Таймураз ХАДЖЕТЫ (1945-1996). УПРЯМАЯ ДУША. Перевод Андрея Расторгуева
Таймураз ХАДЖЕТЫ (1945-1996)
УПРЯМАЯ ДУША
Перевод с осетинского Андрея Расторгуева
Таймураз Хаджеты (1945-1996) – осетинский поэт, переводчик, член Союза писателей СССР (России) с 1979 года. Родился 1 марта 1945 г. в Южной Осетии. Окончил Литературный институт. Автор девяти стихотворных сборников на осетинском языке и одного на русском языке, в том числе в переводе Юрия Кузнецова. Публикуемая подборка стихов вошла в новую Антологию осетинской поэзии, которая недавно вышла во Владикавказе впервые после сорокалетнего перерыва.
* * *
Осторожно среди долгожданного лета
Обойти я желаю всю землю родную –
Пить губами молочную нежность рассвета
И со дна темноты слышать сказку ночную.
Осторожно идти по земле, понимая,
Что за дело погнало улитку в дорогу,
Что хамса подо льдом намечтала зимою,
Что огонь в очаге повествует порогу.
Осторожно идти сквозь счастливые лица
Вовлекаемым в их круговую поруку
В час, когда на деревьях крылатые листья
В бесконечной любви признаются друг другу...
Осторожно идя по земле этой мудрой,
Я вослед человеку ступать не намерен,
Что весь мир полюбить собирался наутро,
Да под вечер навек упокоился зверем.
ТОМУ, КТО НАПИСАЛ
ПЕРВОЕ СТИХОТВОРЕНИЕ
Чем, бедолага, маялась душа,
Зачем себя испытывал сурово?
Чего, ещё строки не заверша,
За первым криком требовало слово?
Какую правду жизни ты хотел
Поведать золотому небосводу?
Гнев, точно бык от раны, заревел,
Любовь ли запросилась на свободу?
Я не прочёл и не услышал слов:
Тьма времени – надёжная помеха.
Но скрежет человеческих зубов
Ещё доносит медленное эхо.
Я вижу бивней мамонтовых мощь,
Через века к загонщикам приближен...
Ты раненому силился помочь,
Но, как во сне, остался неподвижен.
Так племя человечье от зверья
На памяти впервые отделилось.
Впервые вопросила боль твоя:
Зачем я в мире этом появилась?
Незваный тоже, для чего я гож,
Не ведаю, шатаясь по дорогам,
Неимоверно на тебя похож –
Земной и слабый, сотворённый Богом.
ТОСТ СТАРИКА
Болтун в горах – что птичье молоко:
Сказал немного – выпей понемногу.
Ты, Господи, пируешь высоко –
Благослови на долгую дорогу.
На пастбище земной овце своей,
Что взглядом ищет голубого неба,
Ты праведной судьбы не пожалей,
Не поскупись на урожаи хлеба.
Переживая отведённый век,
Мы сами за события в ответе.
Но землю украшает человек –
Дай, Господи, добра ему на свете.
Кто выше всех забраться норовит,
Кому чины и почести за счастье,
Тот ради власти вылижет гранит –
Но ты его не допускай до власти.
Кто жадностью по-волчьи распалён,
Кто алчет неумеренно и с горкой –
О, Господи, тебе подвластен он.
Насыть его одной сухою коркой.
Грехов у человека через край –
Умом не вышел, поступает глупо...
Но, Господи, – вовеки не равняй
Пустого брехуна и правдолюба.
На всех у нас одна земля и боль –
Да ни один рассорить не посмеет!
А кто скрывает чёрный хлеб и соль –
Пусть ничего иного не имеет!
* * *
Нам близкая дружба была не дана –
И шапочно знались доныне едва ли.
На радостях мы с ним не пили вина
И не подпирали друг друга в печали.
Завижу его – и спокойна душа,
И словно по-новому мир сотворили…
Но, как мудрецы, никогда не спеша
О жизни и смерти мы не говорили.
Мгновенье ценили в земной кутерьме –
Под небом ничто не случается дважды,
Где воздух колеблется даже во тьме,
Где заново утром рождается каждый.
А роста в нём было всего ничего –
В соломенной шляпе, худой и неловкий.
Решил я, что главное дело его –
Смеяться, весь мир заражая улыбкой…
Неделю не видел его напролёт,
Но стоит в душе засмеяться порою –
Утраченной радостью он предстаёт
С похожей на птичьей гнездо головою.
СЛОВО МОЕГО ОТЦА
Я на землю явился не зрителем,
А для тяжкого с детства труда.
Но уверен мой шаг и стремителен –
Так летит меж камнями вода.
Жизнь мне руку пустую для посоха
Да батрацкое имя дала,
И без продыху, выжатый досуха,
Я трубил от светла до светла.
Где метелями или лавинами
Путь закроется – мол, не судьба,
Я цеплялся за жизнь по-звериному
И надеялся лишь на себя.
Запоздало смягчается небо к нам –
Потеплели былые ветра.
На любовь у нас времени не было –
Нынче детям любиться пора.
На земле я родился не зрителем,
А для тяжкого с детства труда.
Но уверен мой шаг и стремителен –
Так летит меж камнями вода.
НА ПЕРЕВАЛЕ КАДЛАСАН
Солнце из-за скального отрога
Со спины бока ему щекочет.
Как дитя от матери, дорога
От горы отвадиться не хочет.
Эхо осыпающейся кромки
Над ущельем носится подолгу,
И гора запасливо обломки
Заметает каменным подолом.
Кружит птица проймою небесной,
Всюду проникающая взглядом.
Лёд стекает по стене отвесной
И летит в долину водопадом.
Словно за беседою беспечной
Горы над ущельем восседают.
И, страшась разлуки бесконечной,
Ноги подчиняться не желают.
ОСЕННИЙ ВЕЧЕР
Лес, как девка нагая, туманом прикрылся
И печально глядит на слезливую тьму.
Ветер на берегу в камыши завалился –
Снегопад заметающий снится ему.
Обмелевшая речка за лето охрипла
И крадётся теперь по камням воровски.
Зарывается в гравий наивная рыбка,
Словно рыбку зимой отогреют пески.
Постепенно ущелье в ночи замирает,
Гонят возчики сена волов впереди.
На обочине музыка тихо играет,
И смиренные псы ожидают еды.
СКАЧКА
Из ущелья выбегая,
Мчится конь, в глазах – тревога.
Под копытами тугая
Прогибается дорога.
Вихрем гриву разметало,
Ветер пылью задувает,
Сквозь расколотые скалы
За спиною завывает.
Сухожилия сверкают –
Белый пот по чёрной масти.
Словно пламя выдыхают
Ноздри, как драконьи пасти.
Верховой в седле рисковый,
Он на крыльях ветра скачет –
Слыша, как поют подковы,
Может, от него и плачет...
Гей, мои лихие предки, –
Ваша кровь не только в павших!
Точно зверь в железной клетке,
Я эпохою уставших.
Жеребец летит стрелою,
Удила грызёт в угаре…
Жизнь моя, и ты уздою
мне и в радости, и в горе.
* * *
Не ищи враждебности причину –
Час беды её откроет сразу...
Жду себе в соратники мужчину,
Ты по-рабски – моего приказа.
Рухнут в затяжную непогоду
Все тобой построенные башни –
Не старайся злобно мне в угоду
Обличать подсобников вчерашних.
И паук добычи не уловит
В комнате, что выметена чисто.
Кто и о врагах моих злословит,
Собственной пренебрегает честью.
* * *
О чём сейчас ты думаешь, казачка, –
Давно, быть может, прокляла меня?
Не ожидай, что снова показаться
Решу на свет сердечного огня.
Скажи: о давней позабыв надежде,
Когда иною случай посветил,
Ты распускаешь волосы, как прежде
Любил далёкий нынче осетин?
Причудливы у времени дороги,
Но речь моя по-прежнему проста.
Я в женщин с той поры влюблялся многих
И не держал телесного поста.
И ты, уверен был я, не пропала...
И, напиваясь только, иногда
Спускался с ледяного перевала
В души моей весенние года.
И обдавала свежестью прохлада,
И злоба отпускала на лету...
Я помню светлой кистью винограда
Нетронутого сердца чистоту.
НА РАССВЕТЕ
Зари горящий факел показался,
Душа свернулась сгустком темноты,
Когда тебя я вспомнить попытался –
Дыхание, улыбку и черты...
Была зима студёной над снегами,
Унялся ветер, задувавший днём.
Дома следили спящие за нами.
В одном свеча горела за окном.
Разлуке предрешённой не переча,
Луна лучами под ноги текла...
Любая наша выжданная встреча
Похожа на прощальную была.
А ты легка была и, не убавлю,
Прозрачна, словно горная река.
Взглянула – и обрызгала любовью,
Что кровью из-под острого клинка.
Словами и руками обласкала,
Прижалась и до сердца приняла...
Бог ведает, чего нам не хватало –
Ты слишком рано от меня ушла...
Опять собрать пытаюсь по осколку,
А день крадётся тенью на полу,
Да мышь грызёт ворованную корку
Сухую беззастенчиво в углу.
* * *
Пирушка новогодняя пылала –
Слова огнём горели и вино...
Ты мною снова пламя разжигала
Во всех, кого оставила давно.
Ещё моя душа была благою,
Сводили речи лестные с ума...
Снаружи в окна девушкой нагою
Светила грудью мягкая зима.
Струился лунный свет в оконной раме,
Алела чаша, воздух елью пах...
Как распалённый конь на ипподроме,
Душа запнулась на твоих словах.
Тогда, огнём неистовым расплавлен,
И сам переменился до конца.
Но всё ещё, бесстыдствами прославлен,
Перед тобой застенчивей юнца.
* * *
Состав, точно тур, тело вытянул вдоль полотна,
Толкнули вагоны друг друга – и снова, и снова...
На мокрой платформе ты молча осталась одна.
И я не сказал из того, что хотелось, ни слова.
На кромке забвения сколько речей ни готовь –
За грохотом поезда все разговоры не в руку.
Недолгой была, точно молния, наша любовь –
Как брат и сестра мы с тобою остались друг другу.
Врывается ветер в открытое небу окно,
Скользят провода, издавая свистящие звуки.
Я издали слышу биение сердца – оно
Опять полыхнуло в минуту последней разлуки.
На влажных ресницах – холодная мысль по пути:
Как странно чужим ощутить человека родного…
Ты заново хочешь к былому рассвету уйти,
Но из-за сомнений вернуться опять не готова.
И осень составу навстречу летит, холодна.
Вагоны бегут и целуются сцепками снова…
На мокрой платформе ты молча осталась одна.
И я не сказал из того, что хотелось, ни слова.
* * *
Я, кажется, старше себя самого –
Осыпался, как семенами, годами.
Забрасывал, да не достал ничего
Из водоворота, водя неводами.
Что грело мне сердце, остыло вконец –
Его утомили высокие горы.
Копытами оземь стучит жеребец
И дыбится, прочной не чуя опоры.
И шорох косы по траве поутру
Не манит пойти до зари с косарями.
Но предков помянут они на пиру –
И песня меня опаляет, как пламя.
Я внятно сказать не могу ничего,
Хожу, то качаясь в бреду, то танцуя...
Я, кажется, старше себя самого –
Ищу, разлюбив, твоего поцелуя.
* * *
Гляжу в мою последнюю дорогу:
Пушистый снег летит в теснинах горных,
И постепенно к нашему порогу
Приходят люди в одеяньях чёрных.
Судачат обо мне в глубинах дома,
Старухи надо мной запричитали.
И та, что не была тебе знакома,
Над гробом наклоняется в печали.
В отчаянии сбавившая в росте,
Сидишь в углу, подавленно рыдая.
Хозяйкою тебя считают гости,
Отец мой старый – дальнею роднёю.
И никому нет никакого дела
До слёз твоих и скорби неслучайной.
И только незаметно просветлело
Лицо моё от этой боли тайной.
ЗАВЕЩАНИЕ ПОЭТА
Не плачь надо мною! Слеза не проймёт
Земли повседневной с её круговертью.
Природа поэту родиться даёт,
Чтоб он познакомился после со смертью.
Не плачь надо мною! Ростка не срастишь:
Сломался – теперь урожая не выйдет.
Рассветом сменяется лунная тишь,
Но той перемены слепые не видят.
До срока тяжёлую ношу сложил –
Закрыт перевал пеленой снегопада.
Но долго ли, коротко я послужил –
Поэту ко времени спешиться надо.
Как небо, греметь над землёй не умел,
Седельные сумы молвой не набиты.
Как дерево, чисто пожить я успел,
И радости многие мною испиты.
Не плачь надо мною! Прощания нет.
Любви моей, слышишь, разносится эхо?
Не верь телеграмме, что умер поэт:
Поэт в путешествие просто уехал!
ЗАВЕТ МОЕГО ПРЕДКА
Писал ли что мой предок, неизвестно –
Он не оставил стихотворных строк.
Ему повиновались бессловесно
Уздечка и клинок.
На камне шатком ни один на свете
Себе ещё судьбы не сочинил.
Когда несёшься на коне, как ветер, –
Тогда не до чернил.
Про собственное счастье думать глупо,
Когда над пропастью домашний кров.
Далёкий предок не латал тулупа –
На дырах стыла кровь...
Он завещал не звание поэта,
А острый меч и ненависть к врагу.
Но кровной мести древнего завета
Исполнить не могу.
Прости, мой предок, позднего потомка
За эту слабость сердца, а не рук –
Во имя счастья, что земно и тонко,
Меняю меч на плуг.
ПРОМЕТЕЙ
Терзай меня, о Боже, вновь и вновь –
Не будет проку от твоих стараний.
Пульсирует сбегающая кровь,
Но сердце не пугается страданий.
Со мной тебе не сделать ничего –
Мне даже ад не нанесёт увечья.
Сильней благословенья твоего
За пламя благодарность человечья.
Свою им силу тёмную яви –
Они защищены невероятно...
Но если отвратятся от любви –
Я сам верну огонь тебе обратно.
НАЧАЛО ПЕСНИ
Упрямая душа возвеселилась,
Смерть одолев в пожизненной борьбе.
С надеждою, что в сердце поселилась,
Сегодня не тревожусь о себе.
Наивное – стучится, западает,
Но всё от беспокойства о другом:
Сегодня сердце о враге рыдает –
О друге, оказавшемся врагом...
Любому я распахнут необъятно –
Мне каждый муравей сегодня брат.
Мне показалось: оводу обидно,
Что я его жужжанию не рад.
Гонителей спасительно прощает
Душа моя – и смерть ей нипочём.
...Сегодня сладких песен обещает
Моей тревоги ангел за плечом.
РАННИМ УТРОМ
Птица вновь поёт перед рассветом –
Утро предвещает наперёд...
Кто всегда доволен в мире этом,
Жизни вкус вовек не разберёт.
Просто позвонил, разговорился,
Вместе погуляли – и всего.
Ни перед одним не повинился,
Словом не согрел ни одного...
Ангелом обидевшимся низко
Улетела молодость – пока!
Счастье и погибель-эгоистка
Всё равно найдут наверняка.
Белым, как ягнёнок, белым светом
Стоит до заката дорожить...
Умереть несложно в мире этом –
Сложно в нём мужчиною прожить.
СУДЬБА
Решил: в прислуги мне дана
Судьба – и не давал ей воли.
Считал, завидует она
Моей животворящей боли.
И я пришпоривал сперва
Её, как лошадь скаковую.
Моя страдала голова
За всё на свете вкруговую...
Хоть счастьем доля обнесла,
Я уродился терпеливым –
Не прячу голову от зла
И не завидую счастливым.
И собственная жизнь идёт
Путём, насколько удаётся...
И в череде мужских забот
Судьба хозяйкой остаётся.



Таймураз ХАДЖЕТЫ (1945-1996) 


Большое спасибо, Александр!
Андрей Расторгуев
Говоря о замечательном переводе замечательного осетинского поэта, не могу не сказать несколько слов в целом об осетинской поэзии.
Из моей статьи в «Дружбе Народов», 2019 г.:
«… Если хотите, поспорьте, но убеждён и уверен: осетинская поэзия тот редкий случай, когда национальный характер не просто «отражается» в стихах, а становится их конструктивным принципом. Она вырастает из нартовского эпоса, горного ландшафта и этического кодекса агъдау, и в этом сплаве формируется особый поэтический мир, где слово обладает почти ритуальной весомостью, а лирический герой неизменно соотносит себя с судьбой народа.
Осетинская поэзия корнями уходит в устную народную словесность, и прежде всего - в Нартиаду. Уже у Косты Хетагурова фольклорные мотивы становятся основой произведений. Из эпоса в поэзию переходит особый тип героя - человека, чья жизнь измеряется соответствием идеалу «совершенного Нарта». Эпическая традиция задаёт и масштаб поэтического высказывания: даже интимная лирика осетинских поэтов часто разворачивается на фоне общенациональной судьбы, а личные переживания обретают эпическую глубину.
Осетинский менталитет в поэзии наиболее отчётливо проявляется через категории агъдау (обычное право, «осетинский порядок») и лагдзинад (кодекс мужества и благородства). Природа в осетинской поэзии - не декоративный фон, а активное начало, формирующее мироощущение. Горный ландшафт Северного Кавказа, который я исходил в юности вдоль и поперёк (гостевал там каждое лето!) был исходной пространственной формой жизнедеятельности осетинских обществ, и именно он стал главным «фортификационным сооружением» культуры. В поэзии горы выполняют двойную функцию: они одновременно подавляют и вдохновляют.
Один из глубинных мотивов осетинской поэзии - идея жертвенного служения своему народу. У того же Косты Хетагурова она проходит не только через творчество, но и через саму жизнь. Оборотная сторона этой этики - особый страх забвения. «Забвение после смерти - участь самая страшная с точки зрения осетинской ментальности». Осетинская поэзия несёт в себе сильное трагическое начало, но трагизм здесь особого рода - не сломленность, а стоическое противостояние. В поэзии XX века, особенно в произведениях, посвящённых войне, утратам и национальным катастрофам, доминирует не жалоба, а сдержанная скорбь и воля к сохранению достоинства. Показательно, что даже элегическая традиция, идущая от Андрея Гулуева с его «мрачной философией обречённости», продолжает при этом демократическую линию русской литературы. Эта стоическая интонация напрямую связана с горным ландшафтом и кодексом лагдзинад: горец не позволяет себе публичного отчаяния, и поэзия усваивает эту этику сдержанности. Трагизм выражается через умолчание, через паузу, через скупую деталь - и в этом отношении осетинская лирика обнаруживает близость к поэтике молчания, характерной для многих культур Кавказа.
У меня много друзей из Осетии! В общении с ними я понимаю, что осетинская поэзия - это поэзия памяти и меры. Она помнит Нартов, помнит кодекс агъдау, помнит горы, которые сформировали её дыхание. И в этой памяти живое напряжение между долгом и свободой, между сдержанностью и страстью, между национальным и всечеловеческим. Именно это напряжение и создаёт тот особый осетинский поэтический дух, в котором величие не отделено от простоты, а трагедия - от стоического достоинства...»
Вот так я писал много лет назад, и именно в этом ключе рассматриваю, может, субъективно, подборку Таймураза Хаджеты - этот редкий по плотности концентрации национального духа материал. Уже само название - «Упрямая душа» - задаёт ту самую ось, вокруг которой выстраивается вся моя характеристика осетинской поэзии: стоицизм, сдержанность, внутреннее противостояние. Хаджеты (1945–1996) принадлежит к поколению, сформированному Литературным институтом и русской поэтической традицией (его переводил Юрий Кузнецов), но при этом его голос остаётся глубоко укоренённым в нартовской этике и горном мироощущении.
Агъдау предстаёт у Хаджеты как структура лирического сюжета. Стихотворение «Тост старика» - это, по сути, развёрнутый поэтический эквивалент хорошо мне знакомого и памятного осетинского застольного ритуала, где каждый тост есть этическая формула. Обращение к Богу здесь не смиренно-молитвенное, а почти договорное, в духе нартовского равенства с высшими силами: «Ты, Господи, пируешь высоко - / Благослови на долгую дорогу». Просьбы конкретны и социальны: не дать власти тому, кто «ради власти вылижет гранит», насытить жадного «одной сухою коркой», не равнять «пустого брехуна и правдолюба». Это агъдау в его чистейшем виде - обычное право, переведённое в поэтическую модальность. Показательна и концовка: «А кто скрывает чёрный хлеб и соль - / Пусть ничего иного не имеет!» - здесь гостеприимство и хлебосольство не просто этнографическая деталь, а нравственный императив, нарушение которого карается онтологически.
«Завет моего предка» - ключевой текст для понимания осетинского менталитета в его исторической динамике. Предок завещал «не звание поэта, / А острый меч и ненависть к врагу», но лирический герой отказывается от кровной мести: «Прости, мой предок, позднего потомка / За эту слабость сердца, а не рук - / Во имя счастья, что земно и тонко, / Меняю меч на плуг». Это не разрыв с традицией, а её переосмысление изнутри: лагдзинад (мужество) здесь понимается не как воинственность, а как способность к нравственному выбору. Показательно, что «слабость» локализована именно в сердце, а не в руках - то есть сила как таковая не отрицается, она перенаправляется.
Хаджеты даёт мотиву смерти неожиданное разрешение. «Завещание поэта» строится на отрицании трагизма: «Не плачь надо мною! Прощания нет. / Любви моей, слышишь, разносится эхо? / Не верь телеграмме, что умер поэт: / Поэт в путешествие просто уехал!» Это не бегство от смерти, а её преодоление через любовь, которая мыслится как объективно существующая субстанция - эхо, продолжающее звучать независимо от физического исчезновения.
Несколько слов о духе, переданном переводчиком: Андрей Расторгуев сделал то, что удаётся немногим переводчикам с национальных языков: он не «переводил на русский», а писал по-русски так, как писал бы осетинский поэт, если бы его родным языком был русский. В его переводе сохранена главная особенность осетинской поэзии - сдержанность как форма интенсивности. Здесь нет ни одного «красивого» эпитета, поставленного ради красоты; каждый образ работает на ту самую «осторожность» и «упрямство», которые заявлены в названии подборки. Расторгуев понимает, что осетинская поэзия не нуждается в украшениях: её сила - в камне, в воде, в коне, в тосте, в молчании. И он передаёт это молчание так, что оно звучит громче слов.
Особенно ценно то, что переводчику удалось сохранить этическую напряжённость между агъдау и современностью, между заветом предка и выбором потомка. В его переводе «Завет моего предка» - это не этнографическая картинка, а живой спор о том, что значит быть мужчиной в меняющемся мире. И «Тост старика» - не экзотический ритуал, а нравственная программа, обращённая к читателю напрямую. Это и есть лучшее, что может сделать переводчик: не объяснить чужую культуру, а сделать её этику доступной как собственный нравственный опыт.
Подборка Таймураза Хаджеты в переводе Андрея Расторгуева - это редкий случай, когда перевод не «приближает» оригинал к читателю ценой упрощения, а сохраняет его дистанцию, его горную высоту, его «упрямую душу». И в этом смысле могу со знанием дела, со знанием Осетии сказать, что переводчику удалось главное: он передал не только слова, но и тот особый осетинский дух, в котором величие не отделено от простоты, а трагедия - от стоического достоинства.
Александр Леонидов (Филиппов), Уфа