ПРОЗА / Александр ЛЕОНИДОВ (Филиппов). СОННАЯ ПЕТЛЯ. Рассказы
Александр ЛЕОНИДОВ

Александр ЛЕОНИДОВ (Филиппов). СОННАЯ ПЕТЛЯ. Рассказы

 

Александр ЛЕОНИДОВ (Филиппов)

СОННАЯ ПЕТЛЯ

Рассказы

 

МОЛЧАНИЕ РЫБ

 

Старый еврей Фурман – потомок многих поколений торговых работников, и такой же старый дезертир из рабочего сословия – Степан Петрович Кочегаров – работали в небольшом рыбном магазинчике «Морское дно». Магазинчик был подвальным, с двенадцатью ступенями вниз, и являл собой отчасти даже цех. Дело в том, что с незапамятных времен сюда рыбу привозили сырой, и продавцы сами её солили перед продажей. Эта уютная работа очень нравилась покупателям, и у «Морского дна» сложился свой постоянный круг посетителей, знавших и Фурмана, и Петровича, словно бы членов своей семьи, да с незапамятных времен…

Фурман и Петрович всегда бранились и спорили. Это был бесконечный спор о методике засолке рыбы, начатый чуть ли не при Сталине ещё и, словно витиеватая река, протекавший мимо болотистых берегов истории из эпохи в эпоху. Фурман считал себя потомственным лавочником, и его очень бесило, что Петрович – «без году неделя в торговле» (причем эта неделя за сорок лет совместной работы так и не выросла до месяца) – пытался солить рыбу по промасленным брошюрам пищепрома РСФСР. Много ли он, человек из рабочей семьи, единственный в роду не ставший пролетарием, – понимает в торговле?

Петровича бесило прямо противоположное. Он полагал с юных лет, что народ и партия приставили его к жулику Фурману, дабы тот не нарушал технологии рыбного посола. Бесконечно и беспочвенно Петрович ловил Фурмана за руку по сто раз на дню. Ловил – и отпускал, ловил – и отпускал… Потому что нарушения, сказать по правде, были ничтожными, ни к чему не обязывавшими карательные органы…

Пережившие весь ХХ век вместе – и во вражде, Фурман и Петрович солили из года в год и прозаичную воблу, и деликатесного сазана, и экзотического сибиряка-жереха, и леща к пивку, и линя – когда повезет, и красноперку – когда совсем уж нечего делать…

Солили они сухим способом, натирая рыбу солью. Натирали, и кто-нибудь обязательно начинал диспут на тему правды и неправды в «посольском» деле… Пусть эти длинные диалоги слушали только тарань, язь, да окунь – азарту в них не убавлялось. Даже ругательства у стариков были свои, рыбные. Плохому человеку говорили, что он «пелядь», как средненькая рыбёшка, населяющая реки от Мезени до Колымы. Глупому говорили, что он «чехонь несёт», и «чехонь на тебя хотели». При чём здесь рыба семейства карповых? и сами ругатели, скорее, не знали, но вот созвучие нравилось – «чихать на тебя хотели». Блудливую женщину непременно характеризовали «щукой гулящей», и тому подобное…

Неистощимы были старики на бранные слова, но ещё больше – на сомнения в деле посола:

– Куда ты окуня суёшь в соль непотрошеного?

– Учить он меня ещё будет… Да посмотри в своей книжке – до полукилограмма допускается без потрошения…

Петрович смотрит в книжку, видит, что да, допускается – и переходит на запасную линию обороны:

– Да в нем грамм семьсот…

– Четыреста восемьдесят! – злится Фурман, взвешивая окуня привычной к торговле рукой.

– Говорю, семьсот…

– Четыреста восемьдесят…

– Давай взвешивать…

Они взвешивают окуня раздора, получают какую-то совсем уж никчемушную величину: 540 грамм. Ни туда, ни сюда…

– А всё-таки больше полукилограмма! – пытается торжествовать (правда, неуверенно) Петрович.

– Ойц, умоляю, люди добрые… Таких формалистов даже в райкоме не терпели, чтобы я тебя на рыбе терпел… К сорока граммулечкам у бедной рыбки придрался…

Петрович злобно, пытаясь изобразить торжество справедливости, рыбным ножом потрошит окуня: уже помытого перед посолом режет от головы до хвоста, вытаскивает кишечник и соединенные с ним внутренности….

– Молоки или икру по инструкции надо оставлять! – пытается отыграться Фурман. – Так вкуснее!

– Ничего не вкуснее… Это у тебя вкус извращённый! Давай вот любого покупателя спросим – приятно ему будет с молоками кушать?!

И они спрашивают первого попавшегося покупателя, потом второго, третьего, и в зависимости от разлёта ответов торжествует та или иная сторона.

Так продолжалось все 50-е, 60-е, 70-е, 80-е годы. Этот раздрай казался вечным – как вращение галактик. Но всему приходит конец…

Однажды Петрович пришел на работу бледным, держась рукой за левую сторону груди. У него стало прихватывать сердце. Он облачился в свой халат с непременными, как на маскировочном костюме, пятнами, и продемонстрировал небывалую новизну. Он отказался ругаться с Фурманом…

Фурман сперва думал, что это так, ненадолго, отойдёт старик… Но старик не отходил. Ему вдруг всё сделалось безразлично. Фурман вначале делал своё дело молча, ожидая возражений, словно привычной музыки, без которой и жить уже не совсем-таки получается…

Но Петрович или молча помогал напарнику, или сетовал на положение в стране, взятое в общем и целом ракурсе. Что мол, стране хана, и зачем жил – непонятно, и что внукам останется – неясно, и сердце всё время ноет – а к врачу зачем ходить? Чего врач скажет, коли он от слова «врать»?

Отказ Петровича от сорокалетнего бремени самозванно-контрольных функций огорошил Фурмана. Фурман понял, что небо начинает с овчинку казаться ему из подвальчика «Морское дно». Фурман начал усиленно провоцировать Петровича на диалог…

Брал разделочную рыбу, обваляв в соли, «забывал» словно бы злонамеренно засыпать соль в жабры. Петрович молчал. Тогда Фурман с тяжелым стариковским сопением лез на рожон:

– Степ, а я в жабры соли не засыпал…

– Да и хрен с ними, с жабрами! – вяло отзывался Петрович, словно его подменили. – Зачем жили – непонятно… Вот, возьми, к примеру наше детство – идеалы ведь были, верили, что лучше жить станет…

Фурман усиливал эффект. Он выбирал рыбу поувесистее, самую крупную в привозе, и прямо перед глазами Петровича НЕ ДЕЛАЛ дополнительно продольный разрез на спинке, куда положено тоже засыпать соль.

Ноль внимания, фунт презрения…

Фурман НЕ ДЕЛАЛ дополнительного надреза очень упорно и демонстративно, долгое время сидел, повернув крупную рыбину спинкой к Петровичу и не надрезая, согласно инструкции, самым циничным образом…

– Степ, а ты чё скажешь? – не выдерживал, наконец, старый потомственный лавочник. – Чё скажешь, можно такому вот жеребцу со спина надреза не делать? С пуза хватит, что ли?!

– Да делай, как знаешь! – отмахивался унылый, грустный Петрович, даже не глядя на безобразие подельника…

Фурман снова увеличил дозу воздействия на сквалыжно-сварливый аппарат Петровича. Подготовленную им и Петровичем рыбу он стал укладывать рядами брюшком вверх не в ГОСТовский дубовый бочонок, а в плотно сбитый ящик. Для такой смелости у Фурмана имелась запасная позиция – типа, бочонок забит, и нужно класть в ящик, а то-таки совсем класть некуда будет…

Но к ужасу Фурмана Петрович покорно стал класть свои рыбины, пересыпая их солью совсем машинально, в тот же самый ящик!

«Да что его, инопланетяне что ли похитили?! – недоумевал Фурман и начинал грызть ногти зубными фарфоровыми ладно пригнанными протезами… – А копию подсадили ко мне… Оне могут, инопланетяне, такой народ паскудный… Живут среди обычных народов колониями, типа сливаются с аборигенами – а сами знай свою линию гнут… Петровичей подменяют…».

Чтобы проверить своё предположение о паскудности инопланетян, Фурман не стал добавлять к верхним рядам рыбы увеличенного количества соли. Это было грубым нарушением технологии, и старый Петрович – тот, который был раньше (вместо этого «молодого»), – непременно схватил бы за руку! Черным по белому написано: сверху соли больше класть положено, чем между рядами…

Но Петровичу и это было безразлично…

Фурман совсем приуныл. Он стал – сам себя пугаясь – брать на партию рыбы вместо двух килограммов соли полтора. И не то, чтобы ему эта соль поганая нужна была на вынос – ей цена-то копейка, а думал – может, хоть здесь враг старинный проснётся, встрепенётся…

– Петрович, а бочки новые – оне без дырок…

– И чего ты от меня хочешь? – поднимал Петрович усталые бесцветные, совсем потухшие и выгоревшие глаза.

– Так чё, Петрович, – лез на рожон Фурман, – может, дырок насверлить, как по технологии полагается?

– Так сойдёт… В этих новых бочках качества нет, там щели такие, что и без дырок обойдёмся…

Фурман выкатывал большую новую деревянную бочку литров на 70 и специально, как опытный провокатор, говорил, что в бочке никак не больше 50 литров. Прежний Петрович не упустил бы случая покарать невежество и дурь Фурмана. Но не новый… Ему что 70 литров, что 50 – всё как-то сразу стало едино…

Вдвоём старики уминали на дно бочки толстый слой соли крупного помола, пяток рыбин покрупнее, поплотнее друг к другу, снова сыпали соль, снова клали рядок рыб, и так – доверху. И доверху Петрович молчал, словно ему и дела нет до маленьких хитростей вёрткого торгаша Фурмана. Это было нестерпимо, невыносимо обидно!

Закрывая бочку с посолом крышкой, Фурман специально, совсем уж вызывающе, положил сверху вместо голышей-булыг штук двадцать белых силикатных кирпичей! «Ну, в какие это ворота? – спросил он уже сам себя голосом Петровича. – Как можно?! Силикатный кирпич вместо булыги, даже не красный, хотя и красный – безобразие…».

А Петрович всё чаще лежал на грубо сколоченном топчане за старым прилавком магазинчика, ожидая, видимо, последнего ревизора, с косой…

И Фурман в один из дней понял, что остаётся один во Вселенной. Каким бы глупым, вздорным, узколобым, бездарным человеком ни был твой напарник, но если просидел с ним полвека вместе в подвале – понимаешь, что ничего другого в мире-то больше и не имеется… Вот этот вот поверхностный обалдуй Степа Кочегаров – это и есть содержание Вселенской бесконечности…

– Надо класть хвостом повыше, чтобы горечь в голову уходила! – пояснял Фурман покупателям.

Но покупатели – слишком эфемерны, чтобы заполнить Космос. Они вроде бы как есть – и деньги платят, и ответить могут, – а вроде их и нет. Это какое-то явление пунктирного бытия – появился покупатель, принял к сведению, что горечь у рыбы должна утекать из хвоста в голову, – кивнул и пропал.

А зачем тогда слушал, раз пропал? Зачем кивал? Поддакивал, словно безвольная тряпка? Чтобы вот так раствориться в дверном проёме – то ли до следующих выходных, а то ли вообще навсегда? Нет, покупателями душа сыта не будет… А Петровичу всё похрену стало… «Видно, и впрямь помирать пора», – думает Фурман, начисто потерявший смысл жизни и тонус держаться бодрым. Ухо больше не востро – опасаться-то атаки внезапной незачем…

«И ведь моложе меня на семь лет, подлец! – ругался про себя Фурман, поглядывая на Петровича искоса. – А ведь чего удумал… На тот свет вперёд старшего товарища удрать…».

Как-то раз один из занудных покупателей стал расспрашивать Фурмана – правильно ли он на даче солил рыбу.

– Я, как вы мне советовали, на дно тряпки положил, потом соль… Тряпки выкинуть потом – или можно снова использовать?

– Я не знаю… – отмахнулся усталый и горький Фурман, думая о своём и совершенно не разобрав смысл вопроса.

Но тут – о чудо! – с топчана за прилавком поднялась кудлатая седая голова, блеснувшая яростным взглядом! Петрович смотрел сердито, по-старому, осмысленно…

– Как это ты не знаешь?! – прогрохотал Петрович, словно туча над истомленным засухой полем. – Про тряпки не знаешь? Полвека рыбу солим, а он про тряпки забыл?! А подсол-то как… А подтекать будет – ты куда?

– За тряпки я не слышал, к чему они? – быстро среагировал Фурман, конечно же, стеливший тряпки на дно бочки, но смекнувший, что сейчас этот факт уместнее предать забвению.

– Так ты и нам не постелил?! – прорычал Петрович злобно и побежал к ближайшей бочке засола. Словно обретший вторую молодость, он снял силикатные кирпичи гнёта, крышку кади, стал выкладывать рыбу на кафельный пол, слой за слоем. Он решил добраться до дна и исправить положение. При этом Петрович, на чем свет стоит, забыв всякие приличия, материл Фурмана…

Фурман стоял рядом и не возражал. Скупая слезинка счастья скатилась по его морщинистой щеке. Он только одного не знал – что делать, когда Петрович доберётся до дна кадушки и обнаружит там положенную ветошь?

«А, ладно! – легкомысленно решил про себя Фурман – Чего-нибудь да придумаю, мало ли…».

 

КОНТЕКСТ

 

Над родным и до боли знакомым зданием аэропорта «Уфа-Өфө», под надписью, прозванной острословами «три шурупа», горела выложенная желтыми лампочками надпись: «С новым, 1980-м годом!». Дул северный ветер, приходящий вдоль Урала с самого Ледовитого океана, мела остервенелая поземка. Людей не видно – все забились по углам, праздничные гирлянды и иллюминации раскачивались в такт ураганным порывам.

– Никуда мы так не улетим! – сказал мне Тимур, шагавший рядом.

То ли я допился, то ли потерял память, но я ничего не понимал: где мы, зачем, почему? Видимо, так я встречал 1980-й год, что утратил нить жизни и теперь куда-то шел, почему-то с Тимуром, пытаясь вспомнить, кто я и что мне нужно в обледенелом аэропорту.

Выпал из контекста – самое удачное определение того похмельного состояния, в котором я пребывал. В кармане дубленки нашел деньги – пятьсот рублей одной купюрой и ещё три отдельные сотни, но что это за деньги, почему они какие-то странные на вид, и откуда они у меня – не знал.

Но помнил, что мы с Тимуром должны куда-то лететь, и срочно, иначе что-то важное может испортиться. То есть на мои деньги я должен купить два авиабилета, но ведь их и на один не хватит...

– Хватит! – уверял Тимур – ещё и сдача останется...

Мы оказались возле билетных касс. Миловидная девушка в форме «Аэрофлота» приняла деньги, которые я робко ей протянул, добавив, что нужны два билета до... Тут я сказал странную вещь, которую думал списать на перепой: два билета до Уфы! Мы находились в Уфе, и я просил билеты на самолет до Уфы, и девушка не видела в этом ничего странного.

– Один билет! – поправил меня, засовываясь в окошечко, Тимур. – Я не полечу! Я на свои... Мне ещё нужно в Ленинград, Ереван...

– Тогда с вас 30 рублей! – сказала девушка из кассы. – Только все рейсы уже до отказа забиты! К сожалению, вряд ли вы сегодня улетите...

Я почувствовал страх и боль. Не то, чтобы я хотел лететь в Уфу – но мне почему-то очень нужно было туда попасть под Новый год, сделать там что-то важное, о чем я был уверен: вспомню детали по прилету.

– Девушка! – вступился за меня Тимур. – Ну как же так?! Если он сегодня не улетит, то завтра не сдаст экзамен по профильному предмету, и все – плакала его кандидатская...

– Ну а я что могу сделать? – смущенно и потерянно улыбалась билетерша. – Все рейсы распроданы...

– Неужели ничего нельзя сделать? – настаивал я, понятия не имея ни про свою кандидатскую, ни про профильный экзамен, ни про то, где и кому я должен его сдавать.

– Могу предложить только резервный билет! – улыбнусь девушка.

– Это что за притча? – недоверчиво покосился Тимур.

– Резервный билет на бронь... Если кто-то откажется лететь, или бронь снимут, то мы посадим вашего друга... Если нет – тогда его билет будет первым билетом на завтрашний рейс...

– На завтрашний совершенно невозможно!

– Увы! Это все, что я могу сделать!

Так я купил резервный билет на 30 рублей, и отошел к креслам ожидания напротив билетной кассы. Здесь я сел, попытался сосредоточиться и что-то понять, но ничего не получалось. Тимур ушел покупать пирожки, бросив меня в жалком состоянии похмельной амнезии.

Я вспоминал НЕЧТО смутно и урывками. Я помнил, что до этого аэропорта мы были в каком-то городе, жили в гостинице и врали всем, что мы командированные... Откуда? С Авиационного завода... Почему с Авиационного завода? Потому что у меня была печать в кармане, я ей сам заверял командировочные бланки, а Тимур их подписывал.

Но я хорошо знаю, что я – не с Авиационного завода. Это я твердо помню почему-то... Потому ли, что я аспирант, или потому что я... шпион?! О, боже!!!

Я вспомнил журнал «Вокруг света» за 1978 год, который кто-то забыл в гостинице, и где я прочитал про зомби. Может быть, то был перст судьбы? Я зомби, и двигаюсь в пространстве и времени, выполняя какую-то важную для наших врагов функцию? Выполняю – а сам о ней понятия не имею?

Пожалуй, самая вероятная версия, учитывая мое выпавшее из контекста состояние и мою внутреннюю раздвоенность: я не хочу делать всего того, что последовательно делаю...

Рядом со мной оказался вдруг белобородый старик с академической внешностью, в очках с золотой оправой. Его дряблые губы неслышно шелестели матерками.

– Пидарасы! – обратился он ко мне за сочувствием. – Посылки и вывод одинаковой степени общности! Заключение-то от частного к частному!!!

Я понял, что академический гуру безумен, но мог ли я считать здравомыслящим себя? Заключение у нас и в самом деле шло от частного к частному, поскольку мы со стариком были одинаковой степени общности.

– Вы совершенно правы... – вымученно улыбнулся я. – Страшно жить...

– Да пустое! – вдруг отмахнулся белобородый. – Интроспекция все! Стоит ли расстраиваться из-за этих пидарасов?!

Объявили рейс на Мезень, он встал и вышел.

Стало совсем пусто вокруг; к кассе никто больше не подходил, и девушка за стеклом явно заскучала. Подумав, повесила табличку «Технический перерыв – 5 мин.» и вышла ко мне.

– Эй, друг!

– А?

– Волнуешься? Важный экзамен-то?

– Очень важный, – зачем-то соврал я, – можно сказать, судьбоносный.

– А если не улетишь – хана?

– Хана, – уныло подтвердил я, хотя внутренне осознавал, что никакая не хана, а наоборот, что не надо бы мне лететь.

Но что делать? Остаться? С липовым паспортом, который только эта уставшая девушка и могла принять без подозрений? Со странными, неестественными деньгами в кармане? С печатью... Кстати, где это моя печать? А вот она! В пиджаке, лежит, как лежала... Авиационный завод – надо ведь придумать такое! Что я знаю про авиацию? Я и на самолетах-то никогда не летал! Тут меня поймают и посадят... Я и сам бы сдался с удовольствием, раз шпион, но беда в том, что я ничего не помню: следствие подумает, что я темню, скрываю нанимателей...

А потом – куда я лечу?

– Пошли со мной! – решила за меня девушка. – У нас тут хорошая компания, отдохнешь, а на рейс я тебя постараюсь посадить... Тут одна бронь за пять минут до вылета почти всегда снимается – так что будь готов...

И мы пошли с ней во внутренние служебные помещения – полутемным коридором с тусклыми лампочками, мимо дверей, где указаны на красных табличках имена ответственных за противопожарную безопасность...

За одной такой дверью пряталось застолье – видимо, аэропортовских с приглашенными. Стол ломился – шампанское, салаты, заливное, гусь, торт... Меня, смущенного таким приемом, усадили куда-то в середину компании, гомонившей, ликовавшей, и представили, как «вашего брата – аспиранта».

– Садись, братуха! – похлопал меня по спине бородач в свитере с высоким отворотом. Будто сто лет я их знал – а они меня.

– Лёня!

– Саня!

– Миха!

– Катя!

– Марина!

Я тоже представился. Мысли совсем рассыпались в труху, я не знал, что и думать, но понимал, что за столом нужно вести себя непринужденно и раскованно – так здесь принято.

Из контекста (опять этот проклятый контекст) бурного обсуждения я понял, что здесь обсуждают 2000-й год. Каким он будет, что принесет каждому из здесь сидящих и человечеству в целом.    

– Мечтаю дожить, посмотреть на тамошнюю технику! – горячился бородатый Миха. – Вы себе не представляете! Никакого бензина, сплошь техника на водородном топливе! Неисчерпаемые запасы – а в качестве отходов – чистейшая вода! Машины у всех тогда будут – если не перейдем на водород – задохнемся к едрене фене...

– На Луне, наверное, уже городок построят! – мечтал вдумчивый Лёня. – Давай, Катя, за это дерябнем шампанского!

– Больно мне нужен город на Луне! – фыркнула Марина. – Мне куда важнее, чтобы квартиры раздавали по заявлению – подал заявление в ЗАГС – и тебе вместе с кольцами – ключи от квартиры... Как думаешь, успеют?

– Квартиры-то успеют! – захохотал Саня. – Только ты что, 20 лет собираешься ждать? И с кем тогда в ЗАГС пойдёшь?!

– Дурак! Я же не для себя спрашиваю, а для будущих людей!

Миха поправил очки в роговой старомодной оправе.

– Мне как ученому интереснее вот что: по всей вероятности, к 2000-му году исчезнет само по себе понятие тунеядства. Механизация труда, автоматизация черновой работы изменит облик трудящегося человека, сделает труд творчеством, необременительным и приятным. По сути, как у Стругацких, досуг и труд сольются в одно целое, и уклоняться от работы будет означать уклоняться от собственного удовольствия...

– Конец дефицита будет концом спекуляции! – уверенно объявил Лёня.

– Да ну? – недоверчиво посмотрела на него Марина.

– Да, да! Поймите, мы пережили страшную войну, понастроили промышленности! Теперь за двадцать лет мы сумеем наполнить потребительский рынок всем, что душе угодно, и спекулянтам просто негде будет нос просунуть! А это не просто конец фарцы, это изменение самого рода человеческого – изменение к лучшему!

– А я мечтаю в 2000-м году съездить по Золотому кольцу... – сказала Катя. – Я же старуха уже буду, чего не кататься на пенсию?! Представляете, мальчишки, каким оно станет? Все отреставрируют, построят отели, парки, всякие аттракционы рядом...

– Ты как покатишься – песок-то из тебя и посыплется? – хихикал вредный Саня.

– А я думаю, – встрял в беседу Миха, – свяжемся ли мы к тому времени с инопланетянами? Может быть, к нашей пенсии как раз подгадают трансляции с других планет начать?

– Если они есть! – важно поправил Лёня. – Вопрос ведь спорный... Может быть, мы – уникальное явление во вселенной? Тут ребята на ЭВМ подсчитали, что вероятность зарождения белковой жизни даже в благоприятных условиях – меньше, чем число атомов в Галактике... Представляете, какой уникальный шанс воплотила Земля!

– Ты технарь! – обиделся Саня. – Подумаешь, ЭВМ рассчитала! Твоя машина рассчитает только то, что ей на перфокарту заложат, а ума у неё не больше, чем у тумбочки! Может быть, все не так уж плохо?

– Плохо или хорошо, – спорил Лёня, – а все-таки твоих инопланетян будут искать такие технари, как я! К 2000-му году у всех уже все будет – ну, бытовое это дерьмо всякое, – и потому на науку будут тратить несравнимо больше, чем сейчас... Это значит – вымеряем все небо по линеечке, будь спок! Но говорю тебе – можем и не найти, уж не обессудь! Что нам, создавать их что ли для вас с Михой?

– Ребята! – вдруг испуганно сказала Катя. – А вдруг война?!

– Нет! – уверенно отмахнулся Миха. – Мы с американцами договоримся, потому что мы – две великие научные цивилизации! А китайцев, если надо будет, – вместе долбанем! Да и как в 2000-м году человек сможет даже помыслить о войне, когда будет столько интересного? Война, Катя, это ведь следствие темноты и дикости, наследие варварства. Мужчины занимались войной, когда нечем было другим себя занять!

– Ты что об этом думаешь? – вдруг в лоб спросил меня Саня, решив, видимо, что столь долгое молчание гостя неприлично.

– Хм! – первое, что выдал я. Но надо было играть роль до конца, и я рассказал им про шутливый рисунок Тимура, который тот сделал на обоях в нашей прежней гостинице: – Представляете – летит самолет и из бомболюков вываливаются атомные и нейтронные бомбы, помеченные соответствующими значками. А внизу нарисованы человечки – демонстрация – они несут лозунги: «Нет!», «Не хотим!», «Не надо!».

Я сам не знал, к чему все это плету. Но Саня лучше меня понял смысл притчи моего друга.

– То есть, ты хочешь сказать – человек предполагает, а бог располагает? Мы можем рассуждать, митинговать, требовать, а судьба все решит по-своему? По-моему, это упаднический фатализм, которому нет места в 2000-м году... Хотя, конечно, я могу ошибаться...

– Понимаешь, друг! – приобнял меня за плечи сосед Миха. – Страх перед судьбой был свойственен обществу нехваток и дефицитов. А сейчас техника так быстро развивается, что о нехватках скоро будут читать только в учебниках истории. Раз так – то и люди станут добрее, обязательно станут! Ведь если нечего делить – зачем тогда вражда? И мы, и американцы идем к одному и тому же обществу изобилия, понимаешь? Вначале нужно воплотить вековую мечту человечества о щедрой и ласковой Земле, матери, а не мачехе! А потом – будущее определится само, и поверь – плохим оно не может быть...

Я мычал, соглашаясь. Я набил рот салатом «Оливье» и не мог отвечать членораздельно – да и нечего было отвечать.

Тут снова пришла девушка из кассы, и сказала мне, что бронь, которую она ожидала, снята, и я, подкрепившись, могу лететь, только надо торопиться, потому что турбины уже разогреваются...

Я наскоро попрощался с новообретенными друзьями, и побежал на посадку, на ходу застегивая дубленку и утирая рот.

Вскоре лайнер взлетел, унося меня навстречу неведомым надобностям и непонятным экзаменам.

 

***

Дул северный ветер, приходящий вдоль Урала с самого Ледовитого океана, мела остервенелая поземка. Людей не видно – все забились по углам, праздничные гирлянды и иллюминации раскачивались в такт ураганным порывам.

Над родным и до боли знакомым зданием аэропорта «Уфа-Өфө» горела электронная надпись на жидкокристаллических табло: «С новым, 2021-м годом!».

Но Тимура со мной уже не было – он улетел в Ереван. И я вряд ли найду в здешних подсобках Миху, Лёню, Саню, Катю, Марину. Я все понял – и наконец, возвратился в свой Контекст.

Я прилетел в Родной Город.

Плача от невыносимой тоски, я побежал назад, к лайнеру, визг турбин которого ещё слышался на летном поле, – но трап уже убрали. Я стоял в вихрях ледяной поземки, и мои слезы застывали на щеках колкими стеклышками…

 

СОННАЯ ПЕТЛЯ

 

Я живу в XXI веке, и мне чужда эта тема, я никогда не интересовался этой эпохой, и мне трудно понять, почему мне снова и снова снятся эти целинные будни, на которые разве что отец мой успевал по времени. Но уж никак не моё поколение…

Но стоит уснуть – и вновь меня внутри сна «будит» скрипучий старушечий голос:

– Вставай, милок! Хватит дрыхнуть! Хватятся тебя – трудодень не закроють... – будит меня старуха кержацких кровей. Я поднимаю голову с ситцевой подушки «в цветочек», и думаю, что, наконец, проснулся. Вокруг – грубая, потемневшая от времени изба, часы-ходики на стене, коврик с лебедями, фронтовые фотокарточки в простых рамочках...

Я, самое главное, всё прекрасно помню. Да, я здесь. Я и хотел быть здесь. Поехал в горы. Вчера заночевал у этой кержачки, мыкающей старческую вдовью долю, а она так обрадовалась гостю, что напоила меня самогончиком «на кедраче». Вот в голову-то и ударило – я же был в институте членом комсомольского агитационного кружка «За трезвость!». Надо меньше пить! А то от кошмаров этих сердце накроется или от пьянки печень лопнет...

Нечего к их нравам привыкать. Кержаки – они ведь отсталые. Тем более дикие горы вокруг...

«Лучше гор могут быть только горы»... Целинные горы – я здесь по комсомольской путёвке, в пору героического освоения целины, когда страна взялась и за горы, примыкавшие к непаханой казахстанской степи.

Я быстро собираю своё шмотьё и отправляюсь в дорогу. Старуха крестит меня украдкой в спину и причитает насчёт начальства и трудодней, а я ухожу всё дальше – последний, самый глухой перегон моей жизненной трассы...

...Я ожидал увидеть здесь кого угодно: уголовников, «бичей», недобитое басмачество, неразоблачённых вредителей из бывшего «абвера» или американских шпионов, торопливо зарывающих парашюты. Но я никак не ожидал, что увижу тут... неандертальца.

А между тем я его увидел. В самый неподходящий момент, когда отошел с серпантинной дороге в кусты, по малой нужде, бросив у обочины рюкзак вместе со своей гладкостволкой...

Теперь неандерталец – голый, косматый, страшный – рылся в моих вещах, по-звериному разбрасывая и обнюхивая разбросанное.

Когда я вышел из кустов, застегивая широкий кавказский наборный ремень, обезьяночеловек поднял на меня неровную, бугристую косматую морду и долго, зловеще маленькими, глубоко посаженными кабаньими глазками изучал меня.

У меня не было с собой никакого оружия. Я мигом взмок от этого зловещего взгляда, но понимал: бежать сейчас – всё равно что застрелиться. Поэтому я стоял, стараясь волей своего взгляда перебороть обезьянью ярость, и не шевелился.

Говорят, гориллам нельзя смотреть в глаза – от этого они приходят в пущее бешенство. Но я сразу понял, что передо мной не горилла. Здесь гориллы не водятся, и зоопарки в эти целинные края ещё не заезжали.

Неандерталец отбросил мой распотрошённый рюкзак, поднялся на кривые низкие задние лапы и ударил могучим кулаком в грудь. Зарычал, ощеривая совершенно хищные жёлтые клыки. Мы были с ним вдвоём в целом мире – посланцы разных миров и разных эпох, в горах и тайге, где прежде, наверное, и не ступала нога человека...

Говорят, на медведя надо заорать – тогда он испугается и убежит. Но ведь это и не медведь... Да и голоса – чтобы орать – у меня не осталось, всё пересохло, как в пустынном колодце.

Я сунул руку в карман, где лежал трофейный дедовский портсигар. Время было тревожное, послевоенное, по рукам ходило целое море неучтённых «стволов», и люди всегда с уважением относились к этому жесту: рука в кармане потёртых «галифэ»...

Видимо, и этот обезьяночеловек что-то слышал об огнестрельном оружии, потому что отступил от меня на шаг... Я щёлкнул в кармане портсигаром, как будто бы курок взвёл. Неандерталец отступил ещё на шаг – потом отвернулся и затрусил куда-то в лес – только шорох орешника по округе и пошёл...

Я осмотрел свои вещи. Гладкостволка, заряженная и в лучшие-то времена утиной дробухой, теперь совсем ни на что не годилась: обезьянин согнул её так, словно стремился узлом завязать, да силёнок малость не хватило.

Из другого барахла мало что осталось пригодным после столь сурового «таможенного контроля» хозяина тайги.

Я решил больше судьбы не испытывать и поспешил в правление овцеводческого колхоза со своим направлением. Вскоре меня подобрала попутная «полуторка» и шофер заметно побледнел при моём сбивчивом рассказе о дорожном происшествии.

– Это йети! – процедил он, сплевывая в окно зловонную самосадскую цигарку и поправляя широкую замасленную кепку. – Местные так зовут... Лесной человек, даже снега не боится, ни хрена...

Председатель колхоза Егор Ильич Круглик (о чём свидетельствовала бумажная табличка на дощаной двери правления) принял меня невесело. Я рассказал, что остался без ружья, а в здешних краях это чревато...

– Вот гад! – ругался Егор Ильич. Он был невысокий, лысоватый, с пузцом, обтянутым рубашкой-распашонкой с вышитыми по ней «петухами». – Ты извини, товарищ учитель, что неласково встречаем, сам повидал нашу обстановку... Он ведь у нас прямо возле школы двух девчонок украл, семиклассниц, мы уже в райцентр послали за воинской командой...

– Он что, людоед?! – похолодел я.

– А кто его знает? Его тут все боятся, а никто ничего про него не знает...

– Слушайте, Егор Ильич, до райцентра чуть не сутки пути... Если девочек можно спасти, то мы должны сделать это сами... У вас есть оружие?

– Двустволка!

– Я про настоящее оружие спрашиваю, а не про охотничьи пукалки... Многозарядное, нарезное... В правлении обязательно должно храниться...

– Дык... хранится... вот, в сейфе, как положено... А как иначе...

– Доставайте!

Круглик открыл старый сейф со скрипом – в нём хранились только початая бутылка водки и пыльный стакан. Достал резную деревянную плоскую коробку – «зеки» в таких, ручной работы, ларях хранят «нарды», выставил на стол.

– От оно...

Я откинул два миниатюрных крючка (и правда, как шахматная коробка!), поднял покоробившуюся от старости и сухости крышку. Внутри под промасленной ветошью лежал в мягком гнезде буквально захлёбывающийся в тёмном низкосортном масле револьвер, и двумя грядками торчали патроны к нему.

То, что патроны были – очень хорошо. Если бы их не было – думаю, к такому револьверу их было бы не подобрать ни в райцентре, ни даже в области.

– Егор Ильич! – смутился я. – Скоро спутник в космос полетит, а у вас тут что?! «Смит и вессон», что ли?

– Почему? – обиделся Круглик. – Никакого ни виссона, ни крепдышина... Тульский револьвер, надежный... Я, правда, сам не пробовал, но предшественник рассказывал...

– Слушайте, да его за древностью даже в музей революции не примут! С такими тявками наши прадеды Шипку обороняли и Плевну штурмовали...

– Вовсе нет! – покачал Круглик головой, и продемонстрировал неожиданную для целинных гор эрудицию: – Вот, товарищ учитель, клеймо: 1895 год. Уже не только Шипку, но и Геок-тепе взяли...

Я, сколько мог, оттёр скатертью револьвер, пачкая руки, разобрал его. Пистолет был простейшего устройства, даром, что здоровый, как «маузер», но малокалиберный. Подумав, как прискорбно будет, если его разорвет у меня в руке, я тяжело вздохнул и стал заряжать барабан.

– Чего вы стоите, Егор Ильич?! Берите свою двустволку, снаряжайте припас...

– А кто пойдет?

– Вам виднее...

– С нами на йети из местных никто не пойдет... Боятся... суеверные все... даже которые комсомольцы... Хороших комсомольцев в степь отправили, а нам сюда – чё туда не влезло...

– Всё равно искать их некогда! Пойдем вдвоём, на одну обезьяну это более чем... – я пощёлкал в воздухе пальцами, подбирая сравнение. – В конце концов, речь идет о детях... Собака след возьмёт?

– Боятся его собаки...

– Егор Ильич, у вас тут явно культ личности недоразоблачили! К тому же обезьяний... Что же у вас всё боятся да боятся... Ладно, некогда рассусоливать, берите свой «газик» и поедем к месту нашей последней встречи с этой нечистью...

– В лес, что ли? – голос председателя заметно дрогнул.

– Да. Он – свинья, ходит – сучья ломает, шерсть на кустах оставляет, да и вонючий он... Найдем, Бог даст...

– У-хх... Найти-то найдем...

– Вы коммунист, Егор Ильич?

– Да ладно, понятно всё! Ружьё заряжено, выезжаем...

 Мы понеслись в раздолбанном, грохочущем на ухабах всей стальной плотью своей «газике» навстречу своей судьбе. Бросили машину там, где уже проехать не представлялось возможности, и пошли по следу «йети». Видимо, он шёл навстречу или блуждал кругами – мы наткнулись на него почти сразу.

Чудовище лакомилось с малинного куста. Заметив нас, зарычало и угрожающе бросилось вперед, помогая передними лапами задним. Я выставил древний револьвер перед собой, оттянув руку на всю длину и отвернув голову, инстинктивно защищаясь от возможного взрыва, – и нажал на курок.

– Пук!

Жалкий щелчок был единственным следствием моих действий. Баёк пробил капсюль патрона, но от долгого хранения порох, видимо, выдохся. Я снова попытался выстрелить – и снова осечка...

Йети настиг меня – но возиться не стал: сзади поднимал две маслины чёрных дул председатель Круглик. Мощным ударом отшвырнув меня на хвою метров за пять, неандерталец прянул на Егора Кузьмича.

Со страху – или наоборот – из особой доблести – толстяк спустил оба курка одновременно. Йети получил по полной программе – его тушу развернуло в воздухе и вышвырнуло на каменистый склон, по которому он стремительно сползал вниз, к берегам горного ручейка.

Преодолевая слащавый привкус крови во рту, головокружение и слабость в ногах, я поднялся с пряной хвои и пошел, шатаясь, как с похмелья, к своему компаньону.

А его дела были тоже не блестящи: разряженную двустволку он выронил из рук, сел на землю, крепко прижимая рукой сердце: прихватило. Бывает. Возраст...

– Егор Ильич! Вы как? Таблетки с собой...

– С собой... В ягдаше... Достань, браток...

Еле-еле я отпоил его валидолом.

– Что же ты не стрелял?! – рассердился Круглик, почувствовав себя лучше. – Я ему, как порядочному, ещё и револьвер отдал...

– Сами стреляйте из своего револьвера! – хмыкнул я, передавая старику «грозное оружие». – Тут не патроны, а говно в гильзах... Вы бы ещё аркебузу в красном уголке держали...

– А-а... Вишь ведь как быват... Ну, не сердись, парень, я тебе в отцы гожусь... Подбил я его?

– Не без этого, товарищ Круглик. Там, на осыпи валяется, обезьяна драная...

– Пошли смотреть?

– Вы сначала ружьишко перезарядите... На всякий такой пожарный...

Пока Егор Кузьмич возился с шомполом, пыжами и дробью, я сделал несколько шагов к осыпи, придерживая в руке бестолковый, но пригодный хотя бы для удара по мордасам «револьвер правления».

Мне послышался детский плач в кустах. Точно! Плачут две девочки! Сместившись вбок на два шага, я их даже увидел – две спины, перекрещенные белыми лямками школьного фартучка, плачут и обнимаются...

– Егор Кузьмич! – позвал я.

– Слышу, слышу...

– Осторожнее!

Но Круглик, добрая душа, и думать забыл об осторожности. Он проорал «Катя, Варя!», словно клич боевой, и бросился обнимать девчат.

– Нашлись, милые мои! Не сожрал вас йети! Ну всё, всё, не плачьте, самое страшное позади... Мы сейчас повезем вас в колхоз, а там...

Но девочки не были девочками. Это был – как позже мне приходилось читать – «оптический обман зрения». То, что казалось мне и Круглику обнявшимися девичьими фигурками, было тушей проклятого раненого обезьяночеловека, умевшего, словно леший, напустить туману и щебетать, как попугай, на разные тоны и голоса...

Егор Кузьмич понял это слишком поздно. Йети, возникший из зыбкого морока плачущих школьниц, схватил его лапой за грудную клетку – прямо сквозь кожу – и резким рывком вырвал её из тела. Круглик и охнуть не успел, как был уже расчленен, а йети вырвал из его холодеющих рук ружьё и с чисто человеческой ненавистью стал ломать его об землю, гнуть и топтать. По крайней мере – подумал я, – боль-то он чувствует...

Я стоял ни жив ни мёртв – в нескольких шагах от безобразной сцены и только тискал в потной ладони деревянную, рубчатую, всю в насечках рукоять большого мёртвого револьвера.

Покончив с ружьём, отшвырнув могучим порывом тело покойного председателя, йети снова посмотрел на меня. У него был гипнотический взгляд. Если это другая ветвь человеческой эволюции – думал я (в 50-е годы все были помешаны на теории эволюции!), – то она, видимо, развивалась не через развитие механики и техники, как мы, а через развитие гипнотических и внушающих способностей. Действительно, зверя можно убить стрелой, дротиком, заманить в яму на кол – как мои пращуры, а можно и простым взглядом заворожить, заставить стоять на месте (как удав кролика), и потом жрать живьём, даже убить не удосужившись...

И если в древности, где-то на неандертальской стадии, человечество пошло «двумя рукавами», то и встреча вроде нашей становится исторической неизбежностью и даже «войной миров».

Йети смотрел на меня и тихонько рычал. Вся его морда и грудь были в крови – то ли от ран, то ли от живодёрства, разобрать я не мог. Зелёные огоньки безумных зрачков не мигали – и словно в детском калейдоскопе, передо мной сбивчиво мелькали смутные картинки: какой-то мужик в кепке, с лукошком грибов... Покойный Круглик... Баба с коромыслом... Сохатый с ветвистыми рогами... Медведь... Кабан...

Передо мной был гипнотический, психический хамелеон, пытавшийся затаиться на местности и принять какую-то безопасную для себя видимость. Но я слишком хорошо запомнил его место, и сбрасывал морок раз за разом усилием воли и самовнушением. Интересно отметить, что йети это чувствовал...

Я не понимал, зачем он дурачиться, вместо того, чтобы просто растерзать меня: силы-то были явно не в мою пользу. Но потом догадался, что йети очень не нравится одна чёрная дырочка, пляшущая между ним и мной. Именно чёрной дырочкой выглядит направленное на кого-то стволовое отверстие огнестрельного оружия...

Я снова нажал на спусковой крючок. Снова металлический лязг старого бойка – и прокрутка тульского, ручной выточки, барабана – опять незадача.

Хоть это и были пятидесятые годы, хоть я и был комсомольцем-целинником, хоть я и пытался всё объяснять «эволюцией» – на этом этапе я стал молиться давно забытому Богу. Мы все слишком отчетливо понимаем существование Бога в минуты, когда силы наши уже исчерпаны, а какие-то возможности и вероятности ещё остаются. Человек молится тем искреннее, чем отчётливее понимает, что свои силы не безграничны...

Можете считать это совпадением, но молитва мне помогла. Следующий выстрел (четвёртый из семи возможных) револьвер совершил вроде бы нехотя, через силу, как старый-старый специалист, давно на пенсии, которого заставили слезать с печи и вспоминать навыки «по диплому».

Пуля ударила йети, наверное, в полсилы – большего от слежавшегося пороха и требовать невозможно, но ему этого хватило. Планы атаковать он оставил, и, подобно всем животным, легко переходящим от агрессии к бегству, предпочёл спрыгнуть с осыпи в орешники и унестись вниз, к ручью, промывать и зализывать раны.

Его низкий, утробный, обиженный на жгучую осу боли вой стлался над гористой тайгой бредовым наваждением.

Я всё же отделял себя от животных – по крайней мере, тогда. Перейти от атаки к бегству по мере целесообразности, без всяких угрызений совести и ущемлённого гонора я не мог. Я ведь «царь зверей»! Распаляемый фанаберией, я побежал вслед за йети (откуда только прыть взялась!), вопя и улюлюкая не столько для него, сколько для самого себя: мне хотелось казаться больше и страшнее, чем я был на самом деле...

Путь йети я легко определял по тёмно-вишнёвым, неестественным на вид каплям его крови. Возле каменного грота, заросшего космами моха и завешенного корнями верхних кустарников, я настиг йети...

...Правда, не совсем йети. Передо мной стоял молодой солдатик в порыжелой на солнце советской гимнастерке, с малиновыми погонами «СА». Пилотка на голове, голубой честный взгляд, открытое лицо... Я не мог застрелить его вот так, запросто, ничего не сказав и не перепроверив. Я видел, что капли венозно-густой кровищи подходили прямо к кирзовым сапогам солдатика, я помнил, что йети уже побывал сегодня девочками, председателем и местной фауной, но всё-таки, всё-таки...

– Товарищ! – предупредил меня солдатик нормальным человеческим голосом. – Стой на месте! Вдруг ты хамелеон?!

Я остановился, утирая отовсюду струящийся пот, но револьвер держал наготове.

– Ты кто такой? – спросил я, напуская начальственность в голос.

– Я? Из райцентра взвод прислали... На прочёсывание леса...

– Знаю про такое дело... – говорил я с предательским астматическим хрипом. Грудь гуляла на «развал-схождение», дрожь в руках и ногах никак не унималась.

– Сам откуда?

– Из Уфы...

Точно йети! – подумал я про солдатика. Наверное, мысли мои читает! Я сам уфимский, и он маскируется под уфимского: в земляка, мол, палить труднее будет…

– Как фамилия?!

И тут он называет мою собственную фамилию! Какова наглость «мага и волшебника» из дикого леса – взять и назваться мной!

Я всё понял. И всё-таки – очень уж хорошее было у солдатика лицо, чтобы стрелять в него. Я придумал очень суровую проверку, но постарайтесь меня понять и не осуждать за жестокость...

– Парень, домой, в Уфу, в отпуск хочешь?

– Естественно, не откажусь...

– Тогда подними левую руку вверх!

– Левую – завсегда! Правой я тебя на мушке держу, товарищ, а левую – изволь-пожалуй...

Он поднял ладонь, и я выстрелил в неё, как в мишень. Я уже знал, что в момент острой боли йети не может удержать фальшивое обличье и показывается в своей подлинной шкуре...

Я был почти уверен, что красивый солдатик сейчас обернётся монстром тайги. Но солдатик очень по-человечески загнулся, застонал, прижимая к животу пораненную руку. А вот за его спиной, в темноте грота, возникла искомая образина, как зловещий мираж, – клыкастая, когтистая, широкогрудая. Я не сомневался, что йети сейчас растерзает солдатика, как незадолго до сего порвал Круглика. Но йети был без глаза...

...Да, без своего поганого маленького глаза, вместо которого красовалось на волосистой морде кровавое месиво. Йети зашатался, как нетрезвый, покачнулся, пару раз взмахнул лапами – и повалился в хрустальные струи ручья. Вода обтекала его уже мёртвую тушу, и уносила вдаль кровяные ниточки его подтёков...

Йети прятался в гроте – может, там было и его логово. Перед моим выстрелом – вот ведь совпадение – он решил напасть на солдата со спины. Моя усталая пуля 1895 года выпуска (может быть, чуть-чуть позже) прошила тонкую мальчишескую ладонь солдатика и по новому невероятному совпадению ударила прямо в глаз лесному чудищу. Это было для меня Доказательством Бытия Божия. Если бы малокалиберный и выдохшийся в коробке патрон попал бы в лоб или в скулу Йети, он бы его только разозлил. Войти внутрь ненавистного покатого черепа неандертальца пуля могла только при одном условии: если не встретиться с костью. То есть через два глаза, и может быть, через два уха. Вероятность такого попадания в существо, которое я даже не видел, равнозначна попаданию в бешено скачущую белку слепым стрелком на расстоянии не менее 100 метров.

С тех пор я больше не верю в случайности. Я не выходил из комсомола, и не сжигал прилюдно членского билета (это войдет в моду много позже), но как-то сразу отошёл от всех комсомольских дел... Может быть, и зря – неплохая в целом была организация.

С нас взяли подписку о неразглашении государственной тайны. И только тут я вспомнил, что мой отец имел шрам на руке, и на все мои детски вопросы отвечал: «понимаешь, сынок, я давал подписку никому про этот случай не рассказывать»...

Я постепенно просыпаюсь... Морок спадает, но неохотно... Да, ведь я мальчишка 70-х... Что и каким образом я мог делать в целинных горах 50-х годов, до своего рождения? Но если всё это сон и выдумка, если этого никогда не было – то откуда на ладони отца оказался тот «подписной» рваный шрам?!

 

РЫБАЦКОЕ СЧАСТЬЕ

 

Ну какая рыба может быть в озере Солдатском, которое расположено в самом центре миллионной Уфы с её шумами, выхлопами и индустриальными пейзажами?! Понятно, что никакой! Мальчишки с самодельными удочками шутки ради таскают отсюда рыбёшку, больше похожую на малька, но ведь то мальчишки, им забава нужна. А серьёзному рыболову делать на Солдатском совершенно нечего...

Парк обнимает озеро со всех сторон неровным зелёным кольцом. В парке отдыхающих больше, чем мотыля в рыбацкой банке, и шум от них и, опять-таки, мусор. В озеро летит несусветная дрянь – что там только не упокоилось на его дне – скажут разве археологи будущего...

Прежде в Солдатском водились и карасики, и плотичка, и пескарики – всё отраднее глазу. Но с тех пор, как с Дальнего Востока попал в эту воду прожорливый и противный ротан, сорняк рыбацкой «грядки», вся прочая мелюзга исчезла, как вперёд воды испарилась...

И всё-таки если рыбацкое счастье не изменит – можно даже тут выудить кое-что. Мой знакомый Рустэм показал мне фотографию, на которой он стоит в этом парке с рыболовной снастью и щукой. Щука – свежевыловленная! – почти с локоть длиной.

Я сперва не поверил – думал, розыгрыш. Купил, думаю, щуку в магазине живой рыбы, да и щёлкнулся на фотку...

Но среди мальчишек на Солдатском до сих пор ходят рассказы свидетелей о «мужике, который отсюда приличную щуку выдернул». Неужели такое возможно?!

– Понимаешь… – развеял Рустэм мои сомнения. – Солдатское – озеро замкнутое, сюда промышленные стоки, химия всякая – не попадают. А всякий мусор на дне – банки там, бутылки, коробки – рыбе только на благо: она не любит пустынного дна. Шумновато, конечно, для ихтио-рая, да что делать, нет в мире совершенства... Так и выросла тут щука до локтя – под аккомпанемент катамаранов и весел развлекающейся публики...

Да – понял я – рыбацкое счастье, оно такое: иной и в море рыбу потеряет, а другой и в бочке найдет...

 

Комментарии

Комментарий #27653 13.03.2021 в 16:37

Замечательные рассказы! Во всём чувствуется не только рука мастера, но и особый Леонидовский стиль, добрая ирония, его умение обыграть многозначность наших русских слов и оборотов. Читая "Контекст", я вдруг вспомнил себя именно в 80-х. А ведь мы -тогдашняя молодёжь, примерно так и думали и были почти уверены, что всё так и будет. В действительности же вышло по-другому, и где-то даже горько, так что слёзы на глаза наворачиваются не только у героя этого рассказа, но, я думаю, и у многих читателей, кто родом из Советского Союза. Юрий Манаков

Комментарий #27634 12.03.2021 в 11:43

Рассказ "МОЛЧАНИЕ РЫБ" - шедевр!
Солженицынское "Двести лет вместе" - отдыхает на его фоне!
Александр, у вас объёмное метафорическое мышление, крайне редкое в прозе. Оно более свойственно поэтическому.