Анатолий ТЕПЛЯШИН
РВЁТСЯ СЕРДЦЕ, КАК ПАРУС БЕЛЫЙ…
* * *
А я люблю зимы начало:
пусть даже осень не ушла
с её дождями и печалью,
и небо обнимает мгла.
Условно, да, но с первой даты
родного сердцу декабря –
уходит грусть-тоска куда-то
под листопад календаря.
И знаю я, что скоро с неба
посыплет белый-белый снег:
и посветлеет всё от снега,
как будто скрыт в снежинках свет.
А если вдруг луна проглянет
с блестящей скромностью невест –
ещё светлее в мире станет,
как белой ночью на Неве.
И в это светлое мгновенье,
что мной проверено не раз,
нисходит в душу вдохновенье,
как будто ждёт свой звёздный час.
Уйдёт луна, зажжётся Вега,
мой верный спутник и ночник:
и, словно первый след по снегу,
я проложу свой первый стих.
* * *
Насколько крепка ты, душевная сила,
чтоб жизнь мне настроить на новые дни,
где ты бы меня, как на крыльях, носила,
и радости в жизни дарила одни.
С тобой пережил я и беды, и горе,
с тобой отступал от последней черты.
И в снежном буране, и в Северном море
звездой путеводной светила мне ты.
Насколько крепка ты, душевная сила,
когда нет преград на житейском пути,
не нужно тебя собирать у могилы,
чтоб просто идти и с ума не сойти.
Не нужно за что-то всё время бороться,
и против чего-то всё время стоять,
от жажды страдать у ручья и колодца,
от боли привычной не ныть, не стонать.
Насколько крепка ты, душевная сила,
когда отпустила вдруг душу беда:
как будто меня чьё-то сердце простило
и в мир отпустило – иди хоть куда…
И даже для счастья мне душу открыло,
и даже любовь приготовило в дар.
Насколько крепка ты, душевная сила,
чтоб вынести солнечный этот удар.
* * *
Вот это да! Как гром среди зимы,
пришла любовь, которую не ждали,
с которою давно простились мы
и память белым снегом закидали.
Что делать нам, потерянным навек
и невзначай вдруг встретившим друг друга,
когда над нами кружит снова снег,
когда нас прочь разводит снова вьюга.
Из ничего не выйдет ничего –
зачем нам спорить с истиной простою
и рваться в темь из круга своего
к чужим огням и чуждому простору.
Где всё впервые: и слова, и взгляд,
и пальцев дрожь, и сбой сердцебиенья,
где с каждым шагом нет пути назад,
где с каждым вздохом нет уже спасенья.
Не просто поздно это всё пришло,
а поздно так, что разрыдаться впору:
как будто две снежинки понесло –
и знака нет во тьме, и нет опоры.
Кому сказать: не бойся, я с тобой –
когда тебе с самим собою жутко,
когда давно трубач сыграл отбой,
а всё, что дальше, только злая шутка.
Летят снежинки снова на костёр,
который в сердце горестном пылает.
Никто не знает тех последних пор,
когда любовь свои права теряет.
* * *
А где они, души твоей истоки:
заросший дворик или небосвод.
А то ли солнце всходит на востоке,
которое на западе зайдёт.
Нет сходства меж рассветом и закатом,
как нет его меж цветом и плодом,
меж молнией и грозовым раскатом,
меж тем, что было раньше – и потом.
Одно и то же движется светило
по кромке неба – только с двух сторон:
восток пылает, как румянец милой,
а запад в огнь багряный погружён.
И на душе такая же истома
от перепадов одного лишь дня:
и слиты в ней тепло родного дома
и жгучий вихрь небесного огня.
* * *
Религия – женское дело,
молиться – смешно мужикам.
Забыли дорогу мы в храм
и крестимся мы неумело.
Натура готова любить,
готова молиться и верить:
но трудно нам душу открыть,
как снегом забитые двери.
Лишь в горький и радостный час
мы вдруг забываем стеснение:
и чувствуем в сердце теснение
от чувств, переполнивших нас.
И каждый вдруг вспомнит молитву свою,
как воин, один в поле чистом.
У детской кроватки, на льдине, в бою
и в воздухе – нет атеистов.
* * *
Ну, кто подскажет, что же делать мне,
когда я со своим смирился горем,
как с бесконечным и бездонным морем,
где свой приют найду я в глубине.
Зачем мне этот парус вдалеке,
зачем мне эта робкая надежда,
когда уж нет соломинки в руке
и вечный сон почти смыкает вежды.
Что я скажу спасителям моим,
когда благодарить я их не в силе,
когда прилив тоски неумолим,
а до покоя, может, четверть мили.
Когда в душе ни радости, ни слёз,
ей возвращаться к жизни очень больно:
так путнику, плутавшему в мороз,
тепло жилья приносит боль невольно.
Зачем мне эта боль: не от потерь,
а от тепла, надежды и улыбки.
Кто скажет, что же делать мне теперь,
ступив на борт, спасительный, но зыбкий.
Как будто в юность я вернулся вновь:
но я же знаю, нет туда возврата.
Не перелить нам свежее вино
в бурдюк, что в угол брошен был когда-то.
Бери, что есть, мне голос говорит,
ничто нам в жизни не дано напрасно:
и вешний цвет, что жизнь тебе дарит,
и миг любви, безумный, но прекрасный.
* * *
Выхожу один я на дорогу…
М.Ю. Лермонтов
Глядя в зеркало и в собственную душу,
на себе давно я ставлю крест,
не мечтая о путях грядущих,
не сдавая на надежду тест.
Мне и самому с собой не в радость,
а с другими – это просто ад.
Мне давно сочувствия не надо,
переменам в жизни я не рад.
День прошёл кой-как, и слава Богу.
Далеко остался шум и гам.
Выхожу один я на дорогу,
а куда идти, не знаю сам.
Как прекрасно двигаться без цели
по дороге, уходящей вдаль,
чтобы в небе звёздочки блестели,
чтобы в сердце теплилась печаль.
О прошедшей жизни вспоминая
и совсем не мысля наперёд,
что навстречу мне душа родная
по дороге, может быть, идёт.
РОМАНТИЧНЫЙ ГЕРОЙ
А кто он, романтичный наш герой:
конечно, путешественник и воин,
порою демон и злодей порой –
но в целом поклонения достоин.
Повсюду сети пошлости и лжи
он разрывает, словно паутину:
его душа к великому лежит –
он презирает сытость и рутину.
Его ландшафты – горы и моря,
его подмостки – палуба корвета:
и непременно алая заря
ему в любой ночи сияет где-то.
На свет её всегда стремится он –
в борьбе за справедливость и свободу:
защитник всех, кто в жизни угнетён,
бич толстосумов и кумир народа.
Ну, и конечно, рядом с ним всегда,
под стать ему была и героиня:
его любовь, надежда и звезда –
носящая таинственное имя.
За ней он был готов на край земли
идти, одолевая все преграды,
как ранее он шёл на свет зари,
снося сто бед, не требуя награды.
И вот пришёл на смену реалист –
а с ним и разношёрстные герои:
бездельник светский, писарь, нигилист,
и даже тот, кто на руку не чист –
все закружились, словно мошки, роем.
И, оказалось, каждый человек
угоден Богу и вниманья стоит,
а всё, что передумал он за век,
порой не уместить в едином томе.
И так же оказалось, что порой
обычный человек, почти безличный,
вести себя способен как герой –
стесняясь этой роли непривычной.
Что в каждом может быть и Дон Кихот,
и мужичонка, устремлённый в небо –
чтоб совершить гагаринский полёт,
и вглубь уйти за капитаном Немо.
Что каждый, кто вчера ходил в забой,
сегодня также просто и сурово
за Родину готов идти на бой –
и чтоб потом в забой вернуться снова.
Нам чёрный плащ и латы ни к чему –
и всё-таки, рукой касаясь сердца:
нужны всегда и сердцу, и уму
те книги, что мы так любили в детстве.
И пусть он, романтичный наш герой,
сегодня лишь улыбку вызывает:
душа у нас – чуть-чуть её затронь –
с надеждою к нему опять взывает.
* * *
Кто не мечтал об острове своём –
величиной, хотя бы с четверть мили:
но жить на нём возможно лишь вдвоём,
ведь робинзоны все – с ума сходили.
«Ты царь: живи один», – взывал Поэт
в великом обращении к «Поэту»:
но, презирая сердцем душный свет,
в глуши деревни он скучал по свету.
«Служенье муз не терпит суеты»,
лишь в одиночестве рождаются творенья:
но кто бы прожил, как живут кроты, –
ещё при жизни в мраке и забвенье.
Ах, одиночество, единственный мой друг
в часы душевных смут и вдохновенья:
но сколько в нём таится горьких мук,
когда с душой родной разъяты звенья.
Никто его не вынес и нигде,
когда оно грозило постоянством.
Жить бирюком возможно средь людей,
спасаясь тёмной думой или пьянством.
Отшельники в своём скиту убогом
вериги одиночества несли –
но разум сохранить они могли:
ты не один, когда ты вместе с Богом,
Вот так и мы, на склоне долгих лет,
как будто бы на острове безлюдном –
храним в душе воспоминаний свет
о тех, с кем мы прошли дорогой трудной.
Мы не одни: воспоминаний рой
кружит над нами, сокращая ночи, –
а между ними промелькнут порой
незнамо чьи таинственные очи.
Быть может, знак невстреченной любви –
а может быть, разлучница навеки
пришла унять терзания твои,
воздушные персты кладя на веки.
* * *
Что такое ночи три часа?
Это значит, что пришла бессонница:
прошлого тревожат голоса,
чьи-то лица смотрят сквозь оконницу.
Подступает чёрная хандра,
воскресает в сердце боль утраты
и терзает сердце до утра,
чтоб невзвидел свет с утра ты.
Кто-то чёрный хочет супротив
сесть, как будто призрак настоящий:
не спасает даже детектив
и урчащий мирно телеящик.
Что ж такое три часа утра?
Это же совсем другое дело:
самая желанная пора,
чтобы день грядущий встретить смело.
Заварить на кухне крепкий чай,
распахнуть балкон навстречу утру,
чтоб не пропустить рассветный час,
засиявший в небе перламутром.
И потом уже весь божий день
посвятить хорошему занятью,
забывая, что такое лень,
забывая возраста проклятье.
Вот такие разные они,
эти три часа – весной и летом:
но чем меньше сумрачные дни
и чем больше время пред рассветом –
тем и меньше разница меж них,
уступая всё всесильной ночи
с человеком чёрным на двоих,
что всё дольше уходить не хочет.
КОМЕТА
Прощай, и если навсегда,
То навсегда прощай.
Дж. Гордон Байрон
Среди размеренных судеб
планет, летящих по орбите,
тебя как будто создал Феб
на память о любви разбитой.
Разбит сосуд, но тот огонь,
что в нём всегда пылал игриво,
по небу, словно вольный конь,
летит, отбрасывая гриву.
И никогда уж не взнуздать
коня, почуявшего волю:
и в звёздном небе не догнать
вихрь этот огненный, тем боле.
«Прощай, и если навсегда…» –
но тут мы обрываем слово:
пусть будет длинная узда –
но ты ко мне вернёшься снова.
И через век, и через два –
но возвращаются кометы:
когда любовь в сердцах жива –
она отыщет нас по свету.
И мы с тобой сойдёмся вновь,
пронзая мрак ночной и тучи:
чтоб снова потерять любовь –
и вслед смотреть звезде летучей.
Но если ты из тех комет,
чей путь летами не измерить:
дай Бог, чтоб твой прощальный свет
давал надежду жить и верить.
ФОМА НЕВЕРУЮЩИЙ
«Пока не увижу своими глазами,
пока не услышу своими ушами,
пока не коснусь я своими перстами –
нет веры в душе у меня».
Увидел, услышал, коснулся – и что же:
неужто сомненье в душе уничтожил,
и веру в других многократно умножил,
неверных кляня и маня?
Но каждому хочется также увидеть,
услышать, коснуться, сомненьем обидеть,
и только потом уж любить, ненавидеть –
согласно веленью души.
Но каждый потребует права на чудо
и правды такой лишь, какой захочу я,
и в адской воронке воспрянет Иуда –
он тоже сомненьем грешил.
И всё же Господь не отринул каприза,
и голосу внял, что доносится снизу,
и раны не прятал под белою ризой:
не веришь, коснись – и поверь.
Он веру дарил и послушникам верным,
и всем, заражённым безверия скверной,
и тем, кто всё мерил своей только мерой,
и тем, кто в подножье, и тем, кто поверх.
Но тем, кто персты свои в раны влагает,
кто видом судейским невинных пугает,
кто блага по праву себе вымогает –
им точно поверить дано?
Что есть милосердье и Божия милость,
любовь есть на свете, что нам и не снилась,
и нежность, и свет – а не только унылость
с насмешкою злой заодно.
* * *
Я по жизни тоскливый дятел:
всё стучусь головой о древо.
Почему до сих пор не спятил –
потому что рождён в деревне.
Там калганы даны на совесть –
не трещат они даже с похмелья
и не сходят с ума от бессонниц,
ни от горя, ни от веселья.
Да и древо ведь не простое –
древо жизни с познаньем вкупе.
В горьких помыслах нет простоя –
все невзгоды почти что в кубе.
Я рождён был пахать и сеять,
а всю жизнь лишь слова рифмую.
Вы представьте корабль в бассейне –
он ни сердцу и не уму в нём.
Так и нам, от рожденья сирым
и на лобную долю крепким,
трудно слово явить пред миром,
чем из тёмных чертогов репку.
Вот и бьёмся над каждым словом,
только дробь по лесам несётся.
Но иначе нельзя нам, словно
наше сердце на волю рвётся.
Сквозь века, через всё пределы,
из глубин и немых, и тёмных,
рвётся сердце, как парус белый,
в мир неведомый и огромный.
* * *
Когда в ночи мелькает тень,
у нас в душе растёт тревога.
Благословен будь светлый день,
как солнечный подарок Бога.
«Да будет свет!» – Господь сказал,
и свет возник из тьмы над бездной,
и над землёю засиял,
и озарился свод небесный.
Когда же человек возник
и разошлись его потомки –
тот свет и в душу к нам проник
и осветил её потёмки.
Но никуда не делась тьма
с её господством изначальным,
с затменьем сердца и ума,
с её тревожными ночами.
Она крадётся нам вослед,
она таится в каждой щели:
куда не проникает свет,
где он мерцает еле-еле.
И в этой тьме таится страх,
ещё с времён тех, дальних очень,
когда лишь только у костра
спасенье было тёмной ночью.
Мы и сейчас во тьме ночной
боимся каждой встречной тени:
и крепость наша – дом родной,
где нам помогут даже стены.
И только перед вечной тьмой
бессильны рвы, бессильны стены:
и руки тянем мы с тоской
к любой во тьме мелькнувшей тени.



Анатолий ТЕПЛЯШИН 

