средствами, которыми воспользовался Назими, можно было описать только Личность (целостность), но не индивид (систему); Назими увидел природу человека с той стороны, которая недоступна индивиду и интеллекту.
Человек, конечно, существо социальное. Отражая человека как «продукт социума», произведение отражает свое время, свою эпоху, дает портрет своего поколения – отражает конкретно-исторические реалии. Однако человек, каким его увидел Назими, является существом не только социальным, но и телесным, космическим, экзистенциальным, божественным. Человек – капля мироздания, в которой и явлена сущность универсума («всего»). В расстановке сущностных приоритетов у Насими социальному отведено почетное последнее место. Если говорить о структуре духовности Личности, это близко к реальности. Если же социальное ставить на первое место, перед нами всегда будет индивид, но не Личность.
Антропологическая сущность человека не сводима к конкретным признакам эпохи. Произведение как документ эпохи – сомнительный комплимент, согласно Назими. Экзистенциальная сущность Личности – вот подлинный предмет Назими, который он открыл как объективную данность.
«Я сразу сущность и характер»; «Являясь телом и душою, я в душу с телом не вмещусь»: такое мог сказать поэт, обладающий свойствами Личности. Что не вмещается в душу с телом?
Метафизическая суть, нематериальная (духовная) составляющая человека, его Картина мира. Эта суть «не вмещается» в бытие – однако определяет его: «Я суть, я не имею места – и в бытие я не вмещусь».
«Я сотворение Вселенной, – но в сотворенье не вмещусь»: как это понимать?
«Вселенная – мой предвозвестник»: но я больше, богаче в содержательном отношении, нежели Вселенная. Я управляю смыслами, стремясь к истине – Вселенная этого не может, хотя без неё не было бы и меня.
Предположеньем и сомненьем до истин не дошёл никто:
Кто истину узнал, тот знает – в предположенья не вмещусь.
Я – путь к истине и сама истина, которая не равна её составляющим; мой секрет, секрет Личности, – в целостности. Я, «Ангел Откровенья», возвестил об этом с небывалой мощью и прямотой. Насими предпринял попытку сотворения Личности, чем-то напоминающую акт сотворения мира с помощью ума. С помощью «принципа дополнительности». Личность становится эквивалентом полноты истины и полноты бытия. Поэт становится проявлением мощи Всевышнего, благоразумно не претендуя при этом на место Отца (Творца).
Все времена и все века – я. Душа и мир – всё это я!
Но разве никому не странно, что в них я тоже не вмещусь?
Индивиду и интеллекту, конечно, странно слышать такое. И страшно. Поэтому с Насими содрали кожу. Якобы, в защиту Гуманизма и во славу Божию.
На самом деле это был колоссальный удар по Личности, осуществлявшей миссию Божественного Гуманизма.
Личность: цель или средство?
Человек, увы, всегда использовался и используется обществом как средство, как социальный ресурс. Литература – увы, тоже. Этот закон можно назвать «законом невмещаемости» – информационным законом принципиального несовмещения социоцентрической и персоноцентрической парадигм. В таком случае необходимо обратиться к принципу дополнительности, иначе общество и личность в принципе «не вместить» друг в друга.
Насими сегодня читают только потому, что он предложил ментальную модель Личности: обозначил составляющие Картины мира и показал способ их «вмещения» в единое целое.
Если из целостно устроенного персоноцентрического «уравнения Насими» вычесть экзистенциальную составляющую и оставить только социально-психологическое начало (что просто обожает делать современная литература), мы получим индивид в «химически чистом» виде.
Чтобы разобраться в этом непростом вопросе, разберем «социоцентрическое» стихотворение Юлии Друниной «Комбат» (1943г.).
Когда, забыв присягу, повернули
В бою два автоматчика назад,
Догнали их две маленькие пули –
Всегда стрелял без промаха комбат.
Упали парни, ткнувшись в землю грудью,
А он, шатаясь, побежал вперед.
За этих двух его лишь тот осудит,
Кто никогда не шел на пулемет.
Потом в землянке полкового штаба,
Бумаги молча взяв у старшины,
Писал комбат двум бедным русским бабам,
Что… смертью храбрых пали их сыны.
И сотни раз письмо читала людям
В глухой деревне плачущая мать.
За эту ложь комбата кто осудит?
Никто его не смеет осуждать!
Мысль (продукт интеллекта) поэтессы ясна: на войне как на войне, всякое бывает; на войне хорошо то, что работает на нашу победу. Сам человек – средство для достижения победы. Комбат сделал то, что однозначно работает на победу. Следовательно, «никто его не смеет осуждать». Вины комбата нет. Таков поэтический приговор.
За мыслью сквозит идея (продукт разума), которая для автора не актуальна, но которая заставляет посмотреть на мысль в контексте высших культурных ценностей (то есть с точки зрения разума). Приведем популярную аранжировку категорического императива Канта: «Человек всегда должен быть целью и никогда – средством». Это высший принцип нравственности. Кант, а не комбат, выступает подлинным субъектом культуры.
По Друниной получается иначе: если ты задался целью победить фашизм, то человек неизбежно превратится в средство. Не по вине комбата, а по логике вещей, по логике жизни, по логике развития социума. Хочешь победить врага? Надо скорректировать цель, сердцевину культуры. Вечную и, чего греха таить, несколько абстрактную цель-императив «Человек» придется заменить (временно, временно!) на сиюминутную и конкретную «Победа». При этом цель как таковая, на первый взгляд, никуда не исчезла, и она не противоречит императиву. Победим врага – вернемся к человеку, а пока «не до жиру», не до культурных изысков, не до высоких материй.
Дьявол сокрыт в деталях, или, иначе, все на свете состоит из роковых нюансов: комбатовская цель – победа над фашизмом! – развязывает руки тем, кто хочет добиться цели «по Канту». В таком случае комбат, готовый отдать жизнь за свои убеждения, становится субъектом культуры. Хотите мира по Канту – зовите на помощь комбата.
Но тут также сокрыт роковой нюанс. Комбатовская цель достигается любыми средствами, что означает: средства в принципе могут подменить цель. По Канту – не могут; по комбату – могут и должны.
Комбатовская цель (Победа над фашизмом) – это средство для кантовской цели (Человек в любых обстоятельствах не должен забывать о том, что он обязан оставаться Личностью); кантовская цель для комбата – пустая фикция, фантом, происки слюнтяев и врагов, проявление слабости.
Кантовская цель и цель комбата – «не вмещаются» друг друга, хотя являются свойствами реальности
Если никто не смеет осуждать комбата, даже Кант, то мы говорим о логике интеллекта, но не ума.
Если прав Кант, то и у комбата – благодаря «принципу дополнительности» – появляется шанс. А если прав комбат, то «Победа» над фашизмом станет способом уничтожения в человеке – Личности.
Если Кант прав, то комбат, хоть без вины, но «всё же, всё же, всё же» виноват (чего почти нет в стихотворении Юлии Друниной). Тот, кто воюет за истину (Человека), а не только за Победу над фашизмом (в этом лишь толика истины), должен чувствовать свою вину за то, что пусть невольно, согласно бесчеловечной логике вещей, но все же предал императив Канта – суть гуманизма. Суть гуманизма не в Победе над фашизмом (это средство), а в том, что Человек – цель. Если в комбатовской цели не присутствует цель Канта, то комбат превращается в носителя зла; если присутствует – то в носителя добра. Таков культурный приговор комбату.
Таков культурный приговор вообще всей индивидоцентрической (или социоцентрической: суть у них одна и та же) литературе, которая, вольно или невольно, превращает человека из универсальной цели – в средство достижения сиюминутной цели.
Кант, высший субъект культуры, прав как культурфилософ, сделавший ставку на Личность и на ум; Друнина права как поэт и бескомпромиссный антифашист.
Кант прав с позиций разума, Друнина – эмоционально и интеллектуально.
Перед читателем возникает проблема выбора. «Кант VS победоносный комбат». И это проблема выбора между умом и интеллектом, между личностью и индивидом.
Друнина заражает своей верой в идеи-мысли (истинные или ложные). Вера в идеи (или праидеи – мысли), которые, обращаясь к каждому персонально, способны сплотить общество, становясь при этом реальной силой, делает литературу идеологией.
Подлинный субъект культуры (Личность) всегда ориентируется на категорический императив Канта как высшую культурную ценность; следовательно, любого комбата следует изображать и оценивать с позиций Канта (Личности); следует «вмещать» Картину мира комбата в картину мира Канта, а не противопоставлять их.
Однако современный писатель – такова реальность, иных писателей нет, – почти всегда занимает позицию условного комбата, превращая литературу (способ прост: не вмещать одну функцию в другую, игнорировать принцип дополнительности) в служанку политики, патриотизма, красоты, религии, семьи, чего там еще: на выбор. Дай одну внятную, понятную для индивида актуальную здесь и сейчас цель – и заставь литературу (божественный инструмент Личности) служить ей. Завтра цель поменяется, и литература станет вновь современным средством.
Мы не задумываясь трактуем современную литературу исключительно как современное средство для достижения современных целей. Комбат торжествует, индивид аплодирует, Кант не у дел.
Мы забыли, что литература может быть универсальным средством для превращения индивида в Личность (Божественную цель мироздания). Кант в печали. Индивид корчит рожи.
Сегодня писатели не умеют вмещать невмещаемое – не умеют мыслить по «принципу дополнительности». Парадоксальным образом вся современная литература не дотягивает до уровня Назими – и потому оказывается глубоко архаичной по способу управления информацией (новомодной только по стилю).
«Комбатовская литература» безбожно воспроизводит индивид как доминанту и опору социума. И уже неважно, во что верит «наш» индивид, ибо его вера недорого стоит; важно то, что его вера обслуживает сиюминутные потребности интеллекта.
Так государство-цивилизацию, ориентированное на ценности Личности, не построить. Нужна «кантовская литература».
Спасает только то, что кантианец Насими, а с ним еще два-три романа, в которых отразился век и современный человек изображен с позиций Личности, актуальны и сегодня.
Всегда есть что читать.
Слабость Сизифа
Но в русской литературе «комбатовская литература» доминировала не всегда. Более того, именно русская литература в XIX веке стала законодателем мод в мировой литературе, применив – впервые в мире! – «принцип дополнительности» для художественного изображения противоречиво устроенной Личности (еще до работ Бора, как мы понимаем). Если Насими дал ментальный портрет Личности, то А.С. Пушкин в «Евгении Онегине» дал портрет ментальности Личности, находящейся в процессе жизнетворчества. Пушкин изобразил логику и динамику становления ценностей Личности, процесс складывания ценностей в упорядоченную Картину мира. Так до Пушкина Личность в литературе не изображал никто. Есть что читать.
В романе в стихах (роман – это эпический жанр, стихи – стихия лирических жанров; роман в стихах – это буквально совмещение несовместимого: узнаете «принцип дополнительности»?) Пушкин обозначил принципы, близкие Насими.
«Так нас природа сотворила, к противуречию склонна» (цитата из величайшего «Евгения Онегина»). Разве газель Насими не опирается на этот философский, ставший художественным, принцип?
«Кто жил и мыслил, тот не может в душе не презирать людей» («Евгений Онегин»). Мыслишь – следовательно, презираешь. Но с презрением к людям и, следовательно, к себе жить невозможно. Онегин «не вмещается» в этот принцип и, в конце концов, находит иной принцип, «дополнительный»: мыслишь – следовательно, стремишься к счастью, которое немыслимо без любви.
Онегин – из породы так называемых «лишних людей» (лишних с точки зрения интеллекта, индивида и общества). Иными словами, он из породы тех, кого можно назвать личностями, из числа умных людей. Газель Насими дает ментальный потрет именно такого человека.
Конечно, до Пушкина был Г.Р. Державин с его легендарной и потрясающей воображение одой «Бог» (1784). Приведем её почти полностью: она того достойна и, главное, она до сих пор «не работает» на русскую культуру так, как она способна и должна (сказанное в полной мере относится и к газели Насими). Кстати, до Державина оду Богу не писал ни один русский поэт, насколько нам известно.
Державину повезло: с него не содрали кожу, его всего лишь отлучили от государственных дел по причине того, что он чрезвычайно ценил права Личности.
Итак, вначале Державин говорит о Боге.
О Ты, пространством бесконечный,
Живый в движеньи вещества,
Теченьем времени превечный,
Без лиц, в трех лицах Божества,
Дух всюду сущий и единый,
Кому нет места и причины,
Кого никто постичь не мог,
Кто всё Собою наполняет,
Объемлет, зиждет, сохраняет,
Кого мы нарицаем – Бог!
А затем говорит о себе, сиречь о человеке.
И что перед Тобою я? –
В воздушном океане оном,
Миры умножа миллионом
Стократ других миров, и то,
Когда дерзну сравнить с Тобою,
Лишь будет точкою одною.
А я перед Тобой – ничто.
Ничто! – но Ты во мне сияешь
Величеством Твоих доброт;
Во мне Себя изображаешь,
Как солнце в малой капле вод.
Ничто! – но жизнь я ощущаю,
Несытым некаким летаю
Всегда пареньем в высоты.
Тебя душа моя быть чает,
Вникает, мыслит, рассуждает:
Я есмь – конечно, есь и Ты.
Ты есь! – Природы чин вещает,
Гласит мое мне сердце то,
Меня мой разум уверяет;
Ты есь – и я уж не ничто!
Частица целой я вселенной,
Поставлен, мнится мне, в почтенной
Средине естества я той,
Где кончил тварей Ты телесных,
Где начал Ты Духов небесных
И цепь существ связал всех мной.
Я связь миров, повсюду сущих,
Я крайня степень вещества,
Я средоточие живущих,
Черта начальна Божества.
Я телом в прахе истлеваю,
Умом громам повелеваю;
Я царь, – я раб, – я червь, – я Бог! –
Но будучи я столь чудесен,
Отколь я происшел? – Безвестен;
А сам собой я быть не мог.
Твое созданье я, Создатель,
Твоей премудрости я тварь,
Источник жизни, благ Податель,
Душа души моей и Царь!
Твоей то правде нужно было,
Чтоб смертну бездну преходило
Мое бессмертно бытие́;
Чтоб дух мой в смертность облачился
И чтоб чрез смерть я возвратился,
Отец! в бессмертие Твое́.
Буквальные совпадения с Насими, концептуальные переклички – так и хочется сказать, цитаты, аллюзии – настолько очевидны, что заставляют подумать о том, не была ли ода Державина вольным переложением газели Насими.
«А я перед Тобой – ничто. Ничто! – но Ты во мне сияешь величеством Твоих доброт; во мне Себя изображаешь, как солнце в малой капле вод».
«Я связь миров, повсюду сущих, Я крайня степень вещества, Я средоточие живущих, черта начальна Божества» – и далее по хрестоматийно известному тексту до последней буквы. Мы не станем разбирать оду на амбивалентные «атомы» (это отдельный литературоведческий сюжет), но очевидно, что «атомы» (метафоры, поэтизмы, причинно-следственные ходы) той же экзистенциальной – личностной – природы, что и у Насими.
Невероятное поэтическое могущество демонстрирует нам сия ода, стилистически несколько тяжеловесная, но по содержанию просто новаторская. Державину просто нет равных в манифестации личностного начала в русской поэзии и литературе в целом.
При этом прямых свидетельств того, что Державин изучал восточную поэзию, не существует. Насими – поэт средневекового Востока (XV век), его произведения в переводах на русский язык в России XVIII века не издавались и не были широко известны.
Следовательно, можно говорить о типологическом сходстве – о самостоятельном и независимом применении одного и того же «принципа дополнительности» к сфере, где формируется ментальность Личности.
Это подтверждает наши предположения о том, что появившийся в результате разумного (не интеллектуального!) типа управления информацией «принцип дополнительности», «принцип целостности», «принцип полноты истины» («принцип невмещаемости» или, напротив, «принцип совместимости несовместимого») как нечто объективное мог быть открыт разными людьми, жившими в разное время и творившими в разных сферах.
Безусловно, описываемый нами принцип в разные эпохи и с разной степенью отчетливости можно найти у разных авторов. Он «проскальзывает» еще у античных авторов, у тех же Эсхила, Софокла, Еврипида (ведь трагедия как жанр и мировоззренческая «ловушка» – это по определению следствие несовместимости Картин мира, которые разрывают индивид и личность в одном лице); обозначен он и у Шекспира, и у Расина, которого переводил Державин; словом, принцип дополнительности актуализируется там, где доминирует трагическое мироощущение (философско-художественный принцип которого основан на формальной логике: «или – или»), не способное разрешиться в сторону гармонии Личности. Ментальное сочетание индивид-интеллект-трагическое формирует запрос на «принцип дополнительности», но оказывается не в состоянии реализовать этот запрос.
Даже знаменитый лермонтовский «Парус» содержит зерна трагического миросозерцания, не говоря уже о «Герое Нашего Времени».
Под ним струя светлей лазури,
Над ним луч солнца золотой…
А он, мятежный, просит бури,
Как будто в бурях есть покой!
(1832)
Лермонтов, словно Икар, на недозволенное общественным сознанием расстояние сблизился с испепеляющей истиной-солнцем, вплотную подошел к культу Личности, за что и был убит.
Максимально близко к художественно истолкованному «принципу дополнительности» в нашей литературе подошли Тургенев, Достоевский, Лев Толстой, Чехов, Шолохов, Цветаева и другие. Но только у Пушкина этот принцип получил «расшифровку», обрел полноценное художественное звучание. С Пушкина не содрали кожу; его просто убили. Людоедские времена закончились?
Не уверен. До сих пор те, кто подходит к сакральной проблеме Личности слишком близко, рискуют жизнью.
Путаное «Пушкин – наше всё» сказано недальновидным интеллектом: давайте относиться к нашему гению как к «груде совершенств» (чтобы не сказать, куче). Ничего не ясно, но со временем разберемся. На самом деле пушкинское творчество – строго структурированный космос.
Именно по этой причине «Евгений Онегин» по сей день не прочитан нами должным образом. Что ж, Насими ждет адекватного персоноцентрического прочтения более 600 лет, Державин около 250 лет, Пушкин – всего 200 лет. Видимо, появление Личности – процесс долгий и, прямо говоря, кровавый. Но неизбежный – если, конечно, человек хочет выжить.
Выживание может обеспечить Личность; индивид может гарантировать только погибель.
Как соотносятся Сизиф и «принцип дополнительности»?
Сизиф так же неотделим от камня, как Иисус Христос – от креста, как человек – от долга познания. Метафора «камень» связана с антропологической сутью Личности.
«Модель Сизифа» помогает разобраться в проблеме, которую можно обозначить как смену типов культурного героя, происходящую на наших глазах, здесь и сейчас: от трагического – к гармонии персоноцентрического типа. Здесь парадокс в том, что системные отношения «в парадигме Сизифа» превращаются в целостные – при внешней стабильности и консервативности. Со стороны картинка не меняется, хотя изнутри происходят принципиальные изменения. Сизиф уже не тот, хотя кажется все тем же.
С точки зрения индивида (интеллекта), миф о Сизифе демонстрирует фантастическую силу обреченного человека: Сизиф делает то, что должно, безо всякой надежды на успешный исход. Сизиф – пешка в божественной игре: он не принимает участия в планировании собственной судьбы, он принимает предлагаемые обстоятельства как данность: в покорности черпает Сизиф достоинство и силу. Человек-Сизиф не в состоянии ничего изменить в собственной жизни. Это трагический миф – трагический именно в силу своей интеллектуальной ограниченности, которая отсекает, не приемлет «принцип дополнительности» как метод, способный изменить цель и средства в Картине мира многострадального Сизифа.
Таким образом, Сизиф демонстрирует нам всю коварную неоднозначность Божественного Гуманизма.
С точки зрения Личности, миф о Сизифе демонстрирует слабость героя как источник его силы. Слабость – потому что Сизиф поддался искушению возвысить себя до Бога, чтобы не унизить себя в глазах Бога.
В глазах Личности это не трагический, а оптимистический миф, и оптимистическим его делают ум, личность, умение применять «принцип дополнительности». Человек-Сизиф многое способен изменить в собственной жизни.
Величие Бога, явленное нам через величие Личности: в этом, как мы уже сказали, видится новое качество Гуманизма. Сизиф, можно не сомневаться, справится с любым камнем и закатит его на вершину любой горы. Другое дело, что всегда есть более высокие горы и более весомые камни. Горы – вне компетенции Сизифа. Духовный ландшафт отменить невозможно, как невозможно перекроить его под свои хотения. Духовные пики, воспетые в газелях, одах, романах в стихах, видны отовсюду. Но отныне ты сам решаешь, что тебе по силам, и какой дорогой идти. Ты рискуешь. А Богу судить, прав ты или нет. Правила жизни-«игры» меняются.
Слабость героя (с позиций индивида) становится его силой (с позиций Личности). «Принцип дополнительности» работает.
Жизнь продолжается. Всё течет, всё меняется.
Какая литература нам нужна сегодня?
Ответ прост: нужна литература о Личности, созданная Личностью и для Личности.
Ноябрь 2026