ПОЭЗИЯ / Вадим АНДРЕЕВ. СНЕГ ЭПОХИ ПЕТРА ПЕРВОГО. Стихи
Вадим АНДРЕЕВ

Вадим АНДРЕЕВ. СНЕГ ЭПОХИ ПЕТРА ПЕРВОГО. Стихи

21.12.2016
1119
0

 

Вадим АНДРЕЕВ

СНЕГ ЭПОХИ ПЕТРА ПЕРВОГО

 

ЗИМА В МОСКВЕ  

Отыграв на северах, с разбега,

на неделю, может, до поры

замели метели белым снегом,

как ковшом, московские дворы.

 

И от ветра, сброшенного с неба,

никакой не видя в том беды,

задышали чистотой и негой

переулки, улицы, сады.

 

Выйду в город. В синих треуголках

дремлют ели у Москвы-реки.

И щекочут щиколотки колко

в сапоги попавшие снежки.

 

Красота вокруг – не надивиться!

И бок о бок с щедрым декабрем

поплыла зима, как Царь-девица,

кроя окна белым серебром.

 

Веришь ли, что царские наряды,

хлопоча упрямо до зари,

для неё из хлопьев снегопада

в суматохе сшили снегири?

 

На дворе синь-холод. А под утро

с нежным блюзом птичьих голосов

заиграла музыка, как будто

кто-то сыпал ноты с облаков.

 

СНЕГ ЭПОХИ ПЕТРА ПЕРВОГО

В свете ночных фонарей отсверкав,

в душу запали ещё с четверга

белые-белые, небом дарованные,

как из боярской России, снега.   

 

Где-то стругали салазки и сани.

Избы томились от запахов пряных.

Чистили шубы от моли и тли.

Драили бани, дороги мели.

 

Снег очищала в канун Рождества,

как говорится, всем миром Москва.

Ну, а потом у рождественской ели

тоже всем миром плясали и пели.

 

Сказывал сказки юродивый странник:

«К черту ли, к бесу, к божьей ли длани

снежное царство красавиц заманит…».

Девицы дружно: «А ну как обманет?».

«Может, обманет, а может быть, нет.

Бог вот родится и даст вам ответ».

 

Пар от тулупов в торговом ряду.

Резвые кони кусают узду. 

 

А купчина – борода в меду –

кличет барышню к богатому лотку:

«Эй, бровастая, отведай-ка кваску».

 

Стоят рядышком поп с попадьёй

да торгуются у лавки меховой.

 

А меж ними скоморохи,

ряженые, крашеные,

размалеванные гномы,

великаны саженные

впляс по скользком по льду

идут-ходят прямочко,

дуют в дудку и оттуда

выдувают пламечко.

 

А на санках по Тверской

сотник с юною княжной

вдоль лотков, рука в руке,

мчатся к Яузе-реке.

 

На ней шубка меховая

да сапожки – сафьян.

А ямщик, кнутом играя,

погоняет, в стельку пьян.

 

Кони пляшут – топ да топ.

Сани валятся в сугроб.

Жизнь – калина, жизнь – малина,

а любовь, она – по гроб.

                                                      

И княжна, срывая шаль,

от игры ль,

                  от озорства ль,

тянет дядю за картуз

и целует его в ус.

 

А у Яузы-реки

из пищалей бьют стрелки –

то известные, петровские

потешные полки.

 

Смех и слезы.

                         Смех,

                                    смех

разбирает вся и всех.

 

Без закуски первача

пьют бояре, хохоча,

указуя посошком

на конягу под Петром –

меньше малого ростком

по сравненью с долговязым,

длинноногим седоком.

 

Только юный государь,

хоть снежочком его вдарь,

хмуря брови, смотрит строго

на хохочущих бояр.

 

И, схватив коня за холку,

говорит,

            смиряя ярость:

«Погодите же, бояре.

Скоро-скоронько в свой срок

преподам я вам урок!

 

Разберусь я с вашей Софьей

да с боярской Думой совьей.

Я на дыбе вас пытать

буду,

      стричь

                  и розгой драть,

а стрельцам, настанет время,

лично буду ноздри рвать».

                                                    

А на месте Лобном,

                              Лобном,

где и ведьма не соврет,

песни голосом утробным

Гринь юродивый поёт:

                             

«Эй, боярин добрый,

боярин хороший,

подай Гриньке юродивому

на хлебушек грошик.

 

Я, батюшка, чую худо,

царский гнев и лютый, лютый

голод…».

 

А боярин, прошурша

мимо шубой соболиной,

пробубнил: мол, ни гроша

не получит нынче Гриня,

мол, за песни эти, плут,

за бесплатно в морду бьют.

 

А снега мели, мели.

И не важно, худо ль, мило,

к чему времечко вели,

то и наступило.

 

БАЛЛАДА О САДОВНИКЕ

Отцвели мои вязы и клены

и под снежным покровом грустят.

И в сугробах под елью зелёной

дремлют избы и брошенный сад.

 

Здесь когда-то, в придворье церковном,

каждый день до вечерней зари

обрабатывал землю садовник –

в долгополой рубахе старик.

 

Он ходил у оград полушагом

и степенно срезал сорняки,

а затем из упругого шланга

поливал молодые ростки.

 

Всё в саду этом было во власти

его жилистых, быстрых рук, –

и у саженцев в капельках влаги

прорастали побеги к утру.

 

Он и сам был, наверное, злаком,

ставшим сада сего божеством,

если сквозь паутину и слякоть

всё росло и дышало кругом.

 

Зацветал под березой шиповник.

И, покрытый цветочной пыльцой,

под сережкой ольховой, пуховой

выпрямлял стебельки зверобой.

 

А садовник следил за порядком.

И над каждым ростком-корешком

ворожил на коленях у грядок,

напевая о чём-то свом.

 

Не спросив за работу оплату,

он под утро ушёл на восход,

но оставил кирку и лопату

на песке у садовых ворот.

 

В этот вечер всем миром гадали:

мол, куда без сапог и пальто

он ушёл, только как его звали,

как ни странно, не вспомнил никто.

 

С той поры отцвели мои клёны.

Сохнут вязы в траве у оград.

И с еловых иголок зелёных

смотрит месяц в заброшенный сад.

 

На пеньках только мох да опята.

В белых язвах плеснина цветёт.

И ржавеют кирка и лопата

на песке у садовых ворот.

 

Комментарии