КРИТИКА / Влад ЧЕРЕМНЫХ. ГЕРОЙ МИХАИЛА ТАРКОВСКОГО. Заметки на полях повести «Полёт совы»
Влад ЧЕРЕМНЫХ

Влад ЧЕРЕМНЫХ. ГЕРОЙ МИХАИЛА ТАРКОВСКОГО. Заметки на полях повести «Полёт совы»

 

Влад ЧЕРЕМНЫХ

ГЕРОЙ МИХАИЛА ТАРКОВСКОГО

Заметки на полях повести «Полёт совы»

 

Начало показалось просто бегством. “Успокоюсь, окрепну” – это виделось отговоркой. Герой объясняет свой отъезд в глушь: ”Моё решение работать именно в таком месте, кроме желания набраться силы и разгладить душу простором, было вызвано желанием отпоиться этим взваром незыблемости, вековечно питавшим нашу литературу”.

Город зажёвывал очередного человека своими правилами в погоне за “успешностью” и ноющей, как зубная боль “толерантностью”. Как из чумного барака он рванулся на волю. Что тут нового? Ну, ещё один отшельник, искатель душевного покоя появился... но царапнуло: “времени-то нет на расследование” – это герой о разрушителях России. Может быть тут не бегун-совестник, он что-то смочь хочет? Переживает: “покой, тишина, разговор с тайгой…”, “картина чудная” – “обветрится”, “не дай Бог, сорвётся с гвоздика” картина эта.

А дальше он пишет картину эту и детали уж не покойные, а всякие и такие давешние, родные слова, которыми мы в городах перестали говорить, и люди тоже вроде забытые, как сквозь дымку времени узнаёшь их, а потом понимаешь, они не забытые, они очищенные, одна только сердцевина их крупными, точными мазками выписана. Мы и в городах таких людей видим, может и сами такие, только зараза эта сбербанковская уши заткнула и сердца суетой треплет – не видим и не слышим друг дружку, только изредка заденем плечом, в глаза глянем – свой-чужой… и дальше бежим не знамо куда. А Михаил Тарковский поместил героя своего в “лабораторию”, там чисто и всё насквозь видно, как на ладошке. Люди там живут, детей растят, и не треплет их суета большой земли. Хотя как раз они-то и живут на большой земле, которая и фильтрует нетвёрдость жизни.

Где они? “На обочине дороги”, по которой гонит автобус, или их-то путь самый главный? Сойти к ним с автобуса, пойти рядом? Чтобы что? Помогать Эде выталкивать его аэросани с кедровым пропеллером – благо, что “лопостя” у него с собой, целая поленница? Или впрягаться в любое дело и прослыть человеком добрым и покладистым? Учеников людьми русскими делать вслед за миром, в котором они живут? Но мир-то этот меняется. Мужики уж на “Вихрях” не ходят – им японских зверюг мало. А там, за горами горят огни, бесшумно текут электронные деньги, и за те деньги покупается всё!!! И тело, и душа. Что скажет Колька, попав туда: “Ты мне врал! Я сильный. Я хочу взять это”.

Вот и всё – “лаборатория” кончится. Герой кидается убеждать Валентину Игнатьевну – директрису школы, Лидию Сергеевну – информатика, Екатерину Фроловну – химия, как же учить надо детишек – жарко убеждает, даже отчитывает. А глаза у Екатерины Фроловны, когда снимает очки, “огромные”, “босые и мокрые” и говорит она: ”детишки… невозможные – …аж прослезилась”. Вот такой искренний, наивный герой в “лаборатории”, которую создал автор. Кажется, что Михаил Тарковский применил тот же приём, что Грибоедов, – пред нами Чацкий, только наоборот. Ему не карета, ему “ветка” необходима – до самого края, чтобы на озеро выйти, ширь его увидеть, звуками и запахами наполниться и силу набрать. “Лабораторный процесс” продолжается, впитывает герой с воздухом, с каждым словом, с пожатием рук силу земли нашей и ложится эта сила на прочный фундамент, который дала Сергею его бабушка. Ах эта “баушка”, как зубами скрипят на наших “баушек” интеллектуалы без рода и племени и брошюрами своими хотят оторвать корни наши.

Реакция пошла, забурлила субстанция и вот уже несётся собачья упряжка через посёлок, и Валентина Игнатьевна невозмутимо провожает гарцующего коллегу, и Баба Катя падает на колени учителя в “однорукую полу-охапку”, и под истошный бабкин мат несётся караван, и весь посёлок уже говорит: свой. Хохочешь взахлёб, словно сам идёшь по посёлку и видишь эту картину...

Микроскоп устанавливает фокус, вот тут перед тобой, как на предметном стекле, встаёт герой – чистый, без замутнений и погрешностей. Только для пущей чистоты Тарковский добавляет в процесс коньячно-самогонной смеси – чуть-чуть, как из пипетки…

Отвожу глаза от окуляра и смотрю на телевизор в углу. Слышу мелодию из знаменитого “Доживём до понедельника” и вижу внимательные глаза в очках учителя истории. Илья Семёнович – эталон учителя уж почти полвека. Ах, как все вздыхали по нему, и влюблялись, и в пример брали, и мечтали о таком учителе для своих детей. А он полюбить даже не мог. Он жил с мамой, водку в одиночестве пил, рефлексировал и шарахался от жизни. Рядом ходили женщины, их целый город, а две ждали от него действия. Молоденькую учительницу английского языка учитель истории боялся – погоня за успехом молодых его пугала, а взрослая учительница русской литературы была ниже его исканий. По Светлане Михайловне как серой краской мазнули – ни румянца Наташи Ростовой, ни Сатинского вопля о Человеке – просто серость. Кем мы восхищались полвека?! Учитель Истории нашей Родины своим ученикам приводит в пример офицера, изменившего Присяге… Глаза, глаза, ребячьи глаза... Через тридцать три года мы сдадим нашу Родину.

Но метроном стучит, в “лаборатории” творца рождается тот, кто под самодельные безе Валентины Игнатьевны произносит свой Манифест, Манифест Русского учителя: Так вот, патриотизм – это когда в твоей беспутной головизине всё не наразно, не порозь, и даже не в кучу, – а в жгут, в самый что ни на есть кишошный, совокупный и многоипостасный… э-э-э… жгут-плетенец!”.

И ещё: патриотизм – “когда чувствуешь Россию исключительно в совокупности всех её прожилин, пространственных, временных, хозяйственных, духовных, военных, воспитательных, научных, художественных и всяких разных, и пренебрежение хоть одной из этих жил-арматурин грозит ампутацией России”.

Так хотелось крикнуть тому учителю истории, да и всем нонешним: “Ты пошто ж такой-то? Пошто ж в века-то наши не заглядывашь? Думашь, там одно околеванне? Да там свет немеркнущий…”. Сергей и крикнул, отчеканил: “Будешь мерить судьбу Жениным подвигом – всё на место встанет. Аминь”. Это Герой о солдатском, гражданском подвиге воина Евгения Родионова, казнённого врагами за отказ снять нательный крест.

Вот какого Героя создал Михаил Тарковский – цельного, твёрдого, молодого.

Всё, скатерть сдёрнута со всеми прошлыми фантазиями под стол. Пред нами встал Герой просыпающейся России... пусть ещё спящей, но глубинные соки уже бродят и глаза ребячьи уже ждут его.

“…долбанный петух! – орёт Эдик-Циалковский с порога. – У меня аэросани встали… Аварийная ситуация...”. Как силу-то замурованную в мир вывести? Герой, там за стенами “лаборатории”, за горами и реками, мир больной – туда твой путь.

Как бактерия живительная, чистоту вод от нечисти спасающая, должен устремиться Герой в мир и за ним должны пойти ученики его, такие, какими вылепит он их и люди будут голову поднимать и наконец зададут себе, произнесут громко, среди суеты и тлена простой вопрос: “что значит быть русским?” – и отвечать делами будут.

Разве создатель для гибели слепил своего Героя? “Вам ещё до директора дожить надо”, –  говорит Герою всё понимающая Екатерина Фроловна. А мы скажем: Серёга, тебе ещё влюбиться надо, и тебя полюбят, и ещё долгая жизнь впереди.

Создатель закалял своего Героя в озере заповедном, чтобы Герой полярной совой бесшумно пронёсся в наш мир, и чтобы Колька пошёл за ним, и чтобы мы пошли за ним.

 

P.S.

Как фильм нужен про то, что сделал Михаил Тарковский, просто до краю нужен. Не продажные “Сталинград” с “Притяжением”, а фильм, которым пить – не напиться, и меняться захочется, и жить.

 

 

Комментарии

Комментарий #4084 08.03.2017 в 22:50

На миллион процентов - согласны! Пора... пора... пора русским темам выплывать на смену тем "иных времён" татаров и монголов. Заполонили СМИ - без продыха на истинно русское. Ложного, карамельного и дебильно-паточного "русского" - полно. А истинного - трусят, боятся как огня. Не допускают.