ПРОЗА / Андрей ТИМОФЕЕВ. ПОСЛЕДНЯЯ СТРАНИЦА. Рассказ
Андрей  ТИМОФЕЕВ

Андрей ТИМОФЕЕВ. ПОСЛЕДНЯЯ СТРАНИЦА. Рассказ

 

Андрей ТИМОФЕЕВ

ПОСЛЕДНЯЯ СТРАНИЦА

Рассказ

 

Июньским утром на Красной площади стоял седой человек.

Площадь готовилась к открытию книжной ярмарки. Ветер от Москвы-реки хлопал фиолетовыми флагами и подолами длинных шатров, укрывавших торговые ряды. За час до начала ярмарки в дорожной сумке на колёсиках человек привёз последние номера своей литературной газеты, разгрузился у крошечного лотка и стоял теперь в проходе между рядами.

С осени 1993 года он ни разу не был здесь и вообще старался не ездить в центр, а теперь с ненавистью вглядывался в видневшийся слева шпиль Сенатской башни. Ему казалось, там, в Кремле, оградившись крепостными стенами с бойницами, обитают волосатые чудовища из гнилой плоти, разорвавшие на части его страну, той проклятой осенью стрелявшие в его народ. В этом году, наверно, расщедрившись после Крыма, его Союзу писателей, четверть века выживавшему из последних сил, безвозмездно выделили лоток на всероссийской ярмарке. Решили подкормить, с ненавистью думал он, хотят, чтобы мы забыли ту осень. Или чувствуют, что кроме нас, патриотов, опереться им не на кого. Человек не верил власти, и в том, что он, бедный русский писатель, стоит здесь и стоит по праву, ему чувствовался вызов.

Неподалёку собирались люди, некоторых из них он узнавал – вот сгорбленный старичок, написавший повесть, которую раньше изучали в школе. Рядом с ним женщина, ярко накрашенная, нервно сжимающая руки, – огромные залы собирались на её вечера в советское время. Пришедшие стихийно организовались, встали полукругом прямо в проходе перед лотком и принялись по очереди читать стихи. Человек примостился неподалёку и слушал, прикрывая глаза.

Справа внизу живота сильно и навязчиво болело. Жена с утра уговаривала выпить таблетку, но он отказался: в этот день нужно было сохранить сознание чистым. Ему хотелось верить, что опричники в чёрных бронежилетах сейчас отодвинут железные засовы, и на площадь хлынут люди, изголодавшиеся по настоящей литературе – а тут они, писатели, несломленные, вышедшие из забвения. И тогда не зря все эти годы терпели, издавали книги за собственные копейки, хранили правду. Может, этим и страну, дремлющую под глянцем, сохранили… Человек отходил к лотку, придирчиво осматривал, что выставлено в первый ряд, поправлял пачку своей газеты и опять возвращался к выступающим.

Опьянённые первым июньским солнцем, читали стихи с самозабвенным надрывом, хлопали сами себе. Продавцы соседних издательств с досадой косились на собравшихся, потому что те растянулись и заслоняли их витрины. А мимо шли посетители ярмарки, ускоряя шаг, и на всякий случай обходили шумное место, не понимая, что же празднуют эти люди.

Солнце поднималось над Москвой. Было душно. У резных деревянных домиков с едой и сладостями собиралась очередь. На большой сцене у Васильевского спуска началось представление для детей.

Один из знакомых писателей, холёный, с заячьей бородкой, подошёл к человеку и зашептал вкрадчиво:

– Друг, убери ты из своей газеты статьи про Совок, ну, стыдно же...

И сразу душу смяли, как жестяную банку из-под газировки, чтобы занимала меньше места в мусорке. Раньше человек думал, что таким платят, но потом понял: нет, это просто однобокие ограниченные люди. Они говорят: писатель должен быть вне политики. Но разве пушкинский Самсон Вырин – это не политика. Любовь к ближним разве не политика?

Человеку не хотелось отвечать, он обернулся, словно ища помощи. Но в толпе уже не осталось родных лиц. Незнакомая женщина что есть силы била рукой по дребезжащим струнам гитары. Рядом старик с грязными волосами в такт стучал клюкой. Человек хотел ворваться в толпу и закричать, что всё это страшная провокация, просто кому-то невыгодно, чтобы настоящие писатели имели выход к народу, и потому – хоть дали им лоток на ярмарке, но подослали сумасшедших дискредитировать русское движение. Но вместо этого заговорил с заячьей бородкой самым постыдным светским тоном:

– А я до последней весны курил сорок лет, представляете? Как Моисей водил несчастных евреев, то в одну сторону, то в другую, так и я, и даже усы у меня пропитались гарью, хоть сбривай, и в лёгких поселилась жаба. Но теперь всё, баста, теперь я другой...

И чувствовал, что произносит пошлость, но как в кокон закутывался в пошлость, чтобы не дать увидеть кровоточащее сердце. А потом пошёл вдоль лотков, продолжая бормотать что-то про себя.

Его тянуло в самую гущу, и он блуждал по книжным лабиринтам. Наткнулся на огромную растяжку со стилизованным Пушкиным и парой лощёных лиц растиражированных графоманов, плюнул на брусчатку. Шатнулся в другую сторону, а там – буржуйские кафе на первом этаже ГУМа, умирал бы с голоду, но ни за что бы не зашёл. Больше не поднимал глаза, не видел лиц, только руки. Эти волосатые руки тянулись к ярким картинкам с фэнтезятиной или детективами. Им не нужна литература, в отчаянии думал человек, они не хотят работать душой, даже в книжном магазине ищут развлечения, чтобы занять остатки мозга, высосанного рекламой и политическими ток-шоу. Четверть века они жили в заражённой стране, так что, наконец, и сами стали чудовищами...

Вырвался навстречу обжигающему ветру и устремился прочь, мимо лотков, шатров, мимо сцены, на которой выкрикивали глупости писклявыми голосами – даже в детей вливают теперь яд. На пути, как спасение, оказались лобное место, Минин и Пожарский, а за ними величественное тело собора Василия Блаженного. Вошёл под защиту его тени, прикоснулся рукой к тёплому камню колонны, и тот отозвался, как одушевлённый. Человек смотрел вверх на потёртые от древности ступени, ведущие в притвор, и думал: на этой паперти настоящая жизнь, здесь ходил юродивый пушкинский Николка, здесь случилось гениальное – народ безмолвствует, тот красивый, могучий народ, а не эти с мобильниками.

Вошёл в арку, опустился прямо на бетонный пол. Ему казалось, что не орган в теле болит, а болит в нём вся жизнь. Почему я, как Пимен-летописец, не умер в конце великой эпохи, с горечью шептал он себе, где-нибудь в середине 80-ых, здоровым человеком в расцвете сил; почему пришлось мне оплакивать русских людей, убитых прямо под открытым небом, возле Белого дома; почему пришлось слышать о парнях, перемолотых в Чечне и на Донбассе, смотреть на кортежи с сытыми чиновниками, общее отупение и развал... Легко было говорить Пимену: описывай, не мудрствуя лукаво, всё то, чему свидетель в жизни будешь... войну и мир... государей... угодников святые чудеса, припоминал потёртые в памяти строки. А я не могу спокойно описывать, у меня душа разрывается. Погасите лампаду, я останусь в подклети собора, мёртвый с моими святыми мертвецами...

Внезапно начался сильный слепой дождь. Человек видел появляющиеся на брусчатке круглые тёмные плевки, но долго ещё не понимал, что происходит. Наконец, поднялся и стоял в арке, запертый стеной дождя. Вдруг заметил шагах в десяти молодую женщину в голубом платке. Та запрокинула голову, серьёзно и благодарно принимая ливень. Потом одним безотчётным движением стянула платок, так что длинные медные волосы растеклись по плечам и спине, и, кажется, рассмеялась. Ему был знаком этот смех, он томил и наполнял душу щемящим предчувствием, будто звал его бежать куда-то на набережную и вдыхать сладкий запах ванили в волосах, перебирать пальцами медные пряди, целовать краешек стыдливо опущенного девичьего лица. Подчиняясь наваждению, человек шагнул вперёд и медленно пошёл, как в тумане, иногда вздрагивая согнутыми руками от ударов крупных капель.

Постепенно на душе прояснело, и перед ним опять распахнулось огромное пространство площади. Промокшие беззащитные мальчики, лет по двадцать, в полицейской форме стояли у опустевших рамок металлоискателей. Навстречу потянулись красивые мокрые люди и почему-то улыбались, человек вдыхал их лица, как свежий воздух, и каждому улыбался в ответ. И уже не знал, явь это или сон, и казалось, рядом голос из динамика поёт честную весёлую песню, а впереди вся его молодость и жизнь. Иногда пробуждался и понимал, что это, возможно, всего лишь истерика, фальшивое надуманное ощущение. Но потом перебивал себя: пусть так, надо же хоть чему-то радоваться…

Жена не любила открывать окна даже летом, боясь сквозняков, к тому же стирала сегодня, и когда он вошёл в квартиру, горячий банный дух принял его в себя. Неуклюже поворачивался в тесной прихожей, задевая руками вешалки на стене, а потом, не раздевшись, присел на корточки и молча ждал, пока жена заметит, что он вернулся.

А когда она вышла из кухни, из последних сил подался к ней.

– Я сейчас видел… счастливых людей, представляешь? – и приятно было, что она, не знавшая его сегодняшних тревог, воспринимала это как единственный итог поездки на ярмарку.

– А как же тираж? Сумка?

– Всё разобрали… А сумку подарил, не важно…

Жена помогла ему снять промокшую куртку, затем пиджак.

– Я шёл и думал, ведь есть же что-то ещё, кроме нашего поражения, – торопливо рассказывал он, послушно поворачиваясь в её руках, – есть же в мире гармония, а если есть гармония, то есть и Бог, а значит, ничего не потеряно... 

Жена повела его на кухню, скомканным полотенцем протёрла жидкие седые волосы, налила имбирный чай с лимоном, чтобы не заболел. На обед была гречка с печёнкой. «Погоди», – принялась она разогревать соус, без которого печёнка всегда суховата. Человек достал из серванта початую бутылку коньяка. Жена не любила, когда он пил, но сегодня можно. Опрокинул стопку, начал рассказывать о ярмарке, увлёкся, а жена принялась заниматься домашними делами: почистила сервиз, протёрла пыль с мебели. Он ходил за ней по квартире хвостиком, вспоминая что-то, размахивая руками.

А вечером жена ушла спать, и человек остался на чистой пустой кухне, мелкими глотками допивая коньяк. Перед ним лежал смятый блокнот, в который он записывал обрывки удачных образов. Он жалел, что сегодня слишком много говорил и внутри осталась такая же пустота, как в бутылке, что стояла на столе. Верные слова не находились. Впрочем, он уже не надеялся, как в беспечной молодости, точно схватить отблеск подлинного. Он знал, что так и пишутся книги, с ощущением, что между двумя белыми клавишами рояля должна быть чёрная, но как раз в этом месте чёрной нет, и приходится брать одну из двух белых, в сущности любую, и в этом есть твоё смирение перед неуловимой музыкой жизни.

Постепенно вернулась боль в животе. Он старался не обращать внимания: есть же гармония в мире, пусть не я, но кто-то воплотит её, уговаривал себя, но злился всё сильнее. Наконец, сорвался: да, гармония есть в мире, гармония, а не трагедия – последнее слово мира, но что мне до того, если я – частный случай, если я один, если мне конец. Начал спорить с болью, а та отвечала ему безобразными голосами. Он доказывал ей: вы виноваты, вы и мою жизнь сломали, я был рождён, чтобы смотреть на красивых людей, а вынужден был проклинать чудовищ.

Поднялся и медленно двинулся в спальню. Лёг на кровать рядом с женой и смотрел, как разжижается темнота, а из небытия уродливыми абрисами появляются любимые вещи. Было слышно, как жена дышит, но она уже не могла защитить его. Может быть, в эволюции я тупиковая ветвь, есть столько религий, а я, допустим, верю не в того Бога, произносил неподвижными губами.... Но я – всего лишь я, я жил и говорил правду… и тем был полезен кому-то… я ведь был полезен… В постели пахло потом, становилось зябко. Он попытался отвлечься от боли и растревожить душу воспоминаниями, как днём, но в памяти ничего не осталось.

Постепенно мысль его угасала. Всё прошло, движение замерло.

Наступала тихая тёплая ночь.

 

Комментарии

Комментарий #25733 11.09.2020 в 01:04

Поздравляю, Андрей! Просто замечательно написано! Замечательно во всех отношениях! Краткость, сюжет, прекрасный литературный язык, изумительно (особенно для Вашего возраста) раскрытая и выписанная психология человека советского (моего) периода и советской же психологии, с переживаемой им (как мной и миллионами) трагедии... Чтобы разложить все плюсы, пришлось бы Ваш рассказ пересказывать; не буду...
Скажу лишь, что со мной случилось всё, что при чтении рассказов должно случаться: я всё видела Вашими и Вашего героя глазами, всё (вопросов не возникло) понимала, всё чувствовала и ощущала (от боли человека - до своего комка в горле).
Единственно (не хотела этого писать, но всё-таки): Несколько раз перечитала концовку, чтобы убедиться - уснул или умер. Убедившись во втором варианте, немного огорчилась. Не потому, что человека жалко стало. Мне кажется, в таком завершении просто не было необходимости, оно впечатление не усиливает - может, даже наоборот... Понимаете..., человек только-только о чём-то по новому подумал, чему-то удивился, в чём-то засомневался, ощутил - пусть пока сквозь сомнения своих привычных установок и физическую боль - гармонию... И мы вместе с ним... Это - как свежий глоток воздуха, как весна, ступенька к переменам... К духовным, физическим, к новому мироощущению... Без смерти мы остались бы в состоянии продолжения переживания эмоций героя, сопереживания, в подспудном ожидании каких-то в его жизни изменений, пусть - в неопределённости, что иногда лучше незавершённости (чего вот в кино точно не люблю)... А смерть..., смерть обрывает всё... Можете со мной не согласиться, но вот если взять фильмы, то... Честно говоря, я не понимаю, что дала зрителям смерть героя в "Калине красной". Показала, что из омута не вырваться? А зачем? Для чего? Ни один из ответов мне не нравится и ни в чём не убеждает. Конечно, я не раз смотрела этот прекрасный фильм, но - давно, и больше не хочу. Зная, что в конце всё и всем плохо - не хочу. А вот "Вам и не снилось и смотрела раз 10, и ещё бы - запросто. - А ведь там по сюжету тоже всё должно было закончиться плохо, но, слава богу, создатели даровали нам радость. Если бы и в "Калине красной" герой по итогу выжил - картина ничегошеньки бы не потеряла... Кстати, при первом упоминании о боли Вашего героя, подумала, что очутится он в больнице, где ему ещё много чем придётся удивиться)
Но это я так - для размышлений, рассказ Ваш - Вам и завершать. Может, к другим - с возрастом - подобреете) Шучу))
Радует, что среди молодёжи есть-таки настоящие таланты. Новых Вам успехов!
Наталья РАДОСТЕВА

Комментарий #25729 10.09.2020 в 17:32

ПРЕДЫДУЩЕМУ #25723
Ох, несчастное вы поколение-пепси!
Что-то советовать вам сейчас бесполезно - всё равно не поймёте, корни у вас подрезаны, подрублены...
Ведь почти все вы - поколение, вышвырнутое из родства, отброшенное от традиции, поколение без веры и любви.
Вместо веры у вас рекламный слоган "вы этого достойны!", вместо любви у вас секс и обучение его технике на уроках ещё в школе (и вне уроков - везде, где приткнётесь).
Те из вас, кто имеет живых душой родителей и не утерял контакт с ними, - ещё очеловечены, дышат и чувствуют.
Те, кто сутуло уткнулся в айфоны или мажорски засвечен и не видит людей рядом (в широком смысле этого слова), - уже автоматически заряжены чуждой человеку энергией.
Что нам с вами делать? Мы не снимаем громадину вины с себя, но поколенческий разрыв меж нами критично глубок.
И как бы ни распинались мы сейчас, объясняя вам "а в чём, собственно, трагедия главного героя?", - вряд ли вы наше объяснение поймёте.
Но есть такое народное понятие - "когда жареный петух в ж..у клюнет...".
Пусть он вас не клюнет никогда - ведь вы наши дети.
Но многие из вас ответят для себя на этот вопрос "а в чём, собственно, трагедия главного героя?" тогда и только тогда, когда в гости к вам заглянет именно он - собственный жареный петух. Заглянет... и клюнет...
И вы сразу же всё поймёте.

Комментарий #25724 10.09.2020 в 17:08

В рассказе удивило рассуждение о белых и черных клавишах рояля. Насколько я знаю, "одну из двух белых" берут совсем не потому, что там нет черной клавиши. Ее берут тогда, когда композитор решил, что ее нужно "брать".

Комментарий #25723 10.09.2020 в 16:13

#25720, спасибо.
Тайны, допустим, нет. Но несколько месяцев назад рассказ Андрея обсуждался на мероприятии СМЛ, и там почти у половины участников был такой же вопрос: а в чём, собственно, трагедия главного героя? Что его не устраивает? Героя никто не бьёт резиновыми дубинками, его не арестовывают за инакомыслие, его дома ждёт жена и коньяк. Его книги представлены на ярмарке около Кремля. По сравнению с писателями XIX-XX веков, он живёт в довольно благополучных условиях. Он вынужден проклинать чудовищ, но кто эти чудовища? Народ, который не читает его книги?

Комментарий #25720 10.09.2020 в 14:08

Зачем отвечать в таком хамоватом и высокомерном тоне, как № 25714? Он мог бы сказать по-другому, проявить талант краткости и не так назидательно. Воспитанный человек не будет по-амикошонски общаться на "ты". Вопросы веры разумнее понимать из более серьёзных источников и у более информированных и известных авторов. Тайны в рассказе нет, все на поверхности.

Комментарий #25714 09.09.2020 в 09:57

ОТВЕТ #25712-му
Вот так-то лучше!
Итак, "в чём проблематика рассказа-то?" - вопрошает Наивный.
Отвечаем.
Понятие ВЕРА, дорогой друг, как-то, хоть отчасти, ведомо тебе?
Если ведомо, то ответ найдёшь сам. Не найдёшь сейчас, скопируй рассказ и вернись к нему лет через пять, повзрослев.
Если сможешь сам понять к тому времени "проблематику рассказа-то" - браво! Значит вырос и сознанием, а не только в длину и ширину.
Если не поймёшь и через пять лет, ну тогда ещё пять добавь... и так далее.
Но поймешь всё равно, сама жизнь выведет на это понимание. Оно стержневое - центр.
В рассказе есть ключевое слово - одно. Отыщешь его и многое прояснится.
И ещё совет: не спеши раскрыть тайну, разгадать загадку. Вся жизнь человека вращается вокруг её постижения, её разгадки.
Вот такую задачу задал тебе Тимофеев. А ему её задала жизнь души.

Комментарий #25712 09.09.2020 в 02:21

#25711
ОК, я Вас услышал.
А в чём проблематика рассказа-то?

Комментарий #25711 09.09.2020 в 00:11

НАИВНОМУ #25710
Ну ты, дружок, совсем тупенький. Поколение-пепси, что ли?
Никому больше не задавай таких вопросов, ладно. Пусть думают, что ты умненький и хотя бы немного знаешь историю страны, в которой, возможно, живёшь. Ты ведь не зарубежный мальчик, владеющий русским языком?
Читать надо больше, чтобы не задавать "смешных" вопросов, типа: "Что именно не устраивает главного героя?".

Комментарий #25710 08.09.2020 в 23:40

Ещё со времён обсуждения "Последней страницы" на "Литературном вторнике" хочу спросить: а в чём, собственно, проблематика рассказа? Что именно не устраивает главного героя?

Редакция Дня Литературы 08.09.2020 в 14:10

КОММЕНТАТОРУ #25700
БЛАГОДАРИМ!
Побольше бы именно таких советов.
Хотя вопрос именно об этой фразе весьма спорен.
«Погоди», – принялась она разогревать соус, без которого печёнка всегда суховата.
Ведь ваша версия меняет конструкцию фразы именно под себя. А у Тимофеева она иная, эта конструкция. И к ней ваш совет неприемлем.
Хотя вы правы - здесь смысловая грань очень тонкая.

Комментарий #25700 08.09.2020 в 13:32

В целом рассказ удачный. Но позволю себе, как пожилой писатель (наверное, ровесник того, о ком написано в рассказе) указать на небольшую ошибочку, скорее грамматического типа. «Погоди», – принялась она разогревать соус. Так всё-таки в наше время не принято было писать. Лучше: «Погоди». – Она принялась разогревать соус.
То есть: если пояснительное слово не является обозначением типа говорения (сказал, воскликнул, даже "хмурясь, говорил" и т.д.) - то комментарий к реплике даётся с большой буквы после точки.
Если это оформлено без кавычек, то примерно так:
- Нет, я с вами не согласен! - Помедлив, Филипп добавил: - И никогда не соглашусь.
- Ну почему же не согласитесь? - Выражение лица Игоря не стало мягче.- Пройдёт время, и вы тоже согласитесь.
См. образцы оформления прозы в советского времени книгах.
Извините, уважаемая газета, за эту маленькую критику: я знаю, что все издания всех направлений не любят критики в комментах и удаляют её, но надеюсь на ваше понимание, что я пишу это только для того, чтобы подчеркнуть: в целом проза А. Тимофеева кажется мне высококлассной!

Комментарий #25694 07.09.2020 в 21:32

Блестяще, Андрей!
Ты сумел отыскать тот "золотой ключик", который даёт возможность писать о главном - о том, что происходит в душе человека. Причём, человека из другого, чем ты, поколения и даже эпохи.
И, что очень важно для восприятия читающего, - у тебя прекрасный стиль повествования.
В общем, получил огромное удовольсвтвие читая о человеке с такой биографией.
Дай Бог тебе новых строк на таком же уровне.
Григорий Блехман.