Николай АЛЕШКОВ. НА МЛЕЧНОЙ ПЕРЕПРАВЕ. Стихи

 

Николай АЛЕШКОВ

НА МЛЕЧНОЙ ПЕРЕПРАВЕ

 

* * *

                                                                      Виктору Суворову

Вот и мы постарели, мой друг, но не будем о грустном.

Для самих-то себя мы давно ничего не хотим,

лишь бы вновь увидать – журавли пролетели над Русью.

Только, где она, Русь? Мы в сердцах её молча храним.

Нам с тобою, наверно, счастливое детство досталось.

После самой свирепой и самой великой войны

из окопов промёрзших сквозь боль и тоску и усталость

возвратились отцы, чтобы мы появились, сыны...

И когда мы вдвоём держим путь к православному храму –

помолиться за них и поставить к распятью свечу

за ушедших любимых и – каждый – конечно, за маму,

вдруг заплачет душа: «Я от них уходить не хочу!..».

Не спеша за столом поминальные чарки наполним –

впереди и у нас предназначенный Господом срок.

А рождественский снег всё летит на житейское поле.

Мы идём по нему. Горизонт – как небесный порог...

Мы с тобой не поблажек, а милости Божьей просили –

дескать, дети и внуки под нашим присмотром растут...

Пусть опять журавли высоко пролетят над Россией,

а сады, что посажены нами, весной расцветут.

     

МОЛИТВА ПОЭТА

Скоро или нескоро грянет небесный суд –

к Господу наши души ангелы вознесут.

 

Господи Иисусе, истины свет пролей:

праведников помилуй, грешников пожалей!

 

Верить в спасенье или вдруг от тоски завыть?

Я о земной отчизне ТАМ не хочу забыть.

 

Всех нас, Отец Небесный, в лоно своё возьми,

но, как спасти планету, чад своих вразуми!

 

Мы не напрасно, Боже, в холоде и тепле

Церковь, Твою обитель, строили на Земле.

 

И на земной орбите, каждый в своей судьбе,

пред алтарём в молитвах славу поём Тебе.

 

Чтоб не повергли в бездну храмы, монастыри,

сверху, Отец Небесный, зорко на нас смотри!

 

Матушка нам – Россия, но и она в веках

вместе с Землёй спасётся, а без Земли – никак...

 

ДЕРЖАВА

Нет, не империя и не страна...

Детям отцы завещали:

родина Богом на то и дана,

чтобы её защищали.

 

Наши отцы заплатили сполна –

заживо в танках сгорали.
Родина, значит, на то и дана,

чтоб за неё умирали.

 

Род – от макушки до самых корней –

древо из плоти и стали.

Родина – почва. Недаром на ней

внуки твои вырастали.

 

Места другого тебе не дано.

Здесь твои сила и слава!

Впрочем, в России ещё есть одно

точное слово – держава...    

 

ОГОНЬ В ПЕЧИ

На небосклоне звёзды тают.

Печь спозаранку затоплю.

Оттуда искры вылетают,

я на огонь смотреть люблю.

Вчерашний праздник подытожу,

под нос куплетик пропою.

Не мне судить, достойно ль прожил

я жизнь свою.

Друзей берёг, врагов не нажил,

и, трезвый в дым,

за все грехи былые, скажем,

прощён и, может быть, любим.
Сквозь закоулочки кривые

к вершинам шёл, был и на дне.

В минуты жизни роковые

вдруг улыбался ангел мне.

Огонь в печи, твой отблеск алый

в глаза уставшие ловлю....

Я ближе к вечеру, пожалуй,

ещё и баньку затоплю.

 

* * *

Я начальников многих старше.

Скажут – тот ещё гусь!

Ни водителя, ни секретарши,

и нанять не берусь.

Хоть не молод – пашу, как трактор,

над журналом своим трясусь.

Есть и прозвище – главный редактор.

Точно – тот ещё гусь!

 

* * *

Время года – бабье лето.

Грузди, рыжики в лесу.

Два лирических куплета

с ними вместе принесу.

Время жизни – тоже осень.

Лодка ждёт на берегу.

Не курю. И пьянку бросил.

Катю бросить не могу.

Смерть придёт – слезу уронят

дети, внуки и родня.

Честь по чести похоронят,

только первым, чур, меня...

А пока живу, однако...

Под ногами-то – ура! –

груздь зарылся в мох, собака!

Вылезай, в ведро пора...

 

ПОХМЕЛЬЕ

                Подхожу к родному дому –

                Дом невесело стоит.

                                              Частушка

Где я был? Не помню точно.

Что я делал, хрен с бугра?

С кем я пил минувшей ночью?

Голова гудит с утра.

Тучи низкие висели

над моею головой.

Возвращаюсь еле-еле –

весь помятый, чуть живой.

Подхожу к родному дому –

дом невесело стоит.

А супруга (грянуть грому?)

даже губки не кривит.

Боже, как она красива!

И броня её крепка.

– Чемодан, вокзал!

                             Россия,

спрячь от гнева мужика!

Погляжу, как враг народа

на четыре стороны –

на какой мне хрен свобода,

без детей и без жены!

Помолчим. А время – к полдню.

Сердце ёкает в груди.

 – Где ты был?

                    – Убей – не помню.

 – Вспомнишь! Ладно, проходи...

   

МОНОЛОГ НА ПРЕСС-КОНФЕРЕНЦИИ

… и, пожалуйста, без оваций.

Поумерьте, писаки, пыл!

В чём прикажете мне признаться?

Русский грешен пред вами был?

Эту жизнь я на вкус изведал.

Позади крутой перевал.

Никого не убил, не предал,

миллиарды не воровал.

Вот пшеничку в колхозном поле

подворовывал, признаюсь.

Незавидной крестьянской доле

в пояс, знаючи, поклонюсь.

Знал я радости, знал утраты,

знал к поэзии интерес.

В коммунисты и в депутаты,

извините, не лез.

Знал я рытвины, знал ухабы,

прыгал в проруби нагишом.

«Бабник он!» – утверждают бабы.

Мужики зовут алкашом.

А других грехов и не знаю,

и надеюсь, пока дышу, –

в рай не пустят, присяду с краю

и стихи напишу.

 

* * *

За свободу слова все мы сдуру

бились, закусивши удила.

Вслед за толерантностью цензура

к нам неукоснительно пришла.

И теперь цензура вне закона.

Стал фашистом прежний либерал.

Правила обком из Вашингтона

через интернет надиктовал.

 

ФЕВРАЛЬ

Много веток сосновых набросано

в старом парке на чистом снегу.

Это ветры вчера поматросили

на лету, на скаку, на бегу.

По верхушкам хлестал ураган

и плясал на сугробах буран.

 

Заметелено всё, запорошено.

На вечерних аллеях огни.

Только галки кричат огорошенно,

собираются в стаю они.

А вдали над замёрзшей рекой

воцаряется вечный покой...

 

ЛУКОМОРЬЕ

Между сосен тропинка лесная

в Лукоморье зовёт, на траву...

Что такое свобода – не знаю,

я по воле небесной живу.

Это облако белое – чудо!

Реки – правда? – впадают в моря?

Мама, мама, я взялся откуда?

Улыбается мама моя.

Мне б увидеть любимого брата!

Брат играет – гармошка поёт.

В смерть не верю. Есть точка возврата.

В детство выбегу я из неё.

 

ТОСТ

Нескладуха

Если рай вернётся к человеку,

как его почувствует душа?    

Упразднятся вера и надежда,

навсегда восцарствует любовь.

Так иль нет изрёк апостол Павел

в Библии священной, в Книге книг?

Время остановится. Объемлет

вечность всё живое навсегда.

И Господь пребудет вместе с нами,

и Земли орбита – в небесах...

 

За любовь, друзья! Пусть плод запретный

в этот раз Праматерь не сорвёт!

 

* * *

Вне времени – ни летом, ни зимой –

на грани чуда пересотворенья

лишь после смерти я вернусь домой,

туда, где жил когда-то до рожденья.

И буду ждать, томиться в том раю,

на той далёкой Млечной переправе,

куда же в этот раз печаль мою

рука Отца Небесного направит...

 

* * *

Декабрьский дождь и майский снегопад

ворвутся в жизнь и всё переиначат...

Вон в конуре безмолвствует Пират,

а внучка – ей три года – чуть не плачет.

 

Черту смиренья не переступи,

живи в ладу с надеждою незримой!

«Всё будет хорошо. Ты потерпи, –

скажи спокойно женщине любимой. –

Земля прекрасна, наша жизнь на ней

устроена – счастливей не бывает...».

 

Неясная тревога всё сильней,

всё явственней тебя одолевает.

 

ПОЭТУ

И прозренье, и горечь в груди –

ты уйдёшь, а в стихах не убудет.

Путь указан и выбран. Иди,

знай – обратной дороги не будет.

 

* * *

                   Лидии Перовской, Екатерине Алешковой

Тяжкая всё-таки наша работа –

горе для бедной жены.

Поэты заводятся с пол-оборота –

нервы обнажены.

 

Амфитеатр аплодирует стоя,

и торжествует пророк!

Слово услышано. Древняя Троя

дремлет у ног.

 

Рядом жена, в чьих глазах осиянных

свет и восторг.

Не пропадёт Одиссей, в океанах.

Курс – на восток.

 

Бес или ангел диктует, но кто-то

должен расставить слова.

Всё-таки тяжкая эта работа –

мира крутить жернова...

 

* * *

                                       Ясность – удовольствие ума.

                                                                   Л.Н. Толстой

Тем, кто услышал соловья в июньской роще, –

пишите проще, господа, пишите проще!

Пишите проще, господа, поймите разом,

что «удовольствие ума» – не ум за разум,

что ясный слог и чистый звук – души отрада.

Пишите проще, господа, во имя лада!

Земная радость бытия: «О, пальмы юга!»*

И в роще – песня соловья. И зелень луга...

________________________________________

* – Цитата из стихотворения Николая Рубцова.

 

* * *

Господа, зарубите себе на носу –

поэт никому ничего не должен!

 – Я слово небесное миру несу!

Иной расклад невозможен.

И вы, господа, ничего не должны

поэту. Сердца ваши молью побиты.

Что? Вам голоса преисподней слышны?

Мы квиты.

 

* * *

Жил да был один поэт –

не из праведников, нет.

Куролесил, баб любил,

водку пил да морды бил.

А потом сквозь стыд и срам

приходил он в Божий храм.

Бог прощал ему грехи

за хорошие стихи.

 

ВЛАСТИТЕЛЮ

За песню соловья не упрекай!

По воле неба он не знает страха.

Есенин – божья дудка, а Тукай –

курай Аллаха...

 

* * *

Бес в ребро! Это финиш, наверно.

Плотский грех даже стыд не берёт.

И поэт, что любимой отвергнут,

втихаря к проститутке идёт.

Вот такая житейская драма.

Только славу в поэте любя,

даже Блока Прекрасная дама

к падшим сёстрам гнала от себя.

Маяковский, униженный Лилей,

наш Есенин, ушедший в запой...

Сколько пролито слёз на могиле!

А могли ведь спасти, Боже мой!..

На любовном, на чувственном фронте

лицедействуй – заплатишь судьбой...

Ночь. Фонарь. Из любой подворотни

кто-то в чёрном следит за тобой.

 

* * *

Майским гостинцем раскинулся день,

солнце светило.

Чистый источник над речкой Кирмень

ты не забыла?

Он по-весеннему радостно пел

струями всеми.

Падало в землю, как пахарь велел,

доброе семя.

В зелени трав голубели цветы –

сёстры и братья.

Жарким цветком открывалась и ты

нашим объятьям.

Ты не монахиня, я озорник,

парень не промах.

Пел о любви благодатный родник

в буйстве черёмух!

 

* * *

Душа неприкаянной долго металась.

Исчезла жар-птица, зови – не зови...

Любовь умерла, только песня осталась,

она оказалась сильнее любви.

 

* * *

Пустынны, как осень, мои вечера,

но встреча с тобой взволновала вчера.

Красивое платье твой стан облегало.

Ты зря столько лет от меня убегала.

Мы в комнате двое. Текут по стеклу

осенние слёзы в вечернюю мглу.

Ты тихо вздохнула: «И мне одиноко...»

Останься, ведь звёздное небо высоко!

 

Такси тебя ждёт. Расставаться пора.

И снова пустынны у нас вечера.

Недаром так жалобно скрипнула дверь –

не жди обретений от прежних потерь!

 

* * *

И с нами случится – навеки проститься,

любовь ты моя, перелётная птица!

А знаешь – и в сорок, и в семьдесят лет

от страсти греховной спасения нет!

Мученье – не видеть. И возненавидеть.

Мученье – обидеться или обидеть.

Мученье – в разлуке, мучение – рядом.
Мученье – ласкать тебя только лишь взглядом.

Спаси тебя Боже от этих мучений,

от этих напрасных моих сочинений...

 

Но песня, что будет тобой недопета,

прольётся слезой над могилой поэта.

 

ТИПА ПЕСНЯ

Приказал себе – разлюбить тебя.

Долго мучился. Только без толку.

До чего же ты, баба вредная,

извела меня, испохабила!

Сам не свой хожу по земле родной,

неприкаянный, неухоженный.

Всё мне видится – вон за тем углом

ты – красивая да нарядная –

улыбнёшься вдруг и –

                                     обнимемся!

 

Да стихи мои – все напрасные...

 

* * *

Сказала ты: «Не окликай беду!..».

 

К тебе – не бойся – пьяным не приду,

просить свиданий и звонить – не буду,

в хмельном бреду не буду бить посуду.

Давным-давно расставлены все точки.

Проклюнутся другой любви росточки

в твоей душе – напрасно отвлекаю...

 

Я не беду, я счастье окликаю.

 

* * *

Не дорожи моей любовью,

не стой подолгу на ветру.

Скажи вослед: «Господь с тобою!»,

когда умру.

Умру. И Лета, словно Кама,

позволит вечность полюбить.

Жена покойная да мама

меня там встретят, может быть...

 

ПАМЯТИ СВЕТЛАНЫ

                                 Ангел мой, ты слышишь ли меня?

                                                                     Ф.И. Тютчев  

Как остро тебя не хватает! Особенно летом.

В каких ты мирах обитаешь? И мне бы – туда...

Роман не дописан, остался романс недопетым,

и ты в моё лето уже не придёшь никогда.

А озеро, где мы купались (наверное, помнишь?),

тоскует по бёдрам атласным не меньше, чем я.

По травам пройдя луговым на елабужской пойме,

ты в воду вступала под раннюю трель соловья.

И солнце ласкало (а я ревновал тебя к солнцу)

высокую грудь, завитушки над лоном твоим.

И память, и нежность от наших счастливых бессонниц

храню, пока жив я. И образ твой мною храним.

Пусть Кама и Вятка, и прочие быстрые реки

тебя догоняют, минуя в тумане холмы!

Ведь ты, уходя, молодой остаёшься навеки,

а я, постаревший, всё жду, когда встретимся мы...

 

* * *

О родине, о маме,

о жизни, о любви

стихи приходят сами –

зови иль не зови.

Жгут сердце строчки эти,

они не могут тлеть.

И ты живёшь на свете,

чтоб их запечатлеть.

 

* * *

Немного нежности и ласки –
 пусть не любви...
 "Трави" лирические сказки,
 поэт, "трави"!
 Ответь взаимностью, подруга,
 похулигань
 в пределах замкнутого круга,
 где инь и янь,
 вознагради поэта страстью!
 Недолог срок –

 и переступит он в ненастье
 земной порог.
 Какие там сокрыты бездны?
 Какой закон?
 За согрешивших всех, известно,
 ответил Он...
 Здесь соловей поёт на ветке –
 и мир притих...
 И за себя поэт в ответе,

и за других.
За дар, за крест, за то, что в темя
целован был!
Но – перед Ним, не перед всеми!

Он всех забыл.
Что за порогом? Что за дверью?
И там страдать?

В законы ветхие не верю,
но в благодать...
Душа давно на всё готова.
Добавь огня!
И о любви – прошу – ни слова!
Целуй меня!

 

* * *

Близость – мёд или яд?

Пусть за окнами вьюга!

Любят, значит, хотят

двое друг друга.

 

ОНА

Хоть с тумбочки убейся!

Пьянею без вина.

 – Алешков, не надейся! –

сказала мне она.

У речки ночью лунной

всё ближе, всё тесней

со всею страстью юной

я прижимался к ней.

Под ивушкой плакучей

(хоть радуйся, хоть плачь)

был поцелуй тягучий,

и вся она – калач!

А темень покрывала

прибрежные дворы,

и речка остывала

от зноя и жары.

И с рыбками плескались

и звёзды, и луна.

А мы... А мы ласкались –

всё ближе, но она...

Она (хоть плачь, хоть смейся),

прервавши поцелуй,

сказала – не надейся,

сказала – не балуй!

– Позволь! Ну хоть немножко...

И дрожь – рука в руке.

А лунная дорожка

тянулась по реке.

 

За прошлым не угнаться.

Всю жизнь гляжу вослед.

Мне было восемнадцать,

а ей шестнадцать лет.