Александр ПОТАПОВ 
Александр ПОТАПОВ
И ЮЖНЫЙ ВЕТЕР МОЛОДИТ ЛИЦО
РЯЗАНСКИЙ МУЖИК
Говорят, издревле вызнано-узнано,
Что в Рязани мужики – косопузые.
Все они до дел артельных охотники,
Все рязанцы-мужики – знатны плотники.
Сунут за пояс топор – ну их к лешему!
Пузо набок инструмент перевешивал.
Так по свету растеклась лжа кургузая,
Мол, в Рязани мужики косопузые.
А мужик рязанский был чудо-мастером:
Дело плотницкое вёл как по маслицу.
От села и до села по тропе витой
Много вёрст он исходил по Руси Святой.
Избы прочные рубил, храмы дивные…
Он топориком махал, как поигрывал.
А закончит честный труд в стороне чужой –
Снова за пояс заткнёт он топорик свой.
Обустроил с топором земли дальние,
До Амура он дошел, до Австралии…
А когда на Русь Орда вдруг нагрянула,
Топором разил врага, кровью пьяного.
На французов шли с войсками Кутузова,
Шведов били мужики косопузые.
И фашистскую чуму – злую опухоль –
Били силою стальной, словно обухом…
Он и ныне жив-здоров, удалец и хват,
Правду-матку рубит так, что «верхи» дрожат.
Славься, плотничек-мужик! Громче, музыка!
…Я ведь тоже был и есть – с косопузинкой!
ОТАВА
Вдоль притихшей реки
Камыши – как оправа.
Пройден лета зенит,
И пожухли цветы.
Но на сонном лугу
Зеленеет отава,
Будто снова весна
Озарила мечты.
Жизнь идёт чередой –
Солнце в небе иль тучи, –
Но вовек не вернуться
К началу начал.
Я, как скошенный луг,
Молчалив и задумчив,
Откипел и отцвёл,
Отболел, отмечтал…
Слева слухи шипят,
Сплетни злобствуют справа,
И устала душа,
Но всему вопреки
Я вот так же взойду,
Как и эта отава,
Над пожухлым быльём,
Над селом у реки.
Что мне горе-беда?
Что изменщица-слава?
Лишь бы не замутить
Родниковость души.
Зеленей в моём сердце,
Живая отава,
И в ненастные дни
Угасать не спеши!
* * *
Выпал сучок из сосновой доски
На обветшалом заборе…
Сердце как будто сдавили тиски.
Горе мне, горькое горе!
В дырку заборную грозно сквозит
Ветер полынных столетий.
Дымом и гарью сквозь годы разит.
Где я, на этом ли свете?
Средь многолюдства угрюмого дня
Мне, как в степи, одиноко,
Словно глазеет из мглы на меня
Потустороннее око…
Всадники мчатся на диких конях
Из половецкого поля.
Кровью пропах ископыченный шлях –
Вот она, русская доля!
В чёрном зрачке – злого прошлого зуд.
Видится эра иная:
Танки крестатые хищно ползут,
Дулами смерть изрыгая.
Ветер в заборную свищет дыру,
Пламя полощется гневно…
Если сегодня я здесь не умру –
Буду бессмертным, наверно.
Боль нестерпимая давит виски.
Господи, где твоя милость?
…Выпал сучок из заборной доски –
Время сместилось.
АПОКАЛИПСИС
Покачнулся земной окоём,
В страхе листья осыпались с веток...
Это грянул искусственный гром –
Тот, что создан умом человека.
Мёртвым пеплом покрылись поля,
Эхо вырвалось птицей из леса,
И с орбиты сместилась Земля
На компьютерной пике прогресса.
ВИДЕНИЕ ИЗ 1990-х
У грязной кромки тротуара
С гниющей раной ножевой
Лежал зачуханный бомжара –
Как вся страна, полуживой.
Таких в ту пору много было:
Кто «всем» не стал, а стал «никто».
Шли мимо «старые» уныло,
Катили «новые» в авто.
Как и положено в науке,
Где всем и каждому – своё,
Здесь всё: сознанье, боль и муки, –
Определяло бытиё.
Жирели олигархи-воры,
Гнилых вождишек зрела рать.
…Когда пришла бригада «скорой»,
Уж было некого спасать.
Лишь вошь висела на аркане,
Таращась в призрачную мглу…
Врачи нашли в его кармане
Диплом филфака МГУ.
БАЛЛАДА О ТАНКЕ Т-34
В центре тихого города, в парке Победы,
Вознесённый торжественно на пьедестал,
В память славы отцов, в память подвига дедов
На земле украинской он твёрдо стоял.
В сорок пятом году танк дошёл до Берлина
И закончил свои боевые дела.
Грудь его броневую война опалила
И осколками вражескими посекла.
Залихватски звучали победные песни,
Боевой экипаж был хмелён, но не пьян:
Украинец Петро, Ярмолай из Полесья,
И, конечно, как водится, русский Иван.
Ликовала весна и победная юность.
Смолкнул гул канонады и грохот атак.
Боевые друзья к мирной жизни вернулись,
В монумент превратился израненный танк…
Но история сбилась с дороженьки торной.
Почему, отчего – не узнать, не понять…
Пробудились нацизма кровавые корни,
Объявилась бандеровцев новая рать.
Ядовитая гниль «незалежной Украйны»,
Оборвав память предков, забыв свой исток,
Выполняя приказ закордонный и тайный,
Чёрной силой попёрла на юго-восток.
Города и селения жгли и бомбили,
Силясь жителей мирных огнём «зачищать»…
Как поставить заслон лютой вражеской силе?
Свою землю оружьем каким защищать?
Ополченцы-бойцы сняли танк с пьедестала,
Починили мотор, пушку и пулемёт.
Вновь для танка пора боевая настала,
Ожил он, покряхтел и… рванулся вперёд.
Не страшась, как бывало, ни Бога, ни чёрта,
Сквозь разрывы снарядов, натужно гудя,
В бой рвалась легендарная «тридцатьчетвёрка»,
Смертный ужас на новых врагов наводя.
Снова танк-ветеран лихо мчался в атаку,
Оставляя немеркнущий в памяти след,
И наматывал прочно на гусениц траки
Дни и вёрсты былых переходов и лет.
…Если вновь к нам фашистская нечисть полезет,
В бой на танке рванутся, пойдут на таран
Украинец Петро, Ярмолай из Полесья
Да бессмертный наш, сказочный русский Иван!
КАТЮША
Участнице специальной военной операции
Вооружённых Сил Российской Федерации на Украине
военному фельдшеру Екатерине Ивановой,
награждённой медалью «За отвагу»
Кто России душою и помыслом служит,
Тот не знает покоя ни ночью, ни днём.
...Врачевала бойцов военфельдшер Катюша,
Где пылала Украйна нацистским огнём.
Ах, Украйна, Украйна, что сталось с тобою?
До чего ж отщепенцы тебя довели?
Дымом застлано небо твоё голубое
И под снегом кровавым не видно земли.
Снова русский солдат, как и раньше бывало,
Историческим братьям на помощь пришёл.
Катя свежие раны бойцов бинтовала:
– Потерпи, дорогой, будет всё хорошо... –
Огневые разрыв то громче, то глуше.
Кровь на фронте имеет особенный вес.
И шептали солдаты:
– Спасибо, Катюша,
Ты, как ангел в халате, спустилась с небес... –
Но когда вывозили бойцов с поля боя,
Обстреляли жестоко машину враги.
Ах, Катюша, Катюша, что будет с тобою?
Каждый раненый шепчет в бреду:
– Помоги... –
Помоги, помоги!
А снаряды ложатся
На дорогу всё ближе.
Спасения нет.
– Потерпите, родимые!
– Выдюжим, братцы!
Вдруг разрыв – и машина уткнулась в кювет.
– Отходи, медсестра!
Нам не выйти из боя, –
Прохрипел лейтенант, о погибших скорбя.
Но Катюша его заслонила собою,
Все осколки шальные приняв на себя.
...В полевом лазарете свет долго не тушат.
Облегчённо промолвил хирург:
– Будет жить...
Заслонила солдата России Катюша –
Значит ей, как России, бессмертною быть!
* * *
Земля Украины от пепла ослепла,
Оглохла в дыму и в пыли,
Но русские танки сквозь жуткое пекло
В растерзанный город вползли.
И, словно страницы былого листая,
Что всплыли в военной дали,
Как в сорок четвёртом, старушка слепая
Воскликнула: «Наши пришли!».
ОТЦОВСКАЯ ТРОСТЬ
Голод, войны, лихие невзгоды –
Всё изведать отцу довелось,
И ходил он в преклонные годы,
Опираясь на верную трость…
К нам с годами приходит усталость,
Жжёт рябины пунцовая гроздь…
Помню: мать, заболев, опиралась
Всё на ту же отцовскую трость…
Были в жизни и горе, и радость,
Но опор я не знаю иных:
Опираюсь на трость, опираюсь,
Как на память о предках своих.
* * *
Ветер памяти в детские годы унес –
Знать, у памяти сны вековые.
Я любил стеаринные свечи берёз,
Свечи сосен любил восковые.
Едем лесом, бывало, с отцом по грибы
После жаркой поры сенокосной.
А по левую руку – берёзы, рябы,
А по правую – стройные сосны.
Мне отец говорил:
– Красоту примечай…
Примечал я, да, видимо, мало.
И однажды ударило горе-печаль –
И отца в одночасье не стало…
И теперь в беспокойстве твержу по ночам:
– Пронесу эту память повсюду,
Поклонюсь стеариновым белым свечам
И свечей смоляных не забуду.
* * *
В душе темно, как полночью осеннею.
Я мучусь, забывая о себе,
Когда слезами матери Есенина
Россия плачет о своей судьбе.
Слепой народ на лучшее надеется,
Но грустно тлеет мутная заря,
И кровь кистей рябиновых виднеется
В есенинской причёске октября.
Вонзаясь в небо острой колокольнею,
Старинный храм плывёт, как горький дым.
И раздаются стоны колокольные
По убиенным, павшим и живым.
Из века в век скорбят могилы братские.
Тоска крестов – все горше и черней.
И обелиски строгие солдатские
Афганской болью старят матерей.
Но праведные муки – не напрасные.
Кровь страстотерпцев пролита не зря.
Вот потому алеют гроздья красные
В есенинской причёске октября.
ТЕРНОВНИК
Заполонил терновник огороды
В моём родном пустеющем селе
И разгулялся сам себе в угоду,
Как одинокий дед навеселе.
Ему крутые склоны не помеха,
Он из оврагов выполз на поля.
Терновник словно чует: век от века
Нищает плодородная земля.
Конечно, он разрухе не виновник,
И потому, денькам погожим рад,
По всей округе буйствует терновник –
Неприхотливый русский виноград.
У горизонта громоздятся тучи,
И на полях, как видно, неспроста,
Топорщатся терновника колючки,
Как на челе распятого Христа.
Что делать с ним?
Мне грустно и неловко.
Тугих плодов накатывает вал…
Быть может, настоять на них терновку?
Да равнодушен я к спиртному стал.
…Я молчаливо голову склоняю,
Ещё ни в чём не чувствуя беды,
И пробую на вкус – зачем, не знаю –
Заброшенности горькие плоды.
ПОЛЫННАЯ СУДЬБА
Опустела деревня под плачущий клик журавлиный,
Протянулась дорога с околицы за окоём.
Кровью жертвенных ягод кусты окропила калина,
Позаброшенный сад в луговину врезается клином,
А былые поля поросли беспробудным быльём.
Здесь когда-то отборная рожь так родилась обильно,
Что нашла своё место в снопах на старинном гербе.
Нынче пусто вокруг, нынче в поле и душно, и пыльно,
Только ветер гудит на просторе, как дьявол в трубе.
Власти сдали деревню в аренду полынной судьбе.
Ветер памяти скорбные дни, словно книгу, листает,
И возносится эхо беды до невидимых звёзд.
Здесь одна лишь тропинка пока ещё не зарастает –
Та, что скорбно ведёт из деревни на гиблый погост,
Да и то здесь бывает лишь редкий из города гость.
Над забытым погостом лишь ворон томительно кружит...
Разрыдаться б взахлёб, да не хватит, наверное, слёз.
Вековые кресты о деревне загубленной тужат,
Непроглядный туман вяжет сеть паутиновых кружев,
Но возносятся ввысь купола золотые берёз.
* * *
Ясный месяц, словно пёс породистый,
Звёздную округу сторожит.
Млечный Путь, как пояс Богородицы,
На столе Всевышнего лежит.
Звёздное сияющее крошево
Сыплется на сонное село…
В дни такие помню лишь хорошее,
На душе спокойно и светло.
Милая доверчивая родина!
Верю не в закат твой, а в восход.
Хоть дорог уже немало пройдено,
Главная – на родину ведёт.
Годы к устью, как река, торопятся.
Боль за отчий край мне сердце жжёт,
Но небесный пояс Богородицы
От беды Россию бережёт.
* * *
Я живу безрассудно и просто,
С малой родиной накрепко слит.
Отчего же так горько, так остро,
Так мучительно сердце болит?
Не смиряю я сердца порывы –
Ведь народная учит стезя
Жить по совести,
с болью, с надрывом…
А иначе в России нельзя.
* * *
Воспоминаньем сердца не согреть
И не прожить вторично день вчерашний…
Я столько раз боялся умереть,
Что мне теперь и жить совсем не страшно.
Всему есть свой черёд и свой венец,
Но оптимистам записным не верьте.
Кто смерти не боится – тот глупец,
Кто жить боится – тот достоин смерти.
* * *
Весенний день тягуч, как мёд янтарный,
А крылья ночи стали коротки.
Бугры грудастые
овальностью гитарной
Темнеют у встревоженной реки.
Того и жди –
поток нетерпеливый
Клыками льдин сжуёт морозный хруст,
Забрызгают веснушки почек ивы,
И покраснеет тальниковый куст…
Уж клавиши
ступеней застарелых
Озвучили скрипучее крыльцо,
А с неба льются солнечные стрелы,
И южный ветер молодит лицо.
Ручей пробился прямо у калитки
И подступил к порогу моему,
И снег в овраге
стал настолько липким,
Что тень грача приклеилась к нему.
* * *
Деревья тянут листьев губы
К пампушке солнца поутру.
Зелёный мох боярской шубой
Укрыл проплешины в бору.
Тропа заросшая пустынна.
Один шагаю наугад.
А вдоль тропы гигантским тыном
Берёзы с соснами стоят.
Вхожу в прохладный мир зелёный,
Не поднимая головы,
Где пахнет хвоей разморённой
И терпкой прелостью травы.
Вот в чаще сойка прокричала,
Вот взмыл стрекозий вертолёт...
Не здесь ли путь берет начало –
Тот, что сквозь память вдаль ведёт?
* * *
Кукушки по лесам откуковали.
В полях игру затеяли стрижи –
Серпами крыльев жнут ржаные дали
И ловко чертят в небе виражи.
Уверенно вступает в силу лето.
Куда ни глянь – всё радует мой взгляд!
А облака, как свежий снежный слепок,
В широком небе празднично стоят.
Над жёлтой нивой ветер пролетает,
Где васильки запутались во ржи.
Уводит вдаль дорога полевая,
Извилистая, вечная – как жизнь.
* * *
Листва рябин забронзовела,
Посеребрил мороз траву…
А я – кому какое дело? –
В родном селе, как царь, живу.
В хоромах печка пышет жаром,
Не страшен мне лихой мороз.
Ну, а из подданных, пожалуй,
Есть у меня и кот, и пёс.
Конечно, я – противник барства,
Я сам топлю своё жильё.
Вот только царство-государство
С годами рушится моё…
СВИРИСТЕЛИ
Ветры осени запели, засвистели,
Но, забыв про кочевой свой неуют,
Свиристели прилетели, свиристели –
На рябине гроздья спелые клюют.
Это ж чудо!
То ли снится мне, то ль мнится...
Отвести свой взгляд от птах не в силах я.
Так и кажется: ко мне не эти птицы
Припожаловали в гости, а друзья.
Уж теперь я ни за что не загорюю.
Оживили птицы мой унылый дом,
Словно молодость беспечная пирует
За моим незанавешенным окном.
Ах, пичуги!
От зимы куда мне деться?
Серебро на голове сменило медь.
Как же хочется нестынущему сердцу
Вслед за вами ближе к югу улететь!
Будут буйствовать и вьюги, и метели,
Будет властвовать мороз, суров и лют...
А пока по-за окошком свиристели
Гроздья дней моих непрожитых клюют.
* * *
Посветлела моя голова,
После мирного сна посвежела…
А что жизнь для меня – трын-трава,
Никому нет до этого дела.
Где-то – чу! – колокольчик звенит,
И доносится эхо их мрака…
Каждый русский в веках знаменит
Тем, что в сердце не ведает страха.
«Милосердствуй! – судьбе говорю, –
Не суди меня слишком уж строго…».
Помолюсь на святую зарю,
Поклонюсь дорогому порогу.
Думу пестовать – каторжный труд.
Голова моя сплошь поседела.
А какие в ней мысли живут –
Никому нет до этого дела.
* * *
Когда скончался Пушкин, в дом на Мойке
Толпою скорбной люди шли и шли…
Узнав, что лира вещая замолкла,
Весь Петербург склонился до земли.
И спрашивал в толпе наивный мальчик,
Который всей беды не постигал:
– Скажите, а кого теперь назначат
У нас в России главным по стихам?.. –
…Уж двадцать первый век в тревогах начат,
Но до сих пор кипит словесный бой.
Таких, как Пушкин, некому назначить –
Один Всевышний волен над судьбой.
ЕСЕНИН В ЮНОСТИ
На ладони пашен,
Словно света ком.
Выкатилось солнце
Спелым колобком.
В ситцевой рубашке,
С книгою в руке
Отрок синеглазый
Лугом шёл к реке.
Росами рябила
Сонная трава,
И слагались в строки
Тайные слова.
Кто бы мог подумать,
Что среди полей
Набирает силу
Звонкий соловей?
Силу чувства отрок
Черпал не из книг –
Он язык природы
Сызмальства постиг.
Потому, завидев,
Как шагает он,
Кланялись берёзы,
Тополя и клён.
С ним зверьё и птицы
Говорить могли
Языком извечным
Неба и земли.
Шёл рассветным лугом
Сельский паренёк…
Ах, как путь поэта –
Сквозь века – далёк!
НА СТАНЦИИ ДИВОВО
На станции Дивово, в маленькой чайной,
Где пар самоварный густел,
Сидел посетитель, далекий, случайный,
И в пыльные окна глядел.
Курчавились волосы желтым туманом,
Цвели васильками глаза…
– Да всё это грустно,
и всё это странно, –
Приезжий негромко сказал.
Прошёлся по чайной походкою ловкой,
Не выпустив шляпу из рук,
Мальцу-беспризорнику в рваной поддёвке
Он подал увесистый рубль.
Уселся за стол, выпил чашечку чая,
Баранку сжевав заодно,
И, то ли досадуя, то ли скучая,
Уставился снова в окно.
Хозяину чайной казался он странным –
Красивый, со вкусом одет.
Откуда он взялся на станции старой?
Куда ему нужен билет?
Но вот подкатили рессорные дрожки,
И гость поспешил за порог.
Возница навстречу:
– Ну здравствуй, Серёжка!
– Что ж, здравствуй, дедуля-дедок!
Хозяин поспешливо выглянул в сени,
Отъехавших перекрестил:
– Ах, Боже!
Ведь это Серёжа Есенин!
Что ж я его не угостил?..
СООТЕЧЕСТВЕННИКИ
Дышал Париж послевоенной музыкой,
Каштаны в скверах празднично цвели,
И дружно на спектакль театра Русского,
Как на причастье, эмигранты шли.
Бурлила публика, до зрелищ жадная,
И шепотком зашелестел партер,
Когда бок о бок с видным парижанином
Сел фронтовик – советский офицер.
Он оглядел соседа долго, пристально,
Как будто что-то в памяти листал…
Потом, в антракте, улыбнувшись искренно,
Соседу поклонившись, с кресла встал:
– Простите за слова, не в меру бурные,
И не сочтите мой поклон за лесть.
Я не ошибся?
Ведь сегодня с Буниным
Сидеть в партере я имею честь? –
Писатель встал, раскланялся почтительно:
– Спасибо, – и ладонь к груди прижал:
– Сидеть рядком с солдатом-победителем,
Поверьте, большей чести я не знал…
Ах, эта жизнь!
Она – как баба шалая!
А эта встреча – как вина глоток.
Но власти большевистской он не жаловал
И окаянных дней забыть не мог.
За тридцать лет случалось много разного:
Тоска, болезни, громкой славы вал…
Он проклинал Толстого, «графа красного»,
И Телешову изредка писал.
Но, видно, сердце в прошлом не раскаялось:
Он так и не вернулся в СССР.
…Закончился спектакль.
Молчком раскланялись
Писатель и советский офицер.
К чему слова ненужные и праздные?
Они понять друг друга не смогли.
И разошлись навек, такие разные
Два сына русской матери-земли.
г.Рязань
Светлый талант!