ПОЭЗИЯ / Светлана ШИЛЬНИКОВА. ОДИНОЧНЫЙ ПИКЕТ. Поэзия
Светлана  ШИЛЬНИКОВА

Светлана ШИЛЬНИКОВА. ОДИНОЧНЫЙ ПИКЕТ. Поэзия

 

Светлана ШИЛЬНИКОВА

ОДИНОЧНЫЙ ПИКЕТ

 

ОБРУБОК

Я говорила о другом,

За вечера наговорила:

Всходили-падали дугой

Железноокие светила,

Любовь осваивал парад,

Который, впрочем, был расстрелян,

И дальше стройный стук лопат

Казался нежен и размерен

Не только безнадежной мне,

Беспечной вырожденке века, – 

Мы бултыхались в пелене

От фототеки к винотеке.

И после спали на краю

Горячечных вишневых трубок. 

Я нынче память продаю,

Её обрубок.

 

ДРУГОЙ

Кто бы обнял, выбросил на свет:

Скрипнет осень, в землю ляжет дед

Молодой, меня не увидав,

И другой, дождавшись не меня,

Колыбельный – слышишь? Паровоз

Из коммуны необъятных слез

Едет в небе, гнутся колоски,

Укрывают детку от тоски,

 

Ранят тельце. Ловит за язык

Так и не случившийся двойник,

Певчий в хоре, ссыльный в никуда,

Вьется, машет тень его, худа. 

Тряпочная женщина в руке,

Вязаная девочка в другой.

Не обнимут и не предадут – 

Господи, спасибо, что я есть.

 

ИМЕНА

Я не люблю свое имя.

Но мы с ним привыкли друг другу

и откликаемся – я на Свету, 

оно на Сашу. 

Когда-то обе мы целый 

месяц были 

совместной Юлей. 

«Не называйте её Юлей, 

в нашей семье Юли погибают», – 

сказала тетя Женя. 

И очередная Юля погибла,

про Сашу забыли, 

и на божий свет появилась Света. 

Иногда я решала –

буду Пушком, и ходила на веревочке. 

А забытая Саша решала – 

я Наташа, толстая девочка

с ямочками на щеках. 

И Наташе повязывали 

голубой бант-бабочку 

на белокурые волосы

и давали шоколадку.

Бабочка улетала, 

Света, стриженная и тощая, 

оставалась и танцевала 

на самых кончиках пальцев, 

высунув язычок.

«Мальчик, мальчик, в шортах

в наш кинотеатр нельзя!», –  

злобствовала контролерша «Орленка». 

«Я девочка! – орала я невоспитанно,

и яростно крутила педали 

своего «Школьника» в сторону дома. 

За мной гнались мальчишки, 

чтобы удостовериться 

в моей девчонкости, 

но я каждый раз 

оказывалась быстрее. 

Пять Свет в моем классе не оставляли 

шансов на любовь. 

И даже четыре Лены, 

гладившие меня по русой косе, 

не могли примирить нас. 

Александра Ивановна 

и Александра Тимофевна – 

две моих прабабки –

дружно пожимают плечами с фотографий:

«Не в этой жизни, маленькая, 

не в этой жизни…».

Сбитый с толку друг спрашивает: 

«Ты сегодня Света или Саша?».

Я всегда Света, про Сашу забыли.

И она идет себе по шоссе 

и сосет сушки с крупной солью, 

пока папа пьет пиво, 

мама моет раму, 

а бабушка печет блины.

 

ЦАРЬ ГОРЫ

Ступенька знает, как просить прощенье,

Испаданна, выказывает щели, 

И катится метро в тартарары 

Со мной одной. Я только вышла в люди:

Кричит дитя, его никто не любит,

Пока кричит, пока он царь горы.

 

Прижми его, уткнись наверняка

В тревожный звук, вот в эти облака

На этом переезде бесполезном. 

Грудь велика, наушники малы,

Молочное течет из-под полы

И на свету становится железным.

 

ЧИЖИК-ПЫЖИК

Или ты, винтокрылый, по лисьим бежишь городищам – 

Никого, ничего, ни лица, ни улыбок, ни глаз,

Наблюдающих за: только воздух стихами пресыщен

И на перьях повешен, как яблок ненужный запас.

 

Или я, безнадежная, в красном вагоне ворую

Ленинградское время и пыль на чужих сапогах,

Отдавая места, отступаю. Продувшись вчистую,

Прислонилась и падаю или взлетаю впотьмах.

 

Никого не умею жалеть – понимания ниже

Отпускается взгляд, упирается в бронзовый свет, 

В безграничный уступ, где непойманный зверь чижик-пыжик

Не поет и не пьет, в одиночный врастая пикет.

 

* * *

Одиночество междустрочием. 

И словесное далеко –

Лишь бы день оставался, а прочие

Календарь отрывал целиком

 

Выпаденьем бумаги истраченной

Тихим снегом на праздничный стол – 

Не ее, не меня не откачивай, 

Разорви и окликни: ушел.

 

Распрямляя пружинную дудочку, 

Вынимая нестойкий послед.

Я живая семейная дурочка, 

Ножевой опрокинутый свет.

 

ДОЖДЬ. КОСТЁР. РЕКА

Здесь все дешевле – дождь, костер, река, 

Рифмованные с нею облака,

Рифленые, как чипсы. Со сметаной? 

Я их не ем, но крошки остаются –

Когда отец, в траве лежащий вусмерть,

Теперь стоит, распахнутый, над нами. 

 

Наверное, на небе. Я не знаю.

Играю в детство, взрослая, дурная,

И руки на коленях фартук мнут,

Крахмальный фартук с крыльями на лямках –

Они взлетят, торжественные. С лязгом

Обратно мне на плечи упадут.

 

И я пойду, тиха и приземленна,

По улицам, в себе проговоренным,

Куда глаза глядят на красный свет. 

В котором не чернильный, не бумажный

Убит солдат, и безымянный гаджет

Рассказывает выжившим про смерть.

 

ШУМ, ПОТЕРЯВШИЙ ЦВЕТ

Порванная переписка в воцапе,

Только одна страница в окне бездонном

Всепожирающем – время всего лишь цанги,

На которых повисли листья над отчим домом. 

 

Цанги слабеют – пеплом цветет подножье, 

Я бы легла на него и пусть бы по мне ходили

Те, кто на этом свете всего дороже

В сломанном стержне грифельного мотива.

 

Слово мое не слово, а так, подачка, 

Шум, потерявший цвет, накопивший влагу

В полураспаде – часть меня вышла в прачку, 

Та, что осталась, больше не в силах плакать. 

 

Только бежать вдоль Москвы реки,
                                            пялясь на серый берег, 

На деревянный пол с переменным стуком. 

Скоро пойдет снежок и подаст на бедность – 

Я упаду на колени, подставлю руку.

 

* * *

Свернулась не усну но обнимаю воздух

В котором нет меня ни бога ни вранья

Где каждый смертный звук надраивают воском

Окликнув простучав выходят за края

 

Исподнего. 
                        Вот шар в  моих руках неловких

Надулся и свистит и рвется в небеса

И каждый правый друг несет ему обновки

Как будто заземлит дубовая джинса.

 

Комментарии

Комментарий #28664 13.07.2021 в 19:33

Поздравляю!