Кристина ДЕНИСЕНКО
ВОЛНЫ ДУШИ
МЕТАМОРФОЗЫ КОРНЯ
Я о себе в единственном числе не смею говорить!
Лишь часть меня была змеиным фруктом,
часть слоновой пальмой.
Я видел запад и восток сквозь щели монолитных плит,
Я слышал, как божественно играл Антонио Вивальди.
Я сеть времён, я паутина, я воинственность узла.
Я пил холодный дождь, я лился по твердыне жаркой манной.
Я был корзиной для хранения парадного белья
И чашей в лавке Зора, где Ита целуется с Шарканом.
Я был скульптурой в лебедином парке замка Ной-шван-штайн.
Людовика второго помнят кольца на бесстыдной липе.
Я на безлюдном острове Хон-Мун восторженно мечтал
Стать возведённой пристанью и корабли в порту увидеть.
Я тростниковой лодкой уходил в алеющий закат,
Когда поющие пески кружили время в сонных дюнах.
Я был пустым гнездом крапивника в заснеженных горах.
И марокканским идолом из кедра и цветов петуний.
Я по всему земному шару – побеждающая жизнь...
Я возникаю, я росту, сгибаюсь и меняю формы,
В переплетении меня и есть первоначальный смысл:
Недолгая – листва, а вечный только корень.
ГДЕ Я БЫЛ…
Я не буду сейчас вспоминать начало.
Слишком много воды утекло сквозь пальцы.
Я был снегом в цветущих садах Кубани,
И цветами в предгорье седой Камчатки.
Я был грязью на берцах, о землю стёртых,
И слезой на щеке у бойца, хрустальной.
У людей так бывает, что в сердце носят
Отчий дом вместе с радугой над полями.
Я поил чёрный лес молоком тумана.
Оживал старый вяз, опалённый немцем.
Избы русские с храмами вырастали,
Соловей заливался, когда стемнеет.
Я живыми ручьями по шахтным лифтам
Опускался неслышно в потёмки штолен,
Где Стаханов Отчизне с убойной силой
Добывал обращённое в уголь золото.
Я был потом шахтёрским на грязной робе.
Припорошенный пылью, был тоже чёрным.
Был и баней, и струями бил по рёбрам,
По плечам и рабочим рукам шахтёров.
Я стекал по ладоням большим и сильным.
Я смывал вместе с пылью густые страхи.
Я живая вода. Я исток. Носитель
Непростых, неслучайных тревог вчерашних.
Я был рядом с убитым на поле боя.
Кровью был и дождём на остывшем танке.
Был лечебным раствором столовой соли
На обугленных, рваных снарядом, ранах.
Я – вода, я – колодец, ведро, верёвка.
Чай в больнице на тумбочке у кровати.
Я слезами кукушки на Пискарёвке
Отпоил мёртвый клён в тишине блокадной.
Да, я память, я боль, я тоска и крепость.
Где я был, где я есть, где мне быть – всё свято.
Я бы вспять повернул за Россию реки,
Я бы выпил всю боль её без остатка.
ЦВЕТ ВРЕМЕНИ
Всё просто, и в этом не слабость, а мудрость: послушно
отдать, отпустить, не держать то, что больше не нужно.
Ни летняя буря, ни вьюга в заснеженных соснах –
деревьям даёт это право минорная осень.
И если «Что было бы…» вы меня спросите, –
не разжимали бы пальца клёны,
если бы не было осени.
И птицам дорогу на юг не напомнил бы холод,
пусть компас включается в сердце у птиц от другого:
от света короткого дня над туманом чернильным,
от ночи студёной, вползающей жадно под крылья.
Не шли бы дожди, словно мелкие титры из фильма,
глава за главой, день за днём и за именем имя,
айвой луноликой не билась бы оземь туманность…
И астры не пахли бы мёдом на кухне у мамы.
Цвет. Не обретало бы время рябиною в инее…
Ведь осенью люди багряное фотографируют
и трогают пальцами. Память становится жгучей.
Всё ниже спускаются к душам свинцовые тучи.
И если «Что было бы…» вы меня спросите, –
я бы придумала осень такой,
если бы не было осени.
ЛЕТНЯЯ КУХНЯ
Виноград спелой гроздью дополнил осенний этюд стола.
Вечера в летней кухне уютней в бордово-цветочной гамме,
когда жёлтым распятием осени на черноте стекла
загораются листья и медленно тлеют в оконной раме
под минор, моросящий дождём со свинцовых китар и флейт,
под безропотный треск неготовых сгорать золотых поленьев…
Я закутаю плечи в китайский не шёлк, а в пушистый плед,
и к горячему чаю добавлю июль и чуть-чуть варенья
с бузиной, что по цвету – бургунди, по вкусу пчелиный мёд,
Отогрею ладони, и в центре вселенной не дождь – пиала.
Сколько в жизни таких сентябрей мне отмерит крылатый Бог?
Для отцовской деревни, боюсь, что и тысячи будет мало.
Тыквы смирно построились в ряд – караулят под стенкой миг,
в коем время сплетается томно с тесёмкой от старой кофты.
Я по имени кукол своих назову – их чердак хранит,
но не видел ни разу в бетонных скворечниках гордый город.
Георгины советскую вазу накрыли охапкой звёзд.
Лепестки в онемевших прожилках космически живописны.
Деревенская летняя кухня – мольберт и особый холст,
на котором застыло прекрасное из скоротечной жизни.
ТЫ ВАРИШЬ БОРЩ
Осенних листьев в мокрых стёклах
Горит садовая вуаль.
Ты режешь кубиками свёклу,
Тебя – на кубики – печаль.
В немом упрямстве тесной кухни
Кипит былой привычкой борщ,
А взгляд, в пустое место рухнув,
Как небо чёрное точь-в-точь.
Пустые дни, пустые ночи
Опали золотом с берёз.
Ты варишь борщ, а есть не хочешь,
И целый мир ни то ни сё.
Сера и скатерть, и салфетки,
И сжатый воздух в доме сер.
И я здесь появляюсь редко…
У взрослых много всяких дел.
А борщ твой, правда, самый вкусный…
И я приеду как-нибудь –
В свекольной памяти погрузнуть
И душу в детство окунуть.
ТАКОЕ СИНЕЕ
Зимой что может быть теплее тишины?
Когда и снег окутал тёплым фетром город,
и ты у старого окна всё так же молод,
как полумесяц в синей дымке неземных
границ, невидимых порогов,
блиндажей…
Зима течёт по венам оперой Сальери,
а ты оттаявшей душой в надежду веришь
под белый снег,
что льётся с неба всё нежней.
Прошло сто тысяч холодов с морозов тех,
когда мы разминулись на распутье жанров.
Ты вспомнишь обо мне сейчас, и станет жарко
смотреть в окно на тихий невесомый снег.
Я не твоя
ни тайна, ни мечта, ни явь.
Но между нами небо снегопадом дышит,
такое синее, что я хочу услышать,
как ты молчишь,
ладоней жар к стеклу прижав.
Ещё одна зима на стыке двух минут…
Безумство с нами никогда не повторится,
и молча ввысь взлетают с наших окон птицы,
как будто в клювах зовы душ богам несут.
Прошита грусть кроше* созвездий ледяных…
Смотрю в окно, а вижу глаз твоих озёра,
и сердце с молчаливым снегопадом спорит
о том, что может быть теплее тишины.
---------------------------------------------------
* крепкие кручёные нитки
ВОЛНЫ ДУШИ
Бьются метели о тихую гавань окна.
Звёзды на спинах китов распускаются мальвой.
Кухня – ковчег, и мне с палубы сонной видна
Синяя вечность над замком надежды хрустальной.
Лунные зайчики в снежную ночь пишут стих
На ледяных куполах недостроенных башен.
Стих там и здесь, здесь и там; между строчек немых
Шёпот рояля порывом тоски взбудоражен.
Город, как сказочный порт, атакован и сдан.
Всё что прошло, то прошло, но на белой пастели
В ярких мазках оживает ночной караван
Девичьих грёз и страстей, что своё откипели.
Синюю вечность назад белый снег так же мёл,
Только свеча нежных чувств не чадила огарком.
Поздно ли, рано ли мальвами выстелить стол,
Так чтобы волны души вновь сомкнулись на ярком…
НЕ В КОМОДЕ ДЕЛО…
Я тебе напишу
предрассветным лучом
на дубовой нетленности
сорок аккордов.
И ты с маленькой арфы
смахнёшь как алмазную пыль
пережиток спокойных времён,
чтоб коснулась весна
сквозь квадратные окна без штор и без тюля
стыдливо и гордо
лунных стен,
грозовых облаков, пустоты
и комода, который хранить обречён
паруса кораблей в никуда,
крики чаек над гаванью самого звёздного лета…
Ты тоскливо сыграешь на арфе
свой сказочный сон про жирафа и каменный грот,
где, дробясь и качаясь на звонкой волне,
тишина тишине до конца не допета,
и в песочных часах
оттенённый таинственной ночью песок
неспроста не течёт.
Свет вольётся струёй
ниагарских каскадов
в разбитую чашу вчерашнего счастья.
За спиной белых крыльев
рассеянный шорох
тебя привлечёт ненадолго к окну…
И я буду стоять,
и смотреть на тебя,
и читать по глазам, что ты хочешь остаться
в этом призрачном доме
со старым комодом,
набитым мечтами,
ещё на чуть-чуть.
Может быть, на полёт
первой ласточки
над не приласканной пустошью брошенных улиц?
Золоченая арфа издаст
то ли скованный стон,
то ли сдержит непрошенный всхлип…
Этих стен в грозовых облаках
отрекаясь,
свой дом ты сильнее обычного любишь,
да и взгляд твой печальный
сегодня сильнее обычного,
вижу, бездомно тосклив.
ПОСЛЕДНИЕ ЭТЮДЫ
Железная дорога впала в «Пустоту».
Могильники сухие вдоль путей цветут
махровым кружевом, набитым чернотропом*
вчерашней памяти, и миг принять торопит
себя растерянным, пустым и внеземным…
Я был огнём. Теперь я бутафорский дым.
Вожу и дружбу, и вражду с туманным духом,
как жалкий пёс, потаскан жизнью и зачухан,
и рельсы так же холодны, как на душе…
Иду по ним, как будто мне от силы шесть,
соскальзывая вниз, и расставляю руки,
а за спиной последний поезд в пропасть рухнул.
И любопытство манит к потайным вратам,
где голый лес и жив и мёртв напополам,
и вековые сосны подпирают тучи,
застывшим мановением ветвей колючих,
как мать, качают солнце в серой кисее,
скрывая некрещёным чадом ото всех.
Отбил мой маятник последние этюды.
Но я – как солнца свет: и нет, и есть повсюду.
----------------------------------------------------------
* время поздней осени до выпадения снега
ОЖИДАЙ МЕНЯ ТАМ
Объясню ли хоть малость в узорах расплёсканных строчек,
Передам ли дословно, доимпульсно чувство хандры…
Мне не надо из рая доставленных яблок и прочих
Неземных подношений. Я траурным горем ржаным
Будто мраком густым пропиталась до сцепленных тканей
В отверделый комок в закромах полумёртвой души.
Ты – что яблоки нёс, что молитвы на нервах чеканил,
И малиновым звоном с небес тишину оглушил.
Я прощаю за то, что ждала, когда ждать – безрассудство,
Когда поздно жечь свечи у старых и новых икон.
Я прощаю. Гони прочь коней, но и дальше присутствуй
В каждом вдохе и выдохе, словно малиновый звон,
И никто никогда мне из рая бессемечных яблок
В жуткий мир без тебя привезти не посмеет желать.
Мои пальцы от холода райских гостинцев озябли.
Переполнена болью раскрытая полночью кладь.
Не спасёт ни рассвет, ни рассыпанный день на минуты.
Канделябры, залитые воском, оплакали смерть.
Спящий дом полумраком грядущей разлуки окутан.
Кожуре наворованных яблок предстало чернеть.
Час придёт, и я тоже садами пойду неземными,
Натрясу со свисающих веток медовых плодов,
Чтоб за это без промаха в лоб и меня застрелили,
Чтоб упасть, будто в пропасть, навечно в святую любовь.
Я когда-то умру – мы когда-то всегда умираем.
Поседевшей, с лучами морщин на знакомом лице
Ожидай меня там, где балуют архангелы раем
И с развесистых яблонь сам Бог кисло-сладкие ест.



Кристина ДЕНИСЕНКО 

