ПРОЗА / Михаил ТАРКОВСКИЙ. ВОЗВРАЩЕНИЕ. Отрывок из одноимённого романа
Михаил ТАРКОВСКИЙ

Михаил ТАРКОВСКИЙ. ВОЗВРАЩЕНИЕ. Отрывок из одноимённого романа

 

Михаил ТАРКОВСКИЙ

ВОЗВРАЩЕНИЕ

Отрывок из одноимённого романа*

 

От автора
 

Всегда считал, что, если содержание книги стоящее, его можно точно и коротко сказать одним-двумя предложениями. Первый раз в жизни мне сложно это сделать. Не потому, что книга «непонятно о чём», а скорее оттого, что слишком о многом, и хочется избежать перечисления этого многого через запятую. Таким образом что ли принизив его, и одновременно лишив читателя права самому разобраться с этим перечнем.

Начну с названия. Сознательное (и всегда в таких случаях рисковое) использование названия по-пушкински великолепного рассказа Андрея Платоновича Платонова «Возвращение» не следует из преемственности темы или общности содержания. Причина одна: невозможность применения другого названия. Существование современных кинолент с таким названием не остановило меня. Вряд ли нынешний кинематограф следует рассматривать как вклад в область искусства. Коммерческие кино-ярлыки более сродни товарным кличкам. Поэтому здесь мы не пересекаемся.

Книга писана два года. Завершена в феврале-марте 2026-го. По звучанию её частей – хотел сделать его разным по тональности, но образующим целое. Для ощущения документальности выбрал образ путевого дневника, он и открывает книгу (после «Пролога»), но звучит всего некоторое время, пока идёт дорога.

И всё-таки, о чём книга? Когда только задумывал, сам себе назвал так: «Что вышло, когда человек русских исторических корней, проживший всю жизнь в Магадане, решил вернуться в родную Москву». Это внешняя сторона дела, связанная с событиями, без которых нет повествования. А что касается внутреннего и с моей точки зрения наиболее важного – это книга о высоте, верности и слове. И о том, что происходит с поколением, если оно теряет способность проживать слово сердцем.

И как часто мы слышим от близких: «Да что ж вы так к словам-то придираетесь!». Мы не придираемся. Мы защищаем право Слова на силу и свет.
 

***

Как я отнёсся к случившемуся? Как к беде, когда славяне стравлены гражданской войной и убивают друг друга, а поджигатели потирают ладони.

То, что многие мои предки, включая отца, были русскими офицерами, относилось к разряду дидактики по сравнению с главным: гибнут люди – такие, как я, люди, и мне стыдно, что я не с ними. Отговорки, что у меня мать «одной ногой в могиле», «дитё едва в школу пошло» и новая книга «на сносях» не давали поблажки – воевали и те, у кого «семеро по лавкам». Опущу описание потрясения, которое я испытал в первые дни войны, включая плен глупейшей надежды, что мы победим и всё уладим в три дня.

Бездны проживал я в первые недели. Состояние всплывшего плота охватило меня, как бывает, когда пришла вода. Я заходил ходуном, и внутри огромное ухо повернулось на Киев. Вскоре я получил от Васьки рукопись. Это было странно. Он не имел привычки советоваться, делиться сомнениями и всегда дарил готовые книги. Рукопись была без названия. Её предваряла короткая записка: «Дорогой Игорь, отправляю тебе этот большой рассказ или короткую повесть, сам не знаю, что, да это и неважно. Не суди строго, здесь много недоделок, касающихся ремесленных условностей. Возможно, в финале не хватает решающего штриха, но дойдут ли у меня руки до этой работы, не знаю. В любом случае мне будет спокойней, если она полежит у тебя. Хочешь – поправь на свой вкус. Я ему верю. Твой брат во Христе Василий Булыгин».

Недоделок там, действительно, было хоть отбавляй, и мне проще пересказать эту документальную историю так, как видится с точки зрения «ремесленных условностей». То есть, прибавив протяжности звучания, призванной сгладить дневниковость, и кое-где разрядив для складу стихотворными двустрочиями. Я совершенно сломал голову с названием, с самого начала застряв на кое-каком рабочем. За неимением лучшего его и оставляю.

Вот эта рукопись.

 

Василий БУЛЫГИН

ЖИВИ́ШЬ

 

I. Прошу вольную
 

В Приморье мы с Ниной были триста раз, и с этой дорогой, почитаемой мною за праздник, связаны лучшие воспоминания моей жизни. Я несколько лет туда не ездил, истосковался и счёл долгом подарить дочери Маше этот праздник – пока в силах, да и ввиду обстановки.

Сильно подорожало топливо и дорожные траты, ночёвки по заезжим дворам и обеды в придорожных кафешках. Я не езжу по Восточной Сибири на маленьких машинах и без груза, поэтому отправился на своём белом любимом. Чтобы прокормить его, пришлось выстроить целую стрелу встреч по городам, рассчитывая, что купят книги, которыми был забит багажник.

Договорился во всех местах, где меня знают, а знают меня везде, потому вышел довольно плотный и хлопотный поход. Допустим, из Танхоя до Читы 850 километров. Если назначить встречу на семь вечера, то выходило в упор, а я не люблю такую езду и встречи, что называется «из-за руля». Поэтому пришлось ночевать, не доезжая Читы, а на день пришёлся нескладно малый кусок дороги.

Из Читы путь лежал в Благовещенск, что составляло тысячу четыреста по Федералке и сто пятьдесят в бок до Благи. Ночёвка по пути, приезд в Благу, поиск гостиницы и выступление на следующий день. Потом ещё семьсот до «Хабары́», но библиотекари договорились на вечер с телевидением, и опять выходила гонка, что при всей привычке Маши к дороге забирала силы. Если б города строились под дневной переход сочинителя, жизнь в Сибири была бы покойней.

Но главное, поездка, о которой я мечтал несколько лет, была отравлена Ниной, решившей перебраться в Москву. Там училась старшая дочка, Верочка, и Нина несколько раз туда гоняла с прицелом остаться. Это был удар, при том что я в жизни не обещал никаких Москв.

Есть люди, которые живут, а есть, которые собираются. Нина не имела дела жизни и не умела довольствоваться тем, что есть. Стихи оказались внешней прибавкой, способом «самовыразиться», а не свидетельством душевной закладки подземной части, что важнее надстроек. В ней жило вечное требование смены стен, воздуха, неба. Она не существовала, а занималась обстановкой существования, перевешивала зеркала и картины с одного гвоздя на другой, садилась, вставала и передвигала стулья. В этом и состояла основная беда.

Жена, не умеющая служить семье – дело пустое.

Перед тем, как предложить стать женой, я подарил ей книгу и подписал: «Дорогой Нине с любовью и надеждой эту дорогую сердцу книгу, в которой в меру дара отражены душевные обычаи автора сиих строк». С надеждой ждал я разговора о книге, но не прозвучало ничего, кроме слов: «Если бы Москва была тебе по зубам, ты бы её не бросил». Поступки объясняла она некоей, будто бы у всех существующей ущербностью, слабостью, желанием кому-то отомстить и что-то доказать. Такой взгляд говорит о собственном глубоком ущербе. Объяснять таким людям, что уехал к мечте, бессмысленно.

Раньше я думал, слабаки те, кого надо защищать, тянуть, кому надо помогать и дарить-открывать то, чем сам богат. Жизнь утвердила меня в обратном.

Был в Москве один малохольный и тихий Серёжа. Стеснительный до несносности, входящий в краску по ничтожному поводу. Неловкий и жалкий, страшно хотел он со мной дружить, звонил, сопел в трубку, не зная о чём сказать – настолько боялся показаться неинтересным. Привечала его моя матушка, и всю жизнь шёл он попутным курсом, перезваниваясь с мамой и живя в Москве на какой-то «сто семнадцатой Парковой» в пятиэтажке средь разросшихся берёз. И так могуче и немногословно тянул больную мать, жену и детей, что я зарёкся судить о силе.

Настоящие слабаки вовсе не тихие. Они требовательны к другим, и в силу несамостоятельности чутки к расхожим веяниям. Их плоское остробокое поле подрезает жизнь людей духовно свободных. Главная черта слабаков: незнание зачем живут, непонимание иерархии мира и любовь к примитивному: к комфорту и деньгам. Глядя на них, хочется сказать: «Не знаешь зачем живёшь – помогай тем, кто знает. Или хотя бы не пакости!». Капитализм – всевластие слабаков.

Нинины планы не означали разрыва. Он был ей материально невыгоден. Она требовала от меня некоей «вольной», на которую я, в силу свободного будто бы склада, должен согласиться. Со ссылкой на какие-то «современные» порядки, позволяющие называть семьёй то, что давно ей не является. Как все люди её типа, она любила слова «современный» и «современность». Что могла означать эта «вольная», кроме отъезда в Москву? Не знаю. Вероятность, что ей вдохновится какой-нибудь идиот, клюнувший на её белые ноги и былые стихи, была. Но я считал, что с её истериками и неумением жить по чужим правилам он выгонит её через год.

За полмесяца до нашего похода, который её очень воодушевил, как всякая смена обстановки, она прислала мне письмо. Оно меня поразило: его будто не она писала. Нина, которая ещё несколько лет назад сочиняла прекрасные стихи, была остроумной, трогательной и тонкой в суждениях, пыталась влезть в негнущийся, грубо хрустящий костюм из чужих мыслей. В стихах она говорила слова, которые сильнее её, в жизни – которые слабее. В письме стояла в расхожей серёдке.

Я ей отправил ответ.

Машу Нина таскала с собой в Москву.

Незадолго до их приезда я поехал в Иркутск готовить машину. Сдав её на обслугу, долго выбирался из окраин своим ходом, ждал автобусов и вволю помыкался по безликим и малоуютным городским окраинам. Нина вернула меня в далёкие годы, когда одиночество становилось порой невыносимым и хотелось дома, хоть плачь. Особенно когда шёл мимо жилых корпусов и глядел на окна, дразнящий вид которых был знаком мне с детства.

Помню, был по уши влюблён в одноклассницу Иру Мицук, и мой одинокий путь проходил вдоль её дома. Их окна на пятом этаже я знал наизусть, хотя они и были в самой серёдке стены. Зимними вечерами меня и без всякой Иры до костей пронзал этот манящий свет чужого уюта. Окно её комнаты горело священным светом, и моё одиночество множилось кратно этажам её дома.

Теперь, непривычно пеший, я пробирался мимо парящих теплоцентралей и складов, охваченный бездомным чувством чужого города, как когда-то давным-давно. С той лишь разницей, что тогда мне было двадцать лет от роду и душу сводило от жизненной дали, а сейчас я в три раза матёрей и мне вместо родного дела надо заниматься технической переладкой жизни. Так и ждал я автобуса меж обобщённо-безликих девятиэтажек, вызывал такси, торчал у какого-то магазина. Такси не ехало. Иркутская наша квартира была сдана, я был без машины, и переживал чувство дна, когда всё набранное рухнуло в тартарары, и я с отъятым тылом брошен в начало дороги.

Машину сделали, я вернулся, но трудно прожитый кусок дня жгуче врезался в память. Считается, что невзгоды укрепляют. Невзгода невзгоде рознь, и душа не двуглавая мышца.

Сильные ветра дули с Байкала. Дом наш стоял на неширокой полосе меж Транссибом и Байкалом, и я, бывало, проснувшись ночью, подолгу слушал грохот товарняков, сливавшийся с шумом ветра в тополях, берёзах и лиственницах. Шум этот сопровождал нас все годы, но сейчас был полон особым смятением. Засыпая, я видел мятущиеся кроны деревьев. Их мяло, клонило безутешно, по-вдовьи. Шумела листва, и с грохотом неслись вереницы лет, как мазутом улитых разладом.

Меня восхищает наш язык. Есть в оружейном деле выражение: «живи́ть». Это означает слабый бой, когда оружие не убивает, а ранит, мучит, нелепо догружая жизнью. «Живит карабин твой»… Что-то подобное ждало меня в грядущей поездке.

Наконец приехали Нина с Машей.

С первых метров пути меня объяло звенящее чувство разверстой души, знакомое всем, кого бросали. Когда окружающее обостряется режуще, а слух и нюх открывают немыслимое число рвущих душу оттенков.

Огромный обман происходил. Предмет переживаний был несопоставим с планетарным этим зиянием и глубоко чужд и склону горы, и повороту дороги, и мелькнувшей в лесном просвете байкальской дали.

При взоре на места, пережитые вместе, меня начинало «живить» с особенной силой. И кто-то нудил, что я не ценил-де покой да счастье, грешно почитая за должное. Что надо было не жить полной жизнью, а как-то по-особенному быть с женой, и носиться с этим бытьём, будто оно заведомо рухнет.

Когда потеря рвёт в клочья, спасает удалённое расположение источника бури. И по законам рубцевания ран и заживления пространства ты справляешься и ещё и дивишься спустя время, насколько мог поддаться наваждению утраты.

В моём же случае причина бедствия была рядом, с утра до вечера клянчила «вольную» и талдычила, что её «в любой момент можно прогнать и отправить обратно». И с увлечением помогала в лавке выбрать рубашку для выступлений, участвовала в примерке, вглядывалась, поправляла ворот и произносила вместо «тебе идёт» глупейшее женское «тебе хорошо». А мне было худо.

 

 II. К Чите
 

В лучшие годы на встречах в библиотеках мы с Ниной устраивали стихотворную перекличку. Одно стихотворное признание в любви было ответом на другое и особенно «живило» женскую аудиторию. Теперь перекличка Муз отменялась, и каждый читал сам по себе. У Нины было моё любимое стихотворение, которое она называла «Три века русской поэзии», а я «манифестом жены». Меня волновало, будет ли она читать его теперь.

Перед дорогой мы съездили в Байкальск и провели там пробную встречу в Доме культуры. Нина готовилась впопыхах. Книжек у неё не было, а новых стихов она не писала. Она отыскала стихи на листах и взяла всю папку, зная свою стихийность и боясь засунуть или растерять половину. Встреча шла чередом. Наконец я передал ей слово, с трепетом ожидая, как она обойдётся с «Тремя веками». Судьба моя решалась.

Пачка этих листов с первой встречи и всю поездку

Мои приковывала взоры,

Как документ былой любви.

Нинины стихи о любви и верности были лучшими, и она оказывалась перед выбором: либо жертвовать стихами, либо правдой и мной.

Нина сгребла пачку и взбежала на сцену. Восторженно-оценивающе оглядела зал и привычно обратилась к листам со стихами. Нина, несмотря на все свои штуки, никогда не читала с телефонов и прочего, якобы храня верность прежнему строю, звучащему даже в её литературном имени. К слову, им она необыкновенно дорожила, хотя оно досталось ей от первого мужа. Дианов был коммерсант из Бодайбо, а девичья фамилия Нины была Чекмазова. Как-то я сказал, что мне она очень нравится, отдаёт кибитками, мазанками, чем-то оренбургским из «Капитанской дочки». Нина фыркнула и сказала, что «если чем и отдаёт, то чумазостью».

Искусственность имени «Нина Дианова» её не смущала. А меня удивляла судьба имён, когда иная жизненная фамилия, будучи перенесённой в литературную область, мгновенно обретает пошловатый оттенок и претензию на особый смысл. Так, например, фамилии Философов или Одиноков, будучи вставлены в книгу, становятся нарочито «говорящими» и претенциозными. Примечательно, что жизненность самого Вовки Дианова недоверия не вызывала. «Где брал герметик?» – «В “Геологе” у Дианова».

Итак, Нина Дианова выскочила на сцену в кобальтовом платье с открытыми плечами. Плечи у неё были, надо отдать должное, богатейшие (как она говорила a la Elene Bezukhova), и спереди ткань, казалось, держалось только на великолепной её груди. Платье было узкое и очень длинное, с перехватом в лодыжках и с подчёркнуто широкими рукавами, целыми раструбами в картинных складках. Вечер был тёплым, окно открытым, и из него доносился неустанный шум поездов. Когда Нина взлетала на сцену, придерживая и сдвигая вверх по бедру подол, рукава развевались, и сама она, предельно летящая, казалась частью ветра, сминающего прибайкальские дерева.

Она тряхнула головой, сбросив волосы налево, и подправила микрофон. Я сидел в первом ряду и не спускал глаз с её рук с пачкой листов. Читала она блестяще и, несмотря на мои надежды, точно избежала «Трёх веков», дойдя до них и переложив вниз спокойным осознанным движением.

Так сложился дух нашего предприятия, согласно которому на всех последующих выступлениях Нина великолепно изображала воодушевлённость мной, называла Василий Захарыч и извинялась, что после такой «глыбы» приходится выступать ей. Женская часть аудитории отвечала восторгом, и после встречи Нина утомлённо прикрывала глаза и качала головой: «Ох, Господи, уже женщины в любви начинают признаваться…». А мне происходящее напоминало нечто избито былое, в духе отрывка о нанятой «блестящей танцующей паре» в «Господине из Сан-Франциско».

На следующий день мы двинулись в поход. На первых же километрах Нина начала городьбу про «паритетные» отношения и «финансовые подушки безопасности», находящиеся почему-то в крепчайшей связи. В районе Мысово́й продолжалась агитация за артистическую вольность свободных людей, на которых я, как «человек сильный», «не могу» не хотеть походить. И на фоне которых люди, имеющие «нормальные» семьи, оказывались недалёкими и отсталыми.

Был ещё пошлейший разночинский изворот, какая-то давно прожёванная и выплюнутая социальность, оправдание своих слабостей особенностями «времени».

В районе Селенгинского монастыря Маша заснула, и Нина в пятый раз сказала, что я могу её, «хоть сейчас отправить обратно». Она знала, что никуда её не отправят и что с нами Маша, ради которой сыр-бор. И что я самым звериным образом хочу быть с семьёй.

Я крепко надеялся на дорогу, которая «нас сблизит» и заставит Нину «одуматься». При том, что никакого уважения к ней у меня не оставалось: не выношу людей, бросающих Сибирь. Оголение восточных пределов – предательство. А прибавка к перенаселённой столице – блажь и бессмысленность.

Но как я ждал похода! Казалось, дорога и счастье, пережитые прежде, неразделимы, и могучая обстановка былого слияния не может не вернуть мне Нину. Я не ездил на восток пять лет, хотя прежде проходил этот путь каждый год, не уставая восхищаться его красотой. Вёрстами, летящими незаметно. Дорожным ночлегом, в котором столько награды, что лучшие гостиницы не сравнятся по долгожданности с заезжим двором в Даурии.

Именно из-за безлюдья дорога от Байкала до Японского моря так подвластна и понятна. Состоит она из трёх кусков: Танхой – Чита, Чита – Хабаровск и Хабаровск – Владивосток. Средний отрезок по расстоянию стоит обоих других. Облик каждого неповторим. Когда целый день едешь средь сопок, покрытых лиственницей, вёрсты словно сжимаются до одного образа, и движение становится сродни медленному полёту. А как странны и узнаваемы забайкальские сосны! На гребне сопки они безного висят в воздухе – настолько высоки и тонки нитчатые их стволы.

Между Танхоем и Мысовой Нина вывалила на меня всё, что задумала, и теперь облегчённо сидела, не обостряя обстановку. В дороге она вообще вела себя лучше. Дома могла обижаться, кричать и, выскочив на улицу, пускаться в излюбленный бег, трепеща как лоскут пламени и побуждая прохожих озираться. Сбить крыла пожара было нельзя, и я предпочитал дождаться, когда она выберет верстаж и вернётся, успокоённо улыбаясь.

Теперь двери были задраены, и за окнами неслась обочина с долгоногими лиственницами. Нина сидела слева от меня, положив босые ноги на приборную панель. Ногти были синими в цвет платья и с белыми точечками под божию коровку. Долго сидеть в одной позе она не могла, то и дело снимала ноги и наклонялась вперёд, и я просил не застить зеркало. Она нащупывала кнопку, медленно опускала спинку и полулежала в больших тёмных очках в жёлтую прозрачнинку.

В очередной раз она опустила ноги, вставила в оплётку туфель, и я боковым зрением почувствовал точёный сход её лодыжек. Она выставила в окно левую руку, и летняя даль вгоняла прохладный и трепетный воздух в её тело, как в бутыль. Съехавшее платье открывало белые бёдра, они были холодными, и я не смел их коснуться.

Её обдавало ветром от встречной фуры, и она разговаривала расслабленно-медленно и по обыкновению искала хорошие заправки, где кофе. На одной, жаркой и солнечно-жёлтой, как окрестная степь, она купила мороженое. Я выруливал на возлюбленную мою Федералку и вставал в колею. Поворотник продолжал щёлкать, и едва я собрался выключить надоедливый звук, ручечка отщёлкнулась сама и легла в ладонь. В этом доверчивом возвращении было что-то женское. Нина, произнеся выпросительное «М-м-м-м?», дала укусить мороженое и, глядя на мой рот, заботливо подняла верхнюю губку.

Мы стояли на переезде. Мимо, молотово сотрясая землю, неслись в обе стороны товарняки с контейнерами «Феско». В двойном этом движении была странная устойчивость передышки. Через стекло со шлепками мотыльков я видел впереди «изис» на читинских номерах. Он сработал омывателем, и солнце налило фонтанчики туманным сиянием. Ветерок перенёс их через кузов, и до нас донёсся химически приторный запах. А я с замиранием сердца подумал об обратной дороге, которая рано или поздно настанет, и уповал лишь на мудрость жизни, что всякому чувству даёт место и время.

На горе Спящий Лев перед Тарбагатаем мы встретили семью из Тюмени. Они ехали из Владивостока на купленной машине. Мы разговорились, и хозяин, потрясённый пройденной дорогой, сказал: «Какая красивая у нас страна!».

Ночевали мы, не доезжая Читы, в большой и несколько неопрятной заезжке. В столовой нас обслуживала сухенькая старушка тонкой крестьянской породы, встречающейся на русском юге, под Брянском или Орлом. Незагорелая, серебристо-белая, с синими внимательными глазами, она кормила нас с вечера, и с утра принимала тарелки и говорила по телефону. Из разговора я понял, что после ночи она едет на другую работу.

Приехали в Читу среди дня. Стояла сорокоградусная жара, и было очень много голубей, как в Москве моего детства. Плотской серой массой они взлетали с хлопаньем и неслись вдоль крыш в белёсом от зноя воздухе. Всё виденное – и старушка из столовой, и голуби – ложилось в разверстую душу с новой беспощадностью и словно прошивало мою жизнь сквозным знанием этой земли.
 

Несмотря на абсолютно мужские стихи, Нина никогда не носила штанов и везла с собой чемодан с платьями. Поступкам, которые у иной женщины выглядят как пошлость, она умудрялась придавать простоту естества. В этот раз она приготовила для каждого куска дороги своё платье. Для Байкала синее, для Бурятии – желтовато-песчаное, отражающее жёлто-степной образ забайкальских просторов. За дальнейшее таёжное и приморско-лесное отвечала стопка чего-то зелёного, сложного, прозрачно слоёного. Японское море ждали купальники всех цветов.

Нужно было поселиться в гостиницу и «забрать платьишко». При подходящем размере чемоданца и, несмотря на заявления о самостоятельности, Нина составила план дорожного принаряжения. Наше движение подчинялось забору заказов и метаниям по захолустьям городов, где находился очередной пункт отпускания товаров. Обычно в самой, как выражалась Нина, «запендре́» – в обшарпанной пятиэтажке между шинным «развалом» и трубами теплотрассы. О нём говорила розовая вывеска с английскими буквами, и почему-то, чем запендрёвей был подъезд, тем заграничней вывеска и дороже наряд. Поскольку платил я, меня не могло это не озадачивать. Я ехал, раздражаясь от дополнительных метаний

И на стрелу заветнейшей дороги
       Нанизывая Нинкин гардероб.

В Чите «розовая клубника» оказалась ровно в противоположном конце от нашей гостиницы. И если ночевали мы на Агинском тракте, то располагалась «малиновая ежевика» на Сухой Пади или на Недорезова.

Забрав «платьишко», мы перевели дух в гостинице и приехали в библиотеку. По старинной лестнице поднялись на второй этаж, где прохлада и книжный запах вознаградили меня за ежевичную гонку.

В библиотеке к нам бросилась Надежда Васильевна Кормилицына. Директор была в отпуске, и нас принимали её заместительша Надежда Васильевна, замечательная завсегдатайка здешних встреч, крупная, литературно-богомольного вида пожилая женщина. Всегда в белом с незабудками платке, белой рубашечке и коричневой плиссированной юбке, попонно облегающей беспомощно массивный круп. Ходила, громоздко переваливаясь, с палкой – лесной, сухенькой, с торчащим сучочком. Доброе продолговатое лицо её, ясные серые глаза с первого взгляда обдавали таким теплом и родственностью, что хотелось её обнять. Когда на сцене происходило что-то прекрасное, то после выступления она вскарабкивалась и шла с цветами, палкой и торжественно-беспомощным взглядом.

Наша встреча шла, и в свой черёд я уступил сцену Нине…

--------------------------

… Однажды к нам в школу на Кутузовский приехали актёры из знаменитого театра – в те времена такое было запросто и словно под рукой. Труппа стояла в зале на высокой сцене: актёр, рослый, с выражением вожака на крепко рубленом значительном лице и с ним целое собрание молодых актрис. Актрисы поклонились и на некоторое время застыли, ослепительно сияя распахнутыми глазами. Блеск буквально стоял в них, переливаясь по всем правилами влаги и оптики. Я не знаю объяснения этому сиянию, физиологического, косметического или какого иного... Возможно, дело не в глазах, а в мимике, в чертах, трепетно и мечтательно замерших на грани вот-вот разразящегося счастья. Они смотрели над нашими головами в какую-то вдохновенную даль, глаза их переполняла смесь самовосхищения и предвосхищения чего-то немыслимо прекрасного.

Когда всё было спето и прочитано, возникло плановое общение с детьми, и учительница дала актрисе детские стихи. Актриса, продолжавшая лучить глазами, схватилась читать стихотворение и сделала это с немыслимо могучим посылом, голосовой протяжной раскачкой и долгим ходом, гораздо более мощным, чем стихотворение, довольно убогое. Учительница заойкала, сказала, что не то дала и, забрав у актрисы листок, сунула другой, с другим стихотворением. Актриса с мгновенным подхватом взялась также раскатно читать, словно у неё внутри мощная певчая машина не останавливалась, а лишь размашисто вращалась вхолостую, ожидая новой подпитки.

Когда Нина вышла на сцену, в её глазах загорелось

Точь-в-точь такое же сиянье
       И дальний свет поверх голов.

Одетая в цвет степей, Нина загадочно замерла, доводя перелив влажно-стеклянного света в очах до ей ведомого значения, говорящего, что действие началось и что всё это – и откашливание, и поправление микрофона – уже поэзия. И чувствуя шорохи на неё нацеленного внимания, вбирала его, заряжаясь, а потом, порывисто встряхнув волосами, откинула их и бросила в зал певучее: «Здравствуйте!».

Нина никогда не объясняла стихов, не рассказывала по какому поводу они написаны, и упаси Бог, не докатывалась до чтения под музыку и картинки – стихи её в подпорках не нуждались, как и сама Нина,

Что и в мечтательном покое
       Могла иметь летящий вид.

Читала Нина по-актёрски и очень чистым пружинистым голосом. Я сидел в зале, с нелепой и уже привычной надеждой следя за её руками. Почти даже со злобой, как следят за колодой, не обдёрнется ли игрок.

Под конец она настолько разогналась в упоении собственным голосом и тишиной, взвисающей перед каждым новым стихотворением, что, перекладывая ворох листов и не разобравшись, на одном дыхании пропела стихотворение, которое запретила себе читать. Те самые «Три века».

У меня перехватило дыхание. Следил я за ней очень внимательно и видел, как изменилось её лицо, когда в середине строфы она поняла, что ошиблась. Мимолётное замешательство промелькнуло в её глазах. Она мгновенно собралась и дочитала ещё «посылистей». Потом ещё несколько стихотворений. И едва замерла с поклоном, размашистым кивком уронив занавес волос на лицо, как Надежда Васильевна с букетом роз уже взбиралась на сцену, припадая на палку. Она почти подбежала, обречённо ткнулась Нине в плечо и, сунув букет, по православному трижды поцеловала Нину в обе щеки. Все ещё сильней захлопали. Надежда Васильевна повернулась к залу и какое-то время стояла, счастливо улыбаясь и отдышиваясь, приложив руку к груди, а потом сказала:

– Дети мои! Вы не представляете, как я счастлива. Ниночка, что же вы сейчас натворили! Что вы наделали! Этим стихотворением про… три века. Это то, что я говорю студенткам… Это вы… и как мать, и как дочь, и как жена… И декабристы, и их жёны… и всё-всё, что стоит за этим! А стоит за этим… – она задохнулась и со слезами на глазах вскрикнула: – Любовь!

После встречи ко мне подошла Ия Вишнякова, дочь прекрасного поэта из Читы Михаила Евсеевича Вишнякова, с которым мы, к сожалению, в земной жизни разминулись. Она поблагодарила за «прекрасную встречу» и подарила трёхтомник своего отца. В нём меня поразило стихотворение «Беркуты возвращаются»:

Беркуты возвращаются,
                                 взламываются реки.

Громче гудки, слышней голоса.

В рыжем, как хорь,
                        и в белом, как лунь, человеке

Синие-синие намолаживаются глаза.

Где они, тонны тысячелетней хмури?

Нет и не было их никогда.

Ветер груб и заносчив, как лейтенант из Даурии,

Встречные останавливает поезда.

Вихри солнца!
                               Гул молодой свободы.

Каждому дереву грянул срок.

И чернокорые берёзы из Нерчинского завода,

Как декабристские жёны,
                                          светло стоят вдоль дорог.

 

III. «А теперь – вот…»
 

Дорога, как всякое извечное дело, забирала и помогала. Хотя казалось бы, что особенного: несёшься по разлётной горной дали, по пустой стреле тракта, и мелькают мимо длинные, как ходули, лиственничные ноги. Вот переместился по земной поверхности ещё на какое-то расстояние, почти ушёл от навалившейся невзгоды.

…В брезжащем свете неба выходил из заезжки, всем сердцем ощущая мерную неотвратимость рассвета и обновляющую силу дорожного утра. Медовые запахи диких цветов, обострённые ранней свежестью. Сонный рядок машин с ночной испариной на стёклах, с мордами, заклеенными плёнкой, чтоб не побило камнями. Стоят две легковые, соединённые жёсткой сцепкой, – у задней снят бампер, чтоб завести зацепное, у передней на морде фанерный камнеотбойник. Два листа, собранные под углом на клин, как у железнодорожного снегоочистителя, – не то угловой мольберт, не то рыцарский щит. Сцепку делают из экономии, чтоб гнать «в одного».

Орёт дальневосточная большеклювая ворона – с напором, надрывно и гневно режет воздух частыми повторяющимися криками. На глинистой площадке грубые пятна масла, в отдалении сбитым гуртом огромные фуры. Луч солнца делает резкими и странно длинными их тени, похожие на трапеции.

С хребта студёно тянет утренней далью. Квадрат площадки у гостиницы словно вырван у лиственничника, у болотины с мерзлотным дыханием и железисто-ржавым ручьём. По шву кучи рыжего грунта улитые солярой колеи, остов трактора. Запах солярного выхлопа доносится от запустившейся фуры.

И снова привычно сосёт под ложечкою и особенно остро чувствуешь пропасть происходящего: жену с её слепыми метаньями, ребёнка, который о них не подозревает, и которого надо перенести сонного на сиденье… И несмотря на высверливающее душу разрежение, спасительно принимаешь этот дар дорожного утра с его обновляющей свежестью и народившимися за ночь силами.

Вернувшись с номер, долго смотрел на спящую Машу, на некрашеное, бледное лицо Нины с еле заметным мраморным блеском. Такая глубина была в нежном этом царстве, ровным потоком шло от него чувство основы, незыблемой, как эти горы вокруг, которые уже проснулись и олились по лесным верхам тусклой медью.

Жизнь меняется неотвратимо, но когда живёшь в одном месте, этого не видишь. Зато как заметна эта смена, когда оказываешься в знакомых местах. Многое изменилось на Федералке за эти несколько лет – сгорела заезжка «Багульник», закрылась заправка, которую я звал «Куриная» за обилие носящихся по ней худых и длинноногих кур. Появились новые гостиницы. Другим стал и дух трассы.

Мы сидели в кафешке на первом этаже. Окна выходили на площадку, заставленную машинами. Дверь то и дело открывалась, и в неё докатывался однообразный крик большеклювой вороны.

К буфету вразвалку подошёл затянутый в чёрную кожу мотоциклист откуда-то с дальнего запада России. Картинно налитый плотью, необыкновенно крупный, с выпуклым скульптурным подбородком и плотными щеками. Тщательно пробритую синеву подчёркивали бачки и тонко вырезанные усики. Холёное и мясистое лицо, кожаный наряд с ремешками, клёпками, блестящими колечками и кармашками не вязался с трудовым духом трассы, раздражал показным лоском, расчётом на производимое впечатление. Службой на образ некоей будто бы общности, за которой стоял коммерческий расчёт. Своя кухня, вроде артелей по клёпке игрушечных этих нарядов. Свой даже будто и устав, какая-нибудь обязательная от чего-нибудь свобода.

С ним была шарикообразная женщина, тоже утянутая в кожу – круглое, надутое, как у голубка, тельце и худые ножки. У обоих голые от плеч руки были покрыты синюшными чехлами татуировок. Казалось, их вынули из сернистых грязей – есть такие озёра по степному югу Сибири. Не руки, а адские синие змеи шевелились, брали стаканы, прикасались друг к другу.

Мотоциклист купил плоскую бутылочку коньяка, сунул в один из карманчиков и, потягиваясь, вышел на улицу. В глазах Нины я прочёл намёк одобрения, признание права этой пошлости на существование.

Тем временем за столиком у стены сидел паренёк, сухенький, с русой слабенькой бородкой и большими серыми глазами. К стулу были прислонены костыли. Вскоре к нему подошла высокая и красивая девушка, и они вышли. Ноги у него не было по колено, из брючины торчала чёрная палка с резиновой набалдашкой. Очень тонкая, по сравнению с висящей трубой штанины. Он гнал в Якутск лаково-чёрного праворукого немца, тогда шла на них мода.

Едва его увидев, я словно стал искать его глаза, испытывать пустое на вид желание подойти и показать, что «я тоже»… Что тоже – непонятно: видимо, переживаю, поддерживаю, участвую на расстоянии. Когда он копался в багажнике, переступая на протезе, я будто мимоходом подошёл и спросил, «оттуда» ли он. Он кивнул.

Надо было видеть его глаза. Особый свет говорил, что он воин по убеждениям. Война как дворниками размётывала: одних туда, других сюда. Шли, кто из загибающихся деревень, где ни работы, ни будущего, кто из шебутных, мол, лучше осколочно-фугасное, чем по «белой» уйти… Этот был другой. И служил он или снайпером, или «орнитологом».

К кафе, хромая, подошёл с палкой сторож – крепкий пожилой усатый мужик с сухим лицом. Парнишка с ним заговорил, а тот засучил штанину и что-то показал на протезе. Парень кивнул, а его девушка, судачащая с официанткой, смеясь, как о чём-то обычном и почти забавном, закивала головой, мол, ну да, мужики как обычно – раньше про машины, а теперь – вот.

 

IV. Только Пушкин
 

В тот день мы ушли на Благу. Сначала долго тянулся бесконечный лиственничник, очень высокие и тонкие стволы с прозрачно-зелёными кронами на вершинах. Стволы перекрещивались, наклонялись друг к другу и что-то глубокое, томительное было в этом склонении и скрещении, растянутом на сотни вёрст. По мере движения на юго-восток тайга сменилась лиственной смесью, берёзами, дубами. Начались просторы, луга с далёкими силуэтами деревьев, особенно фотографичными в тумане, стоявшем по низинам. Обступал Дальний Восток, от паркого дыхания которого я всегда испытывал постыдное облегчение, как у вырвавшегося с севера. Нину же охватывало просто счастье – от южности, несибирской лиственной кудрявости. В Благовещенске мы никогда не были и, свернув с тракта, вместо лиственной низины оказались средь сосновых гряд.

Благовещенск Нине очень понравился. Следующий день мы отдыхали, гуляли по набережной, откуда через Амур был виден Хэйхе. Нагромождение зданий, среди которых выделялись несколько высоких корпусов, укрытых, как полотенцем, чем-то красным с огромным жёлтым иероглифом посередине. По Амуру ходили бесконечные суда с китайскими и русскими туристами. Со всех китайских катеров лились «Коробейники» и «Смуглянка-молдаванка». Вечером набережная сияла. На той стороне светилось лиловой подсветкой огромное колесо обозрения. Цепочки огней украшали здания и вышки.

Мы провели встречу в библиотеке и двинулись на Хабаровск. По пути вовсю ощущалось дыхание океана, влажное, мощное и спасительно-расслабляющее. Дорога стала извилистей. Тянулись зелёные сопки с резной проработкой каждой кудряшки и бесконечные дубки по обочинам. У кафешки стояли владивостокцы на двух белоснежных золотоколёсых «альфардах», широченных и низких, как колесницы. Отворилась дверь, и вышла блондинка в чём-то бело-коротком, открывающем тёмное золото.

Жёлтые сетки на мордах «альфардов» были забиты мотыльками и бабочками. Бампер моей машины тоже был покрыт мухами, а из пластин решётки торчали истрёпанные крылья чёрных махаонов Маака с остатками бархатно-крупной пыльцы и сине-зелёным отливом. Они были настолько прекрасны, что Маша заплакала от жалости.

Мы остановились размяться у лесной дороги с лужей. Края её шевелились чёрными крылами махаонов. Они сидели по кромке грязи и мелко трепетали крыльями, словно уравнивая зной воздуха с прохладой лесной лужи. Свет солнца играл на сине-зелёных прожилках крыльев. Маша их пугнула хлопком ладош, они взмыли и закружили над лужей. Маша погналась за одним махаоном. Он улетал, расслабленно валясь по сторонам, словно бархатный лоскут, кидаемый беспорядочным ветром.

По обочинам Федералки тоже было много махаонов. Сбитые, они лежали хлопьями сажи. На перевале перед Теплоозёрском из лиственной массы торчали корейские кедры со слоистыми и прозрачными кронами, длинными и словно голыми ветвями.

Ещё задолго до махаонов мне бросилась в глаза одна новая черта дороги. Кладбища на Руси лежат, как водится, вдоль трактов. И чем дальше к востоку, чем дичее место и край, тем сильнее трактовая прижатость кладбищ, труднее упрятать горе с глаз долой.

Много кладбищ проехали мы по пути с Байкала. На каждом цветным строем трепетал на ветру яркий прямоугольник свежих знамён. Трепетный лес этот был живым и казался лишь видимой частью строя. То, что ощущалось под ним, словно шло из глуби веков, и пронзало знакомым с детства, глубоко сидящим в крови чувством. У меня оно было связанно с огромной раскладной книгой Пушкина. В ней на развороте резными рядами вставали синие волны с пенными гребнями и выходящие из них витязи со знамёнами. Первых было видно полностью, средних наполовину. Дальше виднелись шлемы, ещё дальше – лишь торчащие из воды стяги. Этот незримый строй под синевой волн потрясал меня гораздо больше, чем могучий вид первых рядов с грозным Дядькой.

Здесь было нечто подобное. Незримая одушевлённость подземного воинства ошеломляла. При взгляде на проносящиеся за окном кладбища оставалось гадать, сколь витязей выгребла из дальних углов России война. По мере движения к востоку одно точное чувство набирало силу: что чем бедовее край, тем плотней лес стягов.

Мы неслись дальше и дальше на восток. Сырых низин становилось больше ближе к Хабаровску. На них было полно цапель. Они то стояли на одной ноге в болотине, то перелетали, сложив шею и вытянув длинные ноги. Маша просила остановить и снять цаплю, но они то улетали, то были слишком далеко.

В Хабаровске была прекрасная встреча в библиотеке и ночёвка на базе на выезде из города у нашего друга Юрия Юрича, начальника охотничьего надзора края и главнейшего тигроведа страны.

Тигриный вопрос всю жизнь упрощался сусальными жалельщиками зверюшек, ничего не смыслящих ни в зверюшках, ни в жизни. Тигр – серьёзный зверь, в отличие от медведя спать не ложится и способен доставить большие неприятности и охотнику, и деревенскому жителю. Питается он копытными и в том числе кабаном. Кабана в те годы крепко подкосила африканская свиная чума, и тигра, а особенно тигриц, кормящих тигрят, поджало к человечьему жилью, где проще выжить, перебившись собачатиной. Нередко к жилью прибивало и подранков, и больных зверей. Этими тиграми и занимался Юра со своими орлами.

Припосёлочных тигров ловят специальным капканом, в который вложена петля из мягкого троса. Дужки не захлопываются полностью, зверь выдёргивает лапу с петлёй и затягивает её. Тигра обездвиживают специальным патроном, обмеряют, обследуют вплоть до прозвонки металлоискателем на предмет застрявших пуль и грузят в крепкую грубо-варёную колёсную клетку, похожую на бочку или полевую кухню.

– Если тигр ровный, – говорил Юра о звере, как о машине с авторынка, – то мы его везём в Сихотэ-Алинь подальше и там выпускаем. Если больной – лечим. Недавно вот сделали одной тигрице операцию на глаз.

– А если тигра, которого упёрли в «хребёт», опять потянет на собачину?

– Всё повторится в том же порядке. Без работы не сидим. Пошли тигрят смотреть.

Он подвёл нас к варёной клетке, состоящей из двух половин. Одна была забрана прутьями, другая глухим листом железа. Юра пошерудил по металлу, и из глухой половины выкатился на свет молодой, с волка, тигр и гаркнул с таким царским раскатом, что Машу отбросило от клетки, как от своры медведей.

Прощаясь, мы разговорились с Юрой об одном общем знакомом. Он уехал на заработки, и я спросил, с женой ли он отправился? Юра с особенным светлым возмущением выпалил, что, конечно, с ней, с «оруженосицей». Для него, как для человека дела, выбора в таких вещах не существовало. Нинина торговля показалась бы ему презренной прихотью.

Я спросил про лекарственные дальневосточные сборы, и он, закивав и сочтя это Нининой областью, по-деловому перевёл задачу на неё и своих ребят, сказав, что ей «всё объяснят». Юрина уверенность, что у человека моего разряда не может не быть преданной жены, вернула меня на дно моей пропасти. Не спасало ни великолепие тигриного рявка, ни лечёная катаракта тигрицы. И стало отпускать, только когда встал на владивостокскую трассу и прохватил вёрст двести до Бикина.

Потом были Уссурийск и Владивосток, который переживал тайфунную пору. Купание отпадало, и Нина не могла применить свой боекомплект купальников. Для меня ощущения моря и прекрасного города были отравлены. Если в начале похода обстановка дороги рвала и будоражила душу, то теперь всё подзапеклось, поблекло и доходило как сквозь стекло. Поселились мы на Эгершельде в гостинице с видом на море. У Нины жил здесь троюродный брат, пограничник, и на второй день я отдыхал от дороги, а она встречалась с его семьёй и пришла поздно.

Тайфун прошёл, и расчистилось небо. В темноте ярко сияли огни набережной. Маша спала, когда на такси прикатила Нина. На ней было зелёное платье с оранжевыми и жёлтыми лилиями, создающими ощущение прозрачно-объёмных слоёв, которые смещались и накладывались друг на друга. Под тканью тоже колыхалось, а из-под волнисто-колокольного окоёма юбки белые икры тонко сужались к лодыжкам. Каблуки, сходя в остриё, словно повторяли сход лодыжек и находились в острейшей волновой связи с её телом. Несли его легко и соосно.

В разрезе платья выпукло виднелось начало груди, два белых полушария в чёрном белье, не видном, но мне знакомом. Платье тоже дышало, то отставая от тела, то электрически подлипая так, что угадывался живот с ямкой пупка и треугольное углубление меж бёдер. Глаза блестели. Чёрные ресницы были лучисто распахнуты.

Она приблизила лицо, роскошно обдав винным запахом из накрашенного рта.

– Машка спит? Что у тебя есть? Шампанское есть?

Она расплела и скинула туфли – прозрачные, пластиковые, с зелёной прозрачной оплёткой вокруг лодыжек. Сунула ноги в домашние с высоким пробковым каблуком и размашисто прошагала на кухню.

– Поухаживай за женщиной. Мы гуляли по Цесаревича… Ты знаешь, что можно поехать в зубной тур в Китай и там сделать все зубы?

Она выпила шампанское залпом. Пролила на стол и, медленно выводя мизинцем по лужице буквы «НД», сказала:

– Ты меня очень огорчил своим письмом…

– А ты меня своими теориями паритета…

– Ты со мной разговариваешь, как будто ты старший.

– Я и есть старший.

– Кто это тебе сказал?

– Это и так понятно?

– Что понятно?

– Что без меня наша дочь вырастет идиоткой, и что мы в России. Хотя даже в других странах визги про женскую самостоятельность кончаются слюнями: «Можешь ли ты меня содержать?» и «Помоги унести чемодан, я всё-таки женщина». И что очень важно – процессами по отсуживанию собственности.

– Ничего подобного!

– Что ничего подобного!

– Всё ничего подобного! У нас права! Сегодня женщина может и одна прожить, если не дура!

– Если дура! Потому что не было, нет и не будет у вас никаких прав!

– Что-о-о?

– И если б у вас были мозги, то дурью часть вашего племени это бы так не заедало! «Почему вы нам не доверяете?» – противно передразнил я. – Потому что прискакала вражья конница, мужиков перебили всех к бабаям, а вас, дур, кого перепортили, а на ком попережинились, и пошли чёрненькие вместо беленьких. И весь паритет. Другой раз понежней бы объяснил, да неохота.

Нина с криком: «Всё!» выскочила из-за стола в прихожую. Сунула ноги в туфли и, качнувшись на одной ноге, ремешком захлестнула лодыжку. Шарахнув дверью, вылетела. Я подошёл к окну: грохнула дверь, она выскочила из парадного входа гостиницы и, цокая, понеслась по улице.

Я подошёл к Машиной кровати, лёг и обнял Машу. Она шевельнулась во сне:

– Почеши меня носиком…

Через час вернулась Нина. Глаза её блестели, рот был свеже подкрашен чем-то розово-светящимся. Колыхнув подолом воздушную волну, она протянула ко мне руки и, не отрывая сияющих глаз, прижалась боковым движением тела так, что по мне шёлково скользнуло бедро внутри её платья. Потом, опираясь о меня, приподняв и согнув ногу в колене, потянулась к ремешкам туфли и, бессильно отпустив руку, сказала шёпотом:

– Помоги…

Я рухнул на колени и начал расплетать прозрачную сбрую. Потом прижался лицом к её бёдрам.

– Подожди… Ты, кажется, хотел объяснить…

– Что объяснить?

– Ты сказал, что у тебя есть не такое грубое объяснение. Это для меня, как для женщины, важно.

– Это запрещённый приём. Пойдём за стол, – я осторожно раскупорил ещё шампанского и налил в бокалы. – Знаешь, когда происходит самая последняя близость между мужчиной и женщиной… Как сказать-то…

– Как есть.

– В общем, я кроме потрясения и благодарности, испытывал ещё знаешь что?

– Что?

– Чувство огромной вины.

– Почему? – сказала она совсем тихо.

– Потому что я был берущий, а ты отдающая. Оно навеки.

У меня было ощущение, что Нина не слушает. Она вдруг встала и подошла ко мне, приблизив лицо и сияя глазами.

На следующий день мы выступали. Большой зал был полон, несколько человек стояли. На экране светился наш с Ниной портрет на фоне Байкала. Закончив свою часть, я сел в зал. В этот вечер я с особой надеждой следил за её руками. Но Нина больше не ошиблась.

Через несколько дней мы поехали обратно, пересекли Сихотэ-Алинь через Кавалерово и, пройдя по Арсеньевским местам, выехали к морю. Там несколько дней прожили в палатке: Нина купалась, а Маша собирала камешки, ракушки от гребешков и подсохших, словно кожаных, морских звёзд. Солнце жарило через паркий морской воздух, и Нина докрасна обгорела, но была весела и довольна.

На выходные прибыл из военной части «урал» с баней, спятил её к воде, и она задымила по-походному. Приехали офицеры и очень организованно парились, купались и ужинали за столиком. Тем временем понаехало на машинах народу, окружив нашу палатку стойбищем. Загремела музыка: сначала с одной стороны, потом с другой. Вскоре весь берег стал объят оглушающей разноголосицей. К ночи долбёжка басов усилилась, звуча встречь и крест-накрест сквозь нашу палатку. Громкость никого не смущала, равно как и нелепость звуковой смеси. К часу часть музыки спала, как ветер. Соседняя огромная палатка и заполночь не унималась, её жители выбегали на берег и орали какого-то Ковалёва. «Ковалё-ё-ё-ё-ё-ёв! Ковалё-ё-ё-ё-ё-ёв!» – доносилось много раз и с неистовой силой. Слово это звучало не именем, а кличем, воплем ликования, и казалось, что никакого Ковалёва-человека в действительности не существует.

Часа в четыре утра раздался крик: «Пиленгас! Пиленгас!». Поймали его или отпустили я не понял.

С утра Нина была особенно невыспавшейся и раздражённой. Попив кофе, она сказала задумчиво: «Вот бы увидеть этого Ковалёва».

На обратном пути мы заехали на заправку. Напротив неё на кладбище трепетал знамёнами участок свежих могил. Кого-то хоронили, и раздался выстрел из ракетницы.

Обратная дорога, как всегда, казалась быстрее и спокойней, не надо было успевать на встречи и заезжать в Благовещенск. Мы ехали от Хабаровска в сторону Биры, и Маша вдруг крикнула: «Папа, цапля! Цапля!». Кургузая, та вплотную к дороге сидела на железном леере. Я, было, обрадовался, но понял в чём дело, увидев раскатанное в плоскость пятно. Это была птица её пары. Маша ничего не заметила, встать здесь было нельзя, и я, наддав газу, не удержался и проворчал избитость о верности «даже птиц». И пожалел, потому что Нина раздражилась: «Я так и знала, что ты сейчас начнёшь». Прозвучало это с упором не на образ, а на умение меня предугадывать. Я вспомнил наш разговор в начале поездки, который она начала словами: «Только не надо мне о предательстве». Случай с цаплей вернул нас к истоку.

Я помнил свой трепет в начале похода, когда казалось, дорога спасёт. Надежду на путь именно туда, на этот целительный напор ветра. И страх обратного хода по ветру, если вдруг Нина не одумается: дорога, питающаяся красотой мест, сама по себе страшна возвращением.

В который раз не уставал я дивиться трезвой силе жизни. Утро за утром дорога наполняла заботами, спасала и помогала, и была такой же отчётливо подробной и забирающей с головой, с той лишь разницей, что по пути на восток неслись встречь перегоны и автовозы, а теперь мы шли с ними по шерсти.

Так и плыли отрезки дали, каждый со своим образом. Лиственно-луговая Амурская область обращалась в таёжную, таёжная в степную, и снова сосновые сопки сменяли котловины с уже позеленевшей степью по складкам. Эта замшевая зелень делала прошлым нашу дорогу туда, такую недавнюю и полную надежд. Смертельно хотелось его воротить, и так и плыть до бесконечности по родным просторам. Чтобы Маша пищала: «Папа, сними цаплю», Нина протягивала мороженое, и товарняки на переезде молотово уравновешивали ветра востока и запада. Но мы ехали на запад, и Нина всё больше разделялась на двух женщин. Одна, бесшабашная и нежная, удалялась вместе с Владивостоком, другая превращалась в Нину, писавшую:

Дорогой Игорь, меня очень огорчило твоё отношение к моим планам, твоё непонимание меня. Я хочу работать в том миру, который меня вдохновляет и даёт мне энергию и силы. Неужели ты настолько плохо меня знаешь, что не понимаешь моих возможностей? Что я чахну и буквально умираю физически в глуши, в одиночестве, при внешней эстетике быта, такой грубой и некрасивой? Среди ограниченных, недалёких людей, которые даже не знают, как правильно питаться обычными земными продуктами – не говоря уже о питании другого порядка.

 Ты, такой нацеленный на высоту духа и на верность укладу, почему-то не женился на староверке с короткими ногами и выбрал меня, такую, какая я есть. И меня, женщину до мозга костей, ты решил превратить в другого человека, такого же чёрно-белого, как ты, скованного бесконечными правилами и моралью, строящейся на общих словах. Это эгоизм. Именно из-за твоего эгоизма я забыла свои собственные слова, перестала писать стихи и превратилась в истеричку. Но стоило мне вырваться на время и расцвести, ты снова увидел во мне женщину, привлекательную и живую. И теперь хочешь забрать и это и запихнуть в убивающие меня условия. Я не домохозяйка и не деревенская. Реализоваться в ведении очага и материнстве я могу полноценно без истерик только при одном условии – если мои амбиции в мире будут удовлетворены. Как личности, как профессионала, как творческой единицы. 

Знай, я могла бы быть с тобой счастлива в Москве, и тебе всегда открыта туда дорога, тем более у нас общий ребёнок, которому нужен отец. С кем из нас останется Маша – для меня пока открытый вопрос. Вакансия же в твоём посёлке, о которой ты писал, уже несвоевременна – я не пойду вспять. Ты изуродовал мою жизнь, и у меня слишком мало времени на реализацию своих способностей и возможностей. Поэтому ты должен помочь мне устроить мою судьбу и обеспечить финансовую безопасность. Это твой долг как мужчины.

 

Что я мог ей сказать, кроме этого?

Возможно, мой ответ на твоё послание, покажется тебе скучным, как упрёки Алексея Александровича Каренина Анне.

Так вот, не домохозяйка и недеревенская, твой зачин «я хочу» вряд ли приемлем, когда обвиняешь других в эгоизме, когда у тебя есть семья и тебе пятый десяток – прости, теперь не до реверансов. Во всём главном человек проявляется до тридцати лет – дальше только дополняет тем, что даёт зрелость и трудовой опыт.

Чтобы не завязнуть в никому не нужных спорах об очевидных вещах, я избегу разговора о взаимообязанностях мужчин и женщин, решивших объединиться в семью и желающих надёжного будущего детям. Сказать же я хочу о красоте и некрасоте жизни, окружающей человека. На этот счёт есть масса примеров. Овидий хоть и исконючился у скифов на таврических холодах, где красное вино обращается в сосульки, но даже эти сосульки умудрился воспеть так, что человечество до сих пор диву даётся! А ты не можешь двух строк связать у себя на родине, в доме с огромным окном, глядящим на море. Не люблю слово «творчество», так же как жаргон из проектного плана учреждения – «реализация» и «финансовая безопасность». Но уж коли ты упомянула это пресловутое «творчество», то напомню: главное условие последнего – тишина и одиночество. «Не любить деревни простительно монастырке, только что выпущенной из клетки, да 18-летнему камер-юнкеру».

И помнишь, у Гумилёва – что «всё в себе вмещает человек, который любит мир и верит в Бога»? Не райский сад вокруг расцвечивает душу, а человек, несущий любовь, облагораживает мир вокруг, и пустыни начинают цвести. Но для этого нужно иметь зрячее сердце – если оно слепое, то самые прекрасные глаза ничего не увидят. Сердце, взгляни вокруг – какое всё Божье! Но оно не видит, и потому не способно любить – слепому сердцу нечего отдать. А оно кричит: дайте мне красоту, и я снизойду до вас и облагорожу своей любовью. Это торговля. А главное – стоит ему дать то, что оно требует, – всё будет изуродовано и растоптано, так как оно не видит, ни что вдали, ни что под ногами. И опять скажет: о, дайте мне, дайте, дайте!

Прежде, чем я предложил выйти за меня замуж, я подарил тебе свою главную книгу, где всё было сказано – что люблю и чему служу, мои устои, предпочтения, включая географические. Нарочно подарил, чтобы ты десять раз подумала, сможешь ли быть женой человека, навсегда посвятившего себя тайге и литературе. Преданному служению по всем русским правилам, со всем отношением к наследству, настолько огромному и одновременно ранимому, что твоё женское участие в нём было бы особенно целительным. Это и есть единение сердец – без добровольной заинтересованности жены в мире мужа нет семьи. Так же как без отца не вырастить здорового и сильного духом ребёнка. Странно, что я должен объяснять женщине, что такое преданность.

Насчёт отъезда в Москву… Ты знаешь, как я отношусь к тем, кто бросает свой край, и так до предела оголённый, – с нашей стороны Урала нас всего за двадцать миллионов – как раз Москва. А главное, тебе никогда не сделаться москвичкой хотя бы потому, что настоящий москвич всегда может позволить себе презирать Москву, разумеется, не историческую, а как средство комфорта.

Ты пишешь о своих «возможностях». Хоть убей, я их не вижу – вижу скандалы и недовольство. Вижу презрение к обстановке, которая только и необходима для того, чтобы быть, как ты говоришь «творческой единицей». Вижу неуважение к правилам жизни, к главной её полосе, когда кончаются сопли и начинается дело. Мужчина служит Родине, женщина семье. Иначе не бывает, вернее, бывает, но без меня. Если б не Маша, я бы тебя давно послал куда подальше с твоим чистоплюйством, неуменьем отвечать за слова и презреньем к простым людям, которым ты обязана своим рожденьем. Душевное благородство не ищет сословий.

Ты спросишь, почему же я, такой рассудительный, не разглядел в тебе твою суть? Видимо, поскольку дурак и вижу в людях лишь лучшее.

Но открой мне: как можно считать себя пишущим и не любить природу? Как можно не пропитаться Пушкиным, его заветом красоты, чести и верности? Эти вещи так прекрасны, что если я ими делился, то они дороги сами по себе, и я готов отойти, чтоб не застить неба.

Жёлтых бурятских гор проезжая мимо,

Я чаши степных котловин испиваю до дна…

Нет, никогда не была так дорога любима,

И дорога любимая так до боли ясна.
 

Трасса стрелой под капот.
                                        И едва начиналась дорога,

То ли тягач взревел, то ли взгудел пароход.

То ль закричали вдали: «Увеличить ход!»

Мои корабли из Золотого Рога.
 

Слышу я вас, дорогие, слышу и чую,

Ясно летит сквозь пыль ваш океанский крик.

Лишь не пойму, а что за дымку такую

Гонит тайфун с моря на материк?
 

Снова гудят небеса, снова туч рванина,

Снова разрядами небо моё сведено…

Как не листай и не путай страницы, Нина,

А на Руси время всегда одно.
 

Так же на крышки гробов льются цветы и слёзы

И силуэт хребтов так же предельно строг,

Так же гремят поезда и так же берёзы,

Как декабристские жёны
                                    светло стоят вдоль дорог.

 

И даль безлюбья мертва,
                          как дорожная пробка без продвига,

Так же течёт сквозь века незыблемый груз.

И вдохновенья так же прекрасен искус,

И слова ничего не стоят без подвига.
 

Даль ты моя, ты ещё не совсем ослепла,

Вспышками красных молний озарена?

Так же с чёрного облака падают ломти пепла,

Душу мою изводят, паля до дна.
 

Что ж грозовая гарь так предельно летуча?

Хлопья сажи ветер несёт за листом листок.

И с Японского моря рвано-свинцовая туча

Чёрными махаонами
                             осыпает трассу «Владивосток».

------------------------------------------------------------

* История возвращения в родной город коренного москвича, прожившего всю жизнь на Колыме. Место действия книги – Россия от края до края, включая русское кладбище в Париже. Набор вопросов не менее объёмен: предназначение мужчины, семья, война. Можно также сказать, что это книга – подведение итогов большого жизненного куска. И авторское слово о времени. Читать её надо медленно.

 

Комментарии