Александр СТАРКОВ-БОРКОВСКИЙ. МАКАРОНЫ, ТАПОЧКИ, СВЕЧА… Рассказ

 

Александр СТАРКОВ-БОРКОВСКИЙ

МАКАРОНЫ, ТАПОЧКИ, СВЕЧА…

Рассказ

 

Март. Тверь. Третий день не кончается вечер. Сколько Витька не старался поймать начало утра, все равно оно приходилось на сумерки, на окно без шторы и пустой флакон из-под водки. В голове как-то прояснялось, и появлялась обнадеживающая мысль, что жизнь существует. Правда, как ею пользоваться понимания не было.

За окном скулил ветер. Привычно и беззлобно. Он был свой. Но все равно раздражал. Особенно, когда задувал в форточку и трепал оторвавшийся кусок обоев за старым шкафом. «Надо бы приклеить!». Раздражение усиливалось. Оно мешало сосредоточиться и разобраться в случившемся.

Уже в который раз он пытался понять, почему так произошло. «С чего начались проблемы их отношений с Сонькой? Макароны, тапочки, свеча…». И так было каждый раз, когда он пытался осознать и возможно что-то изменить в своей теперешней жизни. Другие мысли в голове не удерживались

Выходит, любил её? Идея была новой, неожиданной. Об этом никогда не задумывался. Жили вместе. Много лет. Обычно, буднично, терпимо. В меру ссорились. Всё как у всех. Присутствие жены в доме было привычным, как берёза за окном, как ежедневное утро. А теперь получается – любил? А иначе откуда эта неутихающая боль? Это неуёмное желание удариться головой о стену? Ну ушла и ушла! Большое дело! Он ведь не раз прокручивал это в голове. Разве баб в городке мало? Или сам уже ни на что не гож? Ничего ведь не изменилось. Просто состарилась декорация (красивое слово). Заменить и плюнуть. Берёзу за окном можно занавесить-спилить. А вот утро должно приходить само. Но не приходит. Уже который день.

Рука тянется за бутылкой на столе. Пуста. Нет, на дне ровно двадцать четыре капли резерва. Опознал поштучно. Обожгли нёбо, полоснули по горлу. До сердца не достали. А жаль…

Макароны… Надо бы закусить. Заесть эту нестерпимую горечь. Макароны – её рук дело. Последнее. Чтоб с голоду не помер. Жена готовить никогда не умела. Длинные спагетти слиплись толпой в объятьях и расставаться не хотели. Нержавейка гнулась – проще ножом. Кусок липкого теста никак не находил места во рту. Такая гадость!..

Хватит. Сколько можно об одном и том же? Ну ушла и ушла. И хрен с ней! Витька встал. Прошел до окна, не качнувшись. Состояние галактически-трезвое. Такое бывает, когда видишь насквозь Вселенную, а водка уже не действует… Жил без неё и еще сто лет проживу…

Куртка на спинке стула. Ладонь никак не находит рукав. Шарит. Рыскает. А может и не было его, рукава-то? Может… Нашёлся. Грязные ступеньки подъезда вниз, в преисподнюю. Не страшно. Не важно. Главное – не куда, а от кого.

На улице дождь. Улица Хрустальная названия не оправдывала. Она была серой.  Ещё снегу полно. Погода осенняя, скользкая. Как и мысли… Получается, любил её? Всей душой, всем огромным мужским сердцем?.. Попытался ухмыльнуться грязно, злобно, цинично. Слёзы выстрелили. Не спрашивая. По-свински. Витька раздражённо махнул тыльной стороной ладони, потряс головой и начал заново свой анализ: с чего всё началось? Макароны, тапочки, свеча… Всё, что осталось от бывшей жены. Остальное свое забрала. И только эти три оставила. Не то впопыхах, не то без надобности.

«Куда идем? – спросил сам себя. – В «Наливайку», кафешку за углом. С мужиками веселее будет».

«Наливайка» сияла огнями в виде ёлочной гирлянды по фасаду, которую после Нового года так и не сняли. Увидев приятеля за столиком – подсел.

– Здорово, Генка!

– Угу!

– Давно здесь?

– С обеда! Деньги есть?

Деньги у Витьки были. Выпили по пивасу. В голове зашумело. На старые дрожжи…

– От меня Сонька ушла!..

– Угу!..

– Сонька, говорю, дрянь, – ушла.

– Давно?

– Не знаю. Макароны, тапочки, свеча…

– Эт чё?

– Это мне оставила.

– Тапочки чьи?

– Еённые.

– Значит, не ушла. Куда она без тапочек?

– Ушла. Тапочки я ей подарил на восьмое марта. С розочками. А теща сказала, как у шалавы… так что ушла. – Витьке хотелось поговорить, выплеснуться. Сочувствия хотелось. Понимания. Чтоб Генка проникся. Матом выругался, кулаком стукнул…

– Сдалась она тебе!..

Витька стал маленький и сутулый.

– И то верно…

Обратная дорога показалась короче. Подгоняла Генкина мысль: сдалась она тебе!.. И правда! «Щас пир устрою. Витька зашел в магазин, купил водки, курицу и шмат соленого сала. Щас, веселуха будет…».

Предвкушение перемен несло его по мартовским лужам как бумажный кораблик, одинокий и нелепый среди льда.

Но дом не обрадовал. С порога напомнил: макароны, тапочки, свеча… будь они неладны.

«Щас праздник устроим…».

Но куража уже не было. На глаза попались тапочки жены. Те самые, с розочками. Зло пнул.

Курица немного пригорела. Витька, бывало, неплохо готовил, но тут задумался.

Накромсав сало ломтями, он налил в кружку водки и придвинул сковороду. «За праздник! За свободу!..».

После водки мысли прояснились и стали снова как Вселенная. Почему ушла? Почему не объяснила?.. Он и сам ничего не мог объяснить. Зачем-то поднялся, зачем-то принёс тапочки с розочками. Пусть здесь стоят.

Вселенная была слишком мала, чтобы он мог уместить в ней свои мысли. Его Вселенная была в этой комнате, и в ней больше не было солнца, чтобы согреть.

Курица попалась пресной. Как прошлогодняя солома. Именно так – рыхлая и колючая. Она царапала рот и обжигала нёбо. Гадость какая!..

Он достал кастрюлю с макаронами, открыл и понюхал. Макароны пахли привычно. Его Витькиным домом. 

«Праздник – так праздник», – напомнил мозг. Витька достал свечу и зажег. Это был тот самый новогодний атрибут, который светил им с Сонькой в январскую ночь. Тогда в жизни всё ещё было понятно.

Он отрезал кусок макарон и положил себе на тарелку… Праздник – так праздник!

 

Под утро рассвело. Старое общежитие спало. Его пустые глазницы не тревожил рассвет, которому не хотелось наступать. На всю округу светилось только окно без занавесок. Лёгкий ветерок набегал в раскрытую форточку и все также трепал оторванный кусок обоев за старым шкафом. Он колебал пламя свечи, которое, будто перед образами, светило всю ночь. Стол был пустой и праздничный. Единственными украшениями были женские тапочки с розовыми цветами и догорающая новогодняя свеча. Пламя угасало. В его последних отблесках на выцветших обоях стены куда-то рвался уродливый человеческий силуэт. Спрыгнуть? Соскользнуть? Но чужая шершавая рука, перекинутая через крюк для люстры, надёжно держала его за шею.