ПОЭЗИЯ / Анатолий ТЕПЛЯШИН. РВЁТСЯ СЕРДЦЕ, КАК ПАРУС БЕЛЫЙ… Поэзия
Анатолий ТЕПЛЯШИН

Анатолий ТЕПЛЯШИН. РВЁТСЯ СЕРДЦЕ, КАК ПАРУС БЕЛЫЙ… Поэзия

 

Анатолий ТЕПЛЯШИН

РВЁТСЯ СЕРДЦЕ, КАК ПАРУС БЕЛЫЙ… 

 

* * *

А я люблю зимы начало:

пусть даже осень не ушла

с её дождями и печалью,

и небо обнимает мгла.

 

Условно, да, но с первой даты

родного сердцу декабря –

уходит грусть-тоска куда-то

под листопад календаря.

 

И знаю я, что скоро с неба

посыплет белый-белый снег:

и посветлеет всё от снега,

как будто скрыт в снежинках свет.

 

А если вдруг луна проглянет

с блестящей скромностью невест –

ещё светлее в мире станет,

как белой ночью на Неве.

 

И в это светлое мгновенье,

что мной проверено не раз,

нисходит в душу вдохновенье,

как будто ждёт свой звёздный час.

 

Уйдёт луна, зажжётся Вега,

мой верный спутник и ночник:

и, словно первый след по снегу,

я проложу свой первый стих.

 

* * *

Насколько крепка ты, душевная сила,

чтоб жизнь мне настроить на новые дни,

где ты бы меня, как на крыльях, носила,

и радости в жизни дарила одни.

 

С тобой пережил я и беды, и горе,

с тобой отступал от последней черты.

И в снежном буране, и в Северном море

звездой путеводной светила мне ты.

 

Насколько крепка ты, душевная сила,

когда нет преград на житейском пути,

не нужно тебя собирать у могилы,

чтоб просто идти и с ума не сойти.

 

Не нужно за что-то всё время бороться,

и против чего-то всё время стоять,

от жажды страдать у ручья и колодца,

от боли привычной не ныть, не стонать.

 

Насколько крепка ты, душевная сила,

когда отпустила вдруг душу беда:

как будто меня чьё-то сердце простило

и в мир отпустило – иди хоть куда…

 

И даже для счастья мне душу открыло,

и даже любовь приготовило в дар.

Насколько крепка ты, душевная сила,

чтоб вынести солнечный этот удар.

 

* * *

Вот это да! Как гром среди зимы,

пришла любовь, которую не ждали,

с которою давно простились мы

и память белым снегом закидали.

 

Что делать нам, потерянным навек

и невзначай вдруг встретившим друг друга,

когда над нами кружит снова снег,

когда нас прочь разводит снова вьюга.

 

Из ничего не выйдет ничего –

зачем нам спорить с истиной простою

и рваться в темь из круга своего

к чужим огням и чуждому простору.

 

Где всё впервые: и слова, и взгляд,

и пальцев дрожь, и сбой сердцебиенья,

где с каждым шагом нет пути назад,

где с каждым вздохом нет уже спасенья.

 

Не просто поздно это всё пришло,

а поздно так, что разрыдаться впору:

как будто две снежинки понесло –

и знака нет во тьме, и нет опоры.

 

Кому сказать: не бойся, я с тобой –

когда тебе с самим собою жутко,

когда давно трубач сыграл отбой,

а всё, что дальше, только злая шутка.

 

Летят снежинки снова на костёр,

который в сердце горестном пылает.

Никто не знает тех последних пор,

когда любовь свои права теряет.

 

* * *

А где они, души твоей истоки:

заросший дворик или небосвод.

А то ли солнце всходит на востоке,

которое на западе зайдёт.

 

Нет сходства меж рассветом и закатом,

как нет его меж цветом и плодом,

меж молнией и грозовым раскатом,

меж тем, что было раньше – и потом.

 

Одно и то же движется светило

по кромке неба – только с двух сторон:

восток пылает, как румянец милой,

а запад в огнь багряный погружён.

 

И на душе такая же истома

от перепадов одного лишь дня:

и слиты в ней тепло родного дома

и жгучий вихрь небесного огня.

 

* * *

Религия – женское дело,

молиться – смешно мужикам.

Забыли дорогу мы в храм

и крестимся мы неумело.

 

Натура готова любить,

готова молиться и верить:

но трудно нам душу открыть,

как снегом забитые двери.

 

Лишь в горький и радостный час

мы вдруг забываем стеснение:

и чувствуем в сердце теснение

от чувств, переполнивших нас.

 

И каждый вдруг вспомнит молитву свою,

как воин, один в поле чистом.

У детской кроватки, на льдине, в бою

и в воздухе – нет атеистов.

 

* * *

Ну, кто подскажет, что же делать мне,

когда я со своим смирился горем,

как с бесконечным и бездонным морем,

где свой приют найду я в глубине.

 

Зачем мне этот парус вдалеке,

зачем мне эта робкая надежда,

когда уж нет соломинки в руке

и вечный сон почти смыкает вежды.

 

Что я скажу спасителям моим,

когда благодарить я их не в силе,

когда прилив тоски неумолим,

а до покоя, может, четверть мили.

 

Когда в душе ни радости, ни слёз,

ей возвращаться к жизни очень больно:

так путнику, плутавшему в мороз,

тепло жилья приносит боль невольно.

 

Зачем мне эта боль: не от потерь,

а от тепла, надежды и улыбки.

Кто скажет, что же делать мне теперь,

ступив на борт, спасительный, но зыбкий.

 

Как будто в юность я вернулся вновь:

но я же знаю, нет туда возврата.

Не перелить нам свежее вино

в бурдюк, что в угол брошен был когда-то.

 

Бери, что есть, мне голос говорит,

ничто нам в жизни не дано напрасно:

и вешний цвет, что жизнь тебе дарит,

и миг любви, безумный, но прекрасный.

 

* * *

                                 Выхожу один я на дорогу…
                                                          М.Ю. Лермонтов

Глядя в зеркало и в собственную душу,

на себе давно я ставлю крест,

не мечтая о путях грядущих,

не сдавая на надежду тест.

 

Мне и самому с собой не в радость,

а с другими – это просто ад.

Мне давно сочувствия не надо,

переменам в жизни я не рад.

 

День прошёл кой-как, и слава Богу.

Далеко остался шум и гам.

Выхожу один я на дорогу,

а куда идти, не знаю сам.

 

Как прекрасно двигаться без цели

по дороге, уходящей вдаль,

чтобы в небе звёздочки блестели,

чтобы в сердце теплилась печаль.

 

О прошедшей жизни вспоминая

и совсем не мысля наперёд,

что навстречу мне душа родная

по дороге, может быть, идёт.

 

РОМАНТИЧНЫЙ ГЕРОЙ

А кто он, романтичный наш герой:

конечно, путешественник и воин,

порою демон и злодей порой –

но в целом поклонения достоин.

 

Повсюду сети пошлости и лжи

он разрывает, словно паутину:

его душа к великому лежит –

он презирает сытость и рутину.

 

Его ландшафты – горы и моря,

его подмостки – палуба корвета:

и непременно алая заря

ему в любой ночи сияет где-то.

 

На свет её всегда стремится он –

в борьбе за справедливость и свободу:

защитник всех, кто в жизни угнетён,

бич толстосумов и кумир народа.

 

Ну, и конечно, рядом с ним всегда,

под стать ему была и героиня:

его любовь, надежда и звезда –

носящая таинственное имя.

 

За ней он был готов на край земли

идти, одолевая все преграды,

как ранее он шёл на свет зари,

снося сто бед, не требуя награды.

 

И вот пришёл на смену реалист –

а с ним и разношёрстные герои:

бездельник светский, писарь, нигилист,

и даже тот, кто на руку не чист –

все закружились, словно мошки, роем.

 

И, оказалось, каждый человек

угоден Богу и вниманья стоит,

а всё, что передумал он за век,

порой не уместить в едином томе.

 

И так же оказалось, что порой

обычный человек, почти безличный,

вести себя способен как герой –

стесняясь этой роли непривычной.

 

Что в каждом может быть и Дон Кихот,

и мужичонка, устремлённый в небо – 

чтоб совершить гагаринский полёт,

и вглубь уйти за капитаном Немо.

 

Что каждый, кто вчера ходил в забой,

сегодня также просто и сурово

за Родину готов идти на бой –

и чтоб потом в забой вернуться снова.

 

Нам чёрный плащ и латы ни к чему –

и всё-таки, рукой касаясь сердца:

нужны всегда и сердцу, и уму

те книги, что мы так любили в детстве.

 

И пусть он, романтичный наш герой,

сегодня лишь улыбку вызывает:

душа у нас – чуть-чуть её затронь –

с надеждою к нему опять взывает.

 

* * *

Кто не мечтал об острове своём –

величиной, хотя бы с четверть мили:

но жить на нём возможно лишь вдвоём,

ведь робинзоны все – с ума сходили.

 

«Ты царь: живи один», – взывал Поэт

в великом обращении к «Поэту»:

но, презирая сердцем душный свет,

в глуши деревни он скучал по свету.

 

«Служенье муз не терпит суеты»,

лишь в одиночестве рождаются творенья:

но кто бы прожил, как живут кроты, – 

ещё при жизни в мраке и забвенье.

 

Ах, одиночество, единственный мой друг

в часы душевных смут и вдохновенья:

но сколько в нём таится горьких мук,

когда с душой родной разъяты звенья.

 

Никто его не вынес и нигде,

когда оно грозило постоянством.

Жить бирюком возможно средь людей,

спасаясь тёмной думой или пьянством.

 

Отшельники в своём скиту убогом

вериги одиночества несли – 

но разум сохранить они могли:

ты не один, когда ты вместе с Богом,

 

Вот так и мы, на склоне долгих лет,

как будто бы на острове безлюдном –

храним в душе воспоминаний свет

о тех, с кем мы прошли дорогой трудной.

 

Мы не одни: воспоминаний рой

кружит над нами, сокращая ночи, –

а между ними промелькнут порой

незнамо чьи таинственные очи.

 

Быть может, знак невстреченной любви –

а может быть, разлучница навеки

пришла унять терзания твои,

воздушные персты кладя на веки.

 

* * *

Что такое ночи три часа?

Это значит, что пришла бессонница:

прошлого тревожат голоса,

чьи-то лица смотрят сквозь оконницу.

 

Подступает чёрная хандра,

воскресает в сердце боль утраты

и терзает сердце до утра,

чтоб невзвидел свет с утра ты.

 

Кто-то чёрный хочет супротив

сесть, как будто призрак настоящий:

не спасает даже детектив

и урчащий мирно телеящик.

 

Что ж такое три часа утра?

Это же совсем другое дело:

самая желанная пора,

чтобы день грядущий встретить смело.

 

Заварить на кухне крепкий чай,

распахнуть балкон навстречу утру,

чтоб не пропустить рассветный час,

засиявший в небе перламутром.

 

И потом уже весь божий день

посвятить хорошему занятью,

забывая, что такое лень,

забывая возраста проклятье.

 

Вот такие разные они,

эти три часа – весной и летом:

но чем меньше сумрачные дни

и чем больше время пред рассветом –

 

тем и меньше разница меж них,

уступая всё всесильной ночи  

с человеком чёрным на двоих,

что всё дольше уходить не хочет.

 

КОМЕТА

                            Прощай, и если навсегда,
                                   То навсегда прощай.

                                               Дж. Гордон Байрон

Среди размеренных судеб

планет, летящих по орбите,

тебя как будто создал Феб

на память о любви разбитой.

 

Разбит сосуд, но тот огонь,

что в нём всегда пылал игриво,

по небу, словно вольный конь,

летит, отбрасывая гриву.

 

И никогда уж не взнуздать

коня, почуявшего волю:

и в звёздном небе не догнать

вихрь этот огненный, тем боле.

 

«Прощай, и если навсегда…» –

но тут мы обрываем слово:

пусть будет длинная узда –

но ты ко мне вернёшься снова.

 

И через век, и через два –

но возвращаются кометы:

когда любовь в сердцах жива –

она отыщет нас по свету.

 

И мы с тобой сойдёмся вновь,

пронзая мрак ночной и тучи: 

чтоб снова потерять любовь –

и вслед смотреть звезде летучей.

 

Но если ты из тех комет,

чей путь летами не измерить:

дай Бог, чтоб твой прощальный свет

давал надежду жить и верить.

 

ФОМА НЕВЕРУЮЩИЙ

«Пока не увижу своими глазами,

пока не услышу своими ушами,

пока не коснусь я своими перстами –

нет веры в душе у меня».

 

Увидел, услышал, коснулся – и что же:

неужто сомненье в душе уничтожил,

и веру в других многократно умножил,

неверных кляня и маня?

 

Но каждому хочется также увидеть,

услышать, коснуться, сомненьем обидеть,

и только потом уж любить, ненавидеть –

согласно веленью души.

 

Но каждый потребует права на чудо

и правды такой лишь, какой захочу я,

и в адской воронке воспрянет Иуда –

он тоже сомненьем грешил.

 

И всё же Господь не отринул каприза,

и голосу внял, что доносится снизу,

и раны не прятал под белою ризой:

не веришь, коснись – и поверь.

 

Он веру дарил и послушникам верным,

и всем, заражённым безверия скверной,

и тем, кто всё мерил своей только мерой,

и тем, кто в подножье, и тем, кто поверх.

 

Но тем, кто персты свои в раны влагает,

кто видом судейским невинных пугает,

кто блага по праву себе вымогает –

им точно поверить дано?

 

Что есть милосердье и Божия милость,

любовь есть на свете, что нам и не снилась,

и нежность, и свет – а не только унылость

с насмешкою злой заодно.

 

* * *

Я по жизни тоскливый дятел:

всё стучусь головой о древо.

Почему до сих пор не спятил –

потому что рождён в деревне.

 

Там калганы даны на совесть –

не трещат они даже с похмелья

и не сходят с ума от бессонниц,

ни от горя, ни от веселья.

 

Да и древо ведь не простое –

древо жизни с познаньем вкупе.

В горьких помыслах нет простоя –

все невзгоды почти что в кубе.

 

Я рождён был пахать и сеять,

а всю жизнь лишь слова рифмую.

Вы представьте корабль в бассейне –

он ни сердцу и не уму в нём.

 

Так и нам, от рожденья сирым

и на лобную долю крепким,

трудно слово явить пред миром,

чем из тёмных чертогов репку.

 

Вот и бьёмся над каждым словом,

только дробь по лесам несётся.

Но иначе нельзя нам, словно

наше сердце на волю рвётся.

 

Сквозь века, через всё пределы,

из глубин и немых, и тёмных,

рвётся сердце, как парус белый,

в мир неведомый и огромный.

 

* * *

Когда в ночи мелькает тень,

у нас в душе растёт тревога.

Благословен будь светлый день,

как солнечный подарок Бога.

 

«Да будет свет!» – Господь сказал,

и свет возник из тьмы над бездной,

и над землёю засиял,

и озарился свод небесный.

 

Когда же человек возник

и разошлись его потомки –

тот свет и в душу к нам проник

и осветил её потёмки.

 

Но никуда не делась тьма

с её господством изначальным,

с затменьем сердца и ума,

с её тревожными ночами.

 

Она крадётся нам вослед,

она таится в каждой щели:

куда не проникает свет,

где он мерцает еле-еле.

 

И в этой тьме таится страх,

ещё с времён тех, дальних очень,

когда лишь только у костра

спасенье было тёмной ночью.

 

Мы и сейчас во тьме ночной

боимся каждой встречной тени:

и крепость наша – дом родной,

где нам помогут даже стены.

 

И только перед вечной тьмой

бессильны рвы, бессильны стены:

и руки тянем мы с тоской

к любой во тьме мелькнувшей тени.

 

Комментарии