ПРОЗА / Павел КРЕНЁВ. ДЯДЯ ВАСЯ. Рассказ
Павел КРЕНЁВ

Павел КРЕНЁВ. ДЯДЯ ВАСЯ. Рассказ

16.06.2021
394
0

 

Павел КРЕНЁВ

ДЯДЯ ВАСЯ

Рассказ

 

Палатки мы с собой не взяли, и если бы ни предусмотрительность Виктора, захватившего в последний момент легкий брезентовый тент, мокнуть бы ноченьку напролет под небесной водичкой. Так всегда, бывает: неделю на небе, кроме солнышка, ни одного пят­на, а как на охоту – то дождь, то снег, то ветрище. А ты одет как на пляже. Я едва успел разжечь костер, а Виктор уже охапку дров несет. И сухие, аж звенят. Где он их достал?

Честно говоря, завидую я своему другу. Ладный он какой-то и спокойный, если что сделает, можно не про­верять: надежно. Вот как сейчас дрова на ночь загото­вил – быстро, много и как порох. А стреляет как! Се­годня так красиво четырех вальдшнепов срезал, что двое молодых охотников с пятизарядками, которые стояли на другом конце поляны, аж палить своими очередями перестали. Все бегали к Виктору и клянчили:

– Слушай, шеф, добудь парочку! А то друзья засмеют, а жены на охоту больше не пустят.

Виктор не жадный, я знаю, но терпеть не может пятизарядок: говорит, неспортивно. Поэтому, чтобы отста­ли от него начинающие, картинно снимает с огромной высоты очередного вальдшнепа и, пока тот падает, вор­чит им:

– Хватайте и дуйте на свой угол. Хватит женам и одного.

Старенькая вертикалка-тозовка Виктора висит теперь на суку рядом с моей видавшей виды тулкой, и дым костра сушит капельки дождя, падающие на их стволы. Так висят наши ружья на охотах вот уже восемь лет, с тех пор как мы встретились с Виктором на работе и подружились. Нам нравится быть вдвоем, понимать друг друга с полуслова, нравится сидеть и сквозь треск пылающих дров слушать, как стучит дождь по веткам полуголых еще весенних деревьев.

Мы сидим у огня, разогреваем консервы, пьем чай.

Потом я прислоняюсь к стволу ели, под которой мы си­дим, и блаженствую. Виктор ворошит головни, печет картошку в золе, и я опять замечаю большой рваный шрам на тыльной стороне его ладони.

– Витя, – спрашиваю я его, – с каких пор у тебя эта болячка?

– С давних, – отвечает он мрачно, бросает мне кар­тошку и... молчит.

– Интригуешь, дружище, – подначиваю я. – Давно уже интересуюсь про себя: откуда да откуда, а ты ини­циативы не проявляешь.

Виктор как-то ежится, куксит широченные свои пле­чи, вперив взгляд в черный обожженный клубень, старательно его чистит и опять молчит. Я вижу, что неволь­но затронул что-то больное, мне неловко, и я уже хочу что-нибудь сказать, чтобы смягчить свою настырность, но Виктор вдруг начинает рассказывать...

Потом, когда мы устраиваемся под елью на рюкзаках и прижимаемся для тепла друг к другу, я не могу ус­нуть, все ворочаюсь и кряхчу.

 У меня стоит перед глазами рассказанное Виктором.

 

* * *

...Та голодная, безотцовская послевоенная пора была форменным раздольем для деревенских мальчишек. Ле­том матери с утра до ночи маялись в поле, и они, родив­шиеся в предгрозовую пору, босоногие, в рваных запы­ленных рубахах, жили своей галдящей вольницей, предо­ставленные самим себе.

Псковская деревня, где родился Витька Большаков, стояла на перепутье военных дорог, и поэтому в сорок первом и в сорок четвертом в округе гремели бои, леса и поля были изрезаны траншеями, воронками и окопами. А еще окрестная земля была крайне замусорена колю­чей проволокой, неразорвавшимися гранатами, минами, брошенными винтовками – неизбежными отходами про­шедших здесь сражений. После боев проходили здесь са­перы – усталые санитары ратных полей. Да разве весь тот мусор им было собрать! Мальчишки – вот кто лучше всего справлялся с этой задачей. Сколько их изранено было и покалечено в то проклятое время, сколько погиб­ло. Матери пробовали запирать сыновей дома, брали с собой на работу. Да разве удержишь! А потом опять где-нибудь за речкой раздавался взрыв гранаты, разор­вавшейся в чьих-то детских руках, и ребятишки кто бегом, кто ползком, оставляя красные следы на траве, сы­пали в разные стороны... А потом опять, как в войну после похоронки, воют по деревне бабы, и не было, каза­лось, конца тому плачу.

Витьке и его брату долго все сходило, хотя уже не один осколок просвистел мимо их растопыренных ушей. Мать после работы кричала: «Поранитесь, паразиты, убью! Намучилась я с вами!». Долго сходили им с рук ковырянья в старых траншеях, да однажды кончилось это плохо.

Соседский парнишка рассказал по страшному секрету, что видел прошлой осенью на Кривом болоте упав­ший самолет. Клюкву они там искали с матерью. Хотел один сходить и обшарить, да боится – вдруг там немец сидит. Пошли, говорит, посмотрим. Выбрали момент, по­шли. Санька, младший Витин брат, увязался за ними. Его гнать, а он ультиматум: тады мамке расскажу! При­шлось взять.

Самолет они действительно нашли. На краю болота, задрав хвост, торчал вполне уцелевший остов нашего И-16. Позади стояла сосна со сломанной верхушкой. Лет­чика не было. Наверное, с парашютом прыгнул, решили мальчишки. Они облазили весь самолет, сунули нос во все дыры и щели, но ничего интересного, кроме мно­жества крупнокалиберных патронов, не нашли. Сам пу­лемет никак было не вытянуть. Он вместе с двигателем прочно осел в болото. Тут же в лесочке разожгли ко­стер, высыпали в него кучу патронов, легли за деревья и стали ждать. Больше всего их интересовало, есть ли среди патронов «трассеры» – с трассирующими пулями. Ох и салют получился бы! Бах! Трах! Скачут головешки, летят искры, а «трассеров» множество. С визгом выска­кивают и кружатся в воздухе с огненными хвостиками. Потом стихло. Лежали, лежали… «Конец фильма», – ска­зал Витька и первым встал, робко вышел из-за дерева. Не стреляет. Тогда он подошел к костру и стал ковы­рять в нем палкой: действительно ли все патроны уже пульнули? Сосед и Санька тоже осмелели, подкрались (сосед спрятался за Витьку) и смотрели на огонь ши­роко раскрытыми от страха и восхищения глазами.

И тут выстрелило! И еще раз, и еще! Санька заорал и схватился за лицо руками. Витька тоже прикрыл гла­за, и его ударило в руку. Он столкнул Саньку и упал на него. Давно уже все стихло, а брат все кричал и кричал, и из-под пальцев у него текла кровь. У Саньки вы­било правый глаз. Свою рану Витька обмотал только до­ма, когда принес туда братишку.

Страшно сказать, но и после этого Витька, да и Сань­ка тоже, не бросили этого опасного, но любимого занятия. Едва затянулись их раны, как они вновь начали шастать по старым окопам и блиндажам. Опять взрывали, стреляли, снова летели вокруг осколки.

Раздолье ребятишек продолжалось, пока в деревне не появился дядя Вася, Василий Кошелев – один из со­всем немногих мужиков, вернувшихся с войны...

 

 * * *

 Дядя Вася открыл настоящую охоту за любителями трофеев. Если кого-то ловил на месте преступления, бил смертным боем, при этом назидал:

 – А-а-а, кричишь, змей! А башку бы оторвало – не так бы закричал! А-а-а! Мало тебе батьки убитого! Н-на те еще по жопени, н-на! Увижу снова, сам башку отор­ву. Н-на!

И как он все вызнавал, непонятно. Налетит как кор­шун вечером к кому-нибудь, мальчишку за шиворот сгре­бет:

– Вымай мины, змей!

А тому деваться некуда: все равно дядя Вася дозна­ется. Да мать еще за ухват:

– Домишко, ирод, взорвать хочешь!

И вынимает парнишка сокровенный склад свой от­куда-нибудь из-под печки. А там мины, лимонки, иногда и винтовка.

Крепко стала бояться дядю Васю деревенская шан­трапа, больше нечаянных взрывов в руках. Казалось, он караулит мальчишек повсюду. Кончилась их отчаянная вольница. Деревенские бабы очень зауважали дядю Ва­сю, хотя иногда и ругались с ним, что мальчишек больно лупит.

– Жалейте, дуры, жалейте, потом сами же меня добрым словом помянете! – кричал в ответ дядя Вася.

 

* * *      

Витька всегда с опаской встречался е Василием Кошелевым, но в общем относился к нему хорошо. Главным образом из-за того, что дядя Вася почему-то очень уж вежливо обращался с его матерью. Однажды вечером, когда они с Санькой лежали па печке и Санька вовсю уже сопел и всхрапывал, пришел дядя Вася и сел с ма­терью за стол. Витьке очень хотелось услышать, о чем они судачить будут, но у них пошли разговоры про «нонешний захудалый урожай» да про то, как зиму про­тянуть, а после сегодняшней косьбы ныла спина и руки, и голова как-то отяжелела, отяжелела...

В другой уже вечер, когда произошло то событие, он проснулся от громкого разговора. В избе пахло махороч­ным дымом и самогонкой, и на печке, под потолком, бы­ло жарко и душно. Мать сидела в торце стола, там, где всегда теперь сидит Витька (отцовское место), голова ее была опущена, руки вниз ладонями устало лежали на столе.

– Всю-то душу ты мне измотала, Нина, всю, – гово­рил дядя Вася. Голос его вздрагивал, слова вылетали как всхлипывания, как причитания. – Всего-то ты меня наизнанку вывернула. Всего! – При этом он кри­во, морщинисто сжимал щетинистое лицо и горько мотал головой.

– Ну уж и всего, – вяло отозвалась мать.

– Д-а-а, всего-о-о! – пьяно загундосил дядя Вася и забодал воздух, как будто хотел отбрыкнуть какую-то по­меху. – Ты что думаешь, я не помню, как мы с тобой гуляли, как цветы вместе нюхали? Все как у людей, все на мази уже было. А ты-то с Колькой спелась.

Дядя Вася скрипнул зубами, помолчал и хмуро добавил:

– И чево ты в нем нашла, Нина, чево? Кожа да кости, шкет, а не мужик. По сравнению со мной-то, а, Нина?

– Ты, Вася, не ходил бы к нам больше. А то люди чего-нибудь подумают, да и перед ребятами стыдно уж.

– Стыдно! – Дядя Вася пристукнул кулаком по сто­лу, отчего звякнули миски. – А мне не стыдно за тобой с сосунков бегать! Нюрку свою ненавижу. К тебе ехал с войны, к тебе, а не к ней! Понимаешь? У меня с ей, заразой, детей даже нету. Ненавижу-у-у!

– Ну а что я поделаю? – как-то опустошенно, уста­ло сказала мать. – Не люблю я тебя, Василий. А его люблю, хоть и покойник он теперь, наверно. Люб он мне, всю жизнь люб. Вот и все тут.

Дядя Вася вымученно и брезгливо поглядел на недо­питую бутылку с самогонкой, обхватил ее огромной во­лосатой пятерней. Потом медленными бульками напол­нил граненый стакан, вылил одним махом в рот, судо­рожно и брезгливо глотнул.

– Не любишь, значит. – Кошелев ссутулился, съе­жился, сунул меж коленей свои ладони. – Знаю, что не любишь. Всю жизнь знаю.

Помолчал и, набрав в грудь воздуха, как перед нырком, жестко добавил:

– Вот за это я и рассчитался с твоим Колькой.

– Ты чего это, Вася, говоришь такое, где ты это с ним рассчитался?

– Свела судьба. Вместе воевали в одной части, вместе и в плен попали.

– А чего же ты раньше-то молчал? – губы у мате­ри затряслись. – Ну и что же дальше-то?

Дядя Вася склонил голову набок, как-то выпрямился, подбоченился даже, зло схватил опять бутылку и прямо из горлышка плеснул в себя остатки.

– А то и было дальше, что хорохорился он там много. Все сидят и не рыпаются. Я, Васька Кошелев, – дядя Вася стукнул кулаком по груди и отбросил руку на­зад, – сижу как клоп в щели. Головы не поднять, расстрелы сплошные да крематории, с голодухи дохнем. А он самый хитрый как будто: бежать надо, бежать! Куда бежать, когда – Фран­ция? А он по ночам мне талдычит: «Сопротивление, мол, партизанить будем!». Вот, думаю, шкет, петушится. И тут первым быть хочет! Потом, гляжу, сбил он с пан­талыку еще двоих – чеха и болгара. Братья-славяне, мать их в коромысло. – Щетина на щеке Кошелева опять сморщилась, он хмык­нул: – Поотговаривал я их сначала, а потом думаю: нет, славяне, ни вам не бывать, ни мне. Ну и шепнул одно­му человечку. Тот уж сообразил что к чему. Тепленьки­ми их и взяли, пикнуть не успели.

Мать уронила голову на руки и начала тихо плакать.

– A-а как ты думала! – Дядя Вася раскурил новую цигарку. – Там, брат ты мой, или тебя, или ты. Волчий закон!

Мать подняла от стола красные, вытаращенные, ни­чего не видящие глаза и чего-то, наверное, хотела спро­сить, но только шевелила губами,

– Поинтересоваться, наверно, хошь, чего дальше бы­ло? А это, как обычно: поставили всех троих перед стро­ем, и всех, как говорится... тюкнули… Чтоб не повадно было остальным... А после известно куда – в печку. – Дядя Вася после глубокой затяжки по­перхнулся, протяжно и сипло закашлялся:

– Выходит, что не на чего тебе надеяться, Нина. И пепла не осталось… А я, как видишь, сижу перед тобой… Живой…

Он поднял голову и уставился в глаза Витькиной матери:

– Подумай, Нина, не поздно пока ничего, ребят твоих я приму…

Витька воспринимал происходящее как кошмарный, нелепый сон. Вот как погиб батя... Перед ним сидел его убийца... Дядя Вася еще что-то назидательно толковал плачущей матери, крутил цигаркой. Витька, как в мучи­тельном тяжелом сне, с болью в голове и во всем теле слез с печки, с трудом нашел ногой привычный ранее приступок. Дядя Вася смотрел на него молча. Витька, не глядя, нашарил у плиты полено, гортанно взвыл и побе­жал. Удар пришелся по табуретке, которую дядя Вася выставил перед собой. В следующее мгновение Витька, получив удар под дых, лежал на полу.

– Не тронь парня, ирод! – вскочила мать.

– Да не трону я, не трону! – Нижняя челюсть дяди Васи тряслась, как в лихорадке. – Ишь набросился, зме­еныш! Весь в Кольку, сучий потрох! – И, не оглядыва­ясь, качающейся, но уверенной походкой пошел к две­ри. Уже открыв ее, оглянулся: – Вот что, семейство, я того человечка сам убрал перед приходом американцев. Так что свидетелей нету. Не доказать вам. А ежели что, силенок у меня на вас хватит. – И, взглянув на мать, пьяно скривился: – «Не люблю-ю-у!». Ах ты... – и хлоп­нул дверью.

Мать упала на пол и затряслась в рыданиях. С пе­чи таращил свой глаз Санька и выл что было мочи.

 

* * *

Для Витьки не было вопроса – что теперь делать. Он сразу все решил бесповоротно. В Ольгиной роще у него был припрятан пулемет, настоящий, ручной, «дегтярев­ский», с набитым до отказа диском. Он лежал там в на­дежном месте, завернутый в промасленную тряпку, еще с прошлой осени. Пулемет работал что надо. Витька про­верял его на лягушках в болоте. После очереди из воды полетели фонтаны брызг, лягушки с полчаса больше не высовывались, а в ушах целый день стоял потом звон.

Однако сходить в Ольгину рощу прямо с утра не до­велось. Спозаранок только вышел за калитку, а навстречу дядя Вася. Как что почувствовал. Стоит Витька пе­ред ним, кулаки сжал, бледный весь, на лице ненависть смертельная.

– Ты, Витька, это... Я тут наговорил вчера...

А Витька уже шарит глазами и руками по траве, ищет булыжник. Нашел, выцарапал из земли ногтями, но удар сапога снова опрокинул его на землю. Витька корчится и кричит:

– Все равно прибью гада!

Дядя Вася уходит. Идет опять медленно, уверенно, не оглядываясь. Знает свою силу.

Витька весь день промаялся дома. Боялся выходить, знал, что Кошелев следит за ним, потому что тоже бо­ится. И он решил – вечером еще лучше, страшнее будет тому помирать. Сидеть в избе было тяжело. Мать не пошла на работу и весь день проплакала. Санька тоже выл, но больше с перепугу, он толком ничего не понял.

Место, где зарыт пулемет, Витька нашел сразу, хотя стояли сумерки, и в лесу плавала темень. Вынул из-под куста припрятанную саперную лопатку и откопал. А ког­да развернул из тряпки и погладил вороненый ствол, все страхи окончательно покинули его, вернулись спокой­ствие и уверенность.

Напротив дома Кошелева лег в траву, чтобы успоко­иться после бега и убедиться, что хозяин в избе. Точно, дома! Вон тень его носатая на занавеске. Сидит, чаев­ничает...

Витька не стал красться к избе. Уверенно, как долго­жданный гость, поднялся на крыльцо, повернул заложку, вошел в сени, сразу нащупал дверную ручку и распахнул дверь...

Дядя Вася сидел с поднятой чашкой, Нюрка – напротив. Как увидели Витьку в дверях, Нюрка в визг, а у хозяина глаза полезли на лоб.

– Ты чего это? Чего это?

– Прощайся с жизнью, гад!

Витька передернул затвор. Дядя Вася вдруг швырнул свою чашку в Витьку и бросился на него. Но Витька дал очередь...

Кошелев хрястко стукнулся локтями о пол и замер. Нюрка, сидя, вжалась в стенку, бледная как полотно.

 

* * *

Все…

Пулемет Витька спрятал под хлев и устало вошел в избу. Мать лежала на кровати в углу и тихо всхлипыва­ла. Санька сопел на печке. Витька сел на лавку и уснул сидя... Утром к ним приехал милиционер и велел отдать пулемет. Витька не сопротивлялся, был тих и послушен. Мать, видя, что сын опять что-то натворил, дала на вся­кий случай пару затрещин и устало проговорила:

– Ну сил нету тебя лупить, ну нету больше сил!

Витьку повезли в район, но он был к этому готов. Однако, когда телега проезжала мимо дома Кошелева, ему стало страшно и обидно: дядя Вася стоял у калитки и курил цигарку, молча глядя на телегу. На голове у него была кепка, из-под кепки белел бинт.

 

* * *

В районном отделении его продержали трое суток. После первого дня тамошних мыканий Витька ворочался на замусоленном топчане и полночи проревел. Где спра­ведливость? Предатель ходит на свободе и злорадствует сейчас, конечно, над ним, а Витьку допрашивает хму­рый недоверчивый лейтенант. Все интересуется: какое еще оружие прячешь? Что видел у других? И на каж­дый ответ: «Врешь! Врешь ведь!». В конце концов Витька разревелся, озлобился и замкнулся: ничего не знаю… А лейтенант грозил колонией, говорил, что школы Вить­ке больше не видать. Вот это Витька выносил с трудом. В школу ему очень хотелось. Когда лейтенант отвел его на топчан, Витька все же огрызнулся: «Все равно пришью гада!». Лейтенант мрачно пообещал: «Поговорим еще». Где справедливость?

На другой день его отвели в кабинет, на котором было написано: «Начальник отделения». Витька совсем струхнул. За столом сидел пожилой капитан, седой, с усталыми глазами. На кителе пестрели орденские планки.

Когда они остались вдвоем, капитан хмуро посмотрел на Витьку и сказал:

– Чаю хочешь?    

Витька шмыгнул распухшим за ночь носом и отрица­тельно тряхнул головой.

– Ладно, знаю я твои харчи. Ишь, обиделся. Молчит, как партизан в гестапо на допросе. – Капитан вдруг улыбнулся. – Тоже мне, народный мститель выискался! – И стал разливать кипя­ток в две железные кружки.

Потом они пили ядреный красный напиток, которого Витьке не доводилось пробовать сроду. Пошли какие-то разговоры о том о сем, о сенокосе, о рыбалке. Как-то само по себе вышло, что рассказал Витька капитану и о своем пуле­мете, и о дяде Васе, и об отце. Капитан внимательно все слушал, ходил по кабинету. Потом подошел к Витьке и пригладил его вихры.

– Понимаешь, парень, если все так, как твой дядя Вася подает, тут и впрямь ничего не докажешь. Хотя мы проверим, конечно, – сказал это капитан не очень уверенно и убедительно.

А Витька как отрезал:

– Тогда я его все равно пришью. Сам за батьку отомщу, если вы не можете. – И даже кружку от себя отодвинул демонстративно.    

– Да, парень, задал ты нам задачу, – проговорил капитан задумчиво, и как-то изви­нительно добавил: – Ну ты, Витя, побудь у нас еще немного. Мы тут решим.

И Витька пошел на свой топчан. А на другой день та же телега повезла его в деревню. Капитан сам усадил его, опять пригладил волосы и почему-то сказал:

– Хороший ты парень, надежный. – Помолчал, по­том добавил: – А с Василием Кошелевым мы разбе­рёмся.

В деревне он увидел дом Кошелева с заколоченными окнами. Ему сказали, что дядя Вася и Нюрка срочно со­брались и уехали неизвестно куда.

 

* * *

Вот такой увидел я историю, рассказанную моим дру­гом. Думал, лежа на земле, что не усну, и надеялся под­нять Виктора, как только забрезжит первый свет. Полу­чилось наоборот, он меня растолкал, обозвал засоней. Как всегда. Он признанный лидер нашего дуэта. Я это и не оспариваю. Я им горжусь.

Утренней тяги не получилось. Прохоркало только два. Одного Виктор снял. Кто их поймет, этих вальдшнепов? Птица – она же не человек, она же не расскажет.

Но мы не внакладе и не в обиде. Мы побыли опять на охоте, вдохнули запахи весенней прели, услышали, как просыпается природа, посидели ночь у костра. Мы отдохнули…

На обратном пути Виктор, сидя за рулем, все вспоминал свою дочурку, крохотную совсем и смешную. Я его слушал, улыбался вместе с ним, но не мог не думать о вчерашнем его рассказе, сидевшем во мне острой занозой. Наконец я не выдержал и, круто бросив разговор в сторону, так и сказал, что это несправедливо: неужели дядя Вася остался в жизни без наказания? Без суда Божьего или человеческого?

Виктор сразу помрачнел, умолк, но все же рассказал мне, как долго искал он следы Василия Кошелева и как совсем недавно узнал, что судьба обошлась с ним закономерно беспощадно: Кошелев окончательно спился, да он и раньше временами впадал в дикий, необузданный запой, Нюрка его бросила. Сам он поначалу шабашничал по деревням, пока совсем не опустился: стал бродягой, последним побирушкой и однажды сунул голову в петлю на чердаке у какой-то горькой вдовушки.

Неохотно и трудно закончив свой рассказ, Виктор прибавил газу, и наша машина полетела в город по бе­тонке посреди безбрежного березняка. Мелькали по сто­ронам и убегали назад белые в зеленом весеннем пуху деревья. К ветровому стеклу приклеивалась роса и расте­калась к краям прозрачными струйками. На горизонте становилось светлее.

 

Комментарии