Сергей МУРАШЕВ 
Сергей МУРАШЕВ
«ВИДЕНИЯ НА ХОЛМЕ» НИКОЛАЯ РУБЦОВА
Образ автора
Для начала надо объяснить, что будем подразумевать под «образом автора». Для этого обратимся к работам М.М. Бахтина и В.В. Виноградова.
Бахтин и Виноградов – те два исследователя, которые наиболее плотно занимались проблемой «образа автора». Надо сказать, что понятие «образ автора» выдвинул В.В. Виноградов, поэтому Бахтин, слегка по-иному называет то, что Виноградов подразумевает под «образом автора».
Образ автора у Михаила Михайловича Бахтина
Начнём разбор с Бахтина, а именно, с его книги «Эстетика словесного творчества». В эту книгу собраны все интересующие нас статьи и главы из книг. Надо сразу заметить, что многие из этих статей ещё не совсем готовы были к изданию. Часто в начале абзаца стоит вопрос, а ниже импульсивные ответы на него. Складывается впечатление, что автор писал для себя развёрнутую схему, которую потом хотел доработать. Поэтому определения могут быть не всегда точными.
Итак, начнём. Что же думает Бахтин об «образе автора» или об авторе непосредственно. «Автор не может и не должен определяться для нас как лицо, ибо мы в нём, мы вживаемся в его активное видение; и лишь по окончании художественного созерцания, то есть когда автор перестаёт активно руководить нашим видением, мы объективируем нашу пережитую под его руководством активность (наша активность есть его активность) в некое лицо, в индивидуальный лик автора, который мы часто помещаем в созданный им мир героев. Но этот объективированный автор, переставший быть принципом видения и ставший предметом видения, отличен от автора – героя биографии»1. Мы видим, что М.М. Бахтин делил автора как минимум на три составляющие:
1. Автор, как активное видение.
2. Автор, как образ, который мы составляем для себя, когда прочтём какой-либо текст.
3. Автор – герой биографии.
Понятно кто такой герой биографии – это человек. Он прожил жизнь, часть жизни, и её записали, рассказали о ней. Немного смущает слово «герой», ведь человек во плоти не равен книжному герою. С другой стороны – это же биография, записанная жизнь.
Отсюда можно сделать вывод, что есть автор-человек и автор – герой биографии.
Что такое образ – «некое лицо», «индивидуальный лик автора» – тоже вполне понятно. Прочитав какую-то книгу, мы сопоставим, соединим вместе все точки зрения, все мысли, все ощущения в этой книге и из них составим для себя образ, но не человека, а некого сознания. Недаром М.М. Бахтин пишет про иерархию автора и героя: «Сознание автора, есть сознание сознания»2. Почему же тогда у одного читателя этот авторский лик оказывается одним, а у другого иным? Видимо, дело в том, что каждый отбирает для себя мысли и ощущения близкие ему. Но, что интересно, Бахтин утверждает, что автор руководит нашим видением. Следовательно, автор книги (по Бахтину) хочет, чтоб мы увидели именно это. Но тот же Михаил Михайлович в другой части своей книги (где он размышляет уже конкретно об «образе автора», вероятно, полемизируя с Виктором Владимировичем Виноградовым) пишет: «Мы можем создать образ любого говорящего, но этот объектный образ не входит в намерение и задачи самого говорящего3. Отсюда, опять же, как в случае с автором – героем биографии, можно сделать вывод, что есть объективированный образ, который писатель хочет, чтоб мы увидели, а есть образ автора, о котором писатель даже не знает. Всего скорее, что часты случаи, когда происходит полное или частичное наложение одного образа на другой.
Но здесь нельзя не привести ещё одну цитату Михаила Бахтина: «Так называемый образ автора – это, правда, образ особого типа, отличный от других образов произведения, но это образ, а он имеет своего автора, создавшего его. Образ рассказчика в рассказе от «я», образ героя автобиографических произведений (автобиографии, исповеди, дневники, мемуары и др.), автобиографический герой, лирический герой и т.п.»4. Здесь Бахтин, конечно, обобщает: лирический герой и автобиографический – это не одно и тоже. Но важно другое, что Михаил Михайлович утверждает, что образ автора в этих случаях созданный. Нельзя с этим не согласиться. Часто даже даётся описание героя. Но чем же отличается этот образ автора от лика автора, который формируется у читателя из пережитой во время чтения активности? Дело в том, что в автобиографии, например, мы видим всё глазами героя, через него. Уже в самом начале произведения можно сформировать представление об этом герое и дальше, как через трафарет, смотреть на всё происходящее. Иной случай с объективированной читательской активностью. Она формируется в результате прочтения всего произведения и только после этого застывает. Застывший лик автора помещается в произведение и только после этого, видимо, начинает напрямую соприкасаться со всеми героями. Наверняка, и с автобиографическим героем. При этом находится он над всеми героями. Теперь очевидно, что автобиографический герой и «лик автора» – не одно и то же. Правда, закрадывается одно сомнение: автобиографический герой – не герой ли биографии, о котором мы говорили выше? Конечно, нет. В биографии рассказывается про этапы жизни человека и, если это не художественное произведение, ничего не прибавляется. Правда, вся жизнь не охвачена, даётся только главное. Нет полного охвата жизни и в автобиографии, но здесь рассказывает про себя человек, с которым всё это произошло. Пережитая им жизнь художественно осмыслена.
Итак, из всех размышлений по пункту два, можно вывести следующее:
а) образ автора может быть объективированной активностью. Он формируется после прочтения произведения, задан автором;
б) образ автора может быть создан читателем или слушателем. Не задан автором;
в) образ автора может быть создан автором изначально. Действует в произведении почти наравне с остальными героями;
г) образ автора под пунктом а) может частично или полностью накладываться на образ автора под пунктом б).
Теперь определим, что такое автор как активное видение. Напомним, что писал про это М.М. Бахтин: «Автор не может и не должен определяться для нас как лицо, ибо мы в нём, мы вживаемся в его активное видение»5. Что же это такое – активное видение? Как его охарактеризовать? Мы уже пытались это сделать, когда размышляли об объективированной активности, которая возникает по прочтении произведения. Да, это мысли, чувства, ощущения, которые пережил автор. Это, или что-то похожее, автор заставляет пережить и нас, так как он «активно руководит нашим видением». Но не хватает чего-то самого важного, самого главного. Всего скорее, что мысли, ощущения появляются в процессе чтения, но формируются они только по прочтении, только в тот момент, когда мы хотя бы на несколько секунд прерываем чтение. До этого мы находимся внутри текста, движемся в нём – это и есть активное виденье. Движение мыслей, ощущений, рождение их. Это живой процесс. Когда мы говорим с человеком, нам не надо представлять его, мы его видим, видим его движения, мимику. Но вот человек ушёл. Теперь мы уже представляем его. Вспоминаем те движения, которые нам наиболее понятны, определяем, для чего он сделал эти движения, почему сказал что-то. Постепенно у нас формируется готовый образ, и мы помещаем его на место человека. Розанов в своём «Уединённом» и «Опавших листьях» пытался записать движение мысли. Не знаю, насколько ему это удалось.
Посмотрим, что ещё пишет об авторе сам М.М. Бахтин: «Мы чувствуем его во всём как чистое изображающее начало (изображающий субъект)»6. Интересно, что употреблено слово «чувствуем». В самом деле, как ещё описать движение мыслей, работу сознания? Мы часто так и говорим: «Я чувствую, что так надо. Я чувствую, что будет так». Правда, Михаил Михайлович чуть выше пишет, что автора мы находим, но тут же добавляет в скобочках «(воспринимаем, понимаем, ощущаем, чувствуем)»7. Бахтин не может подобрать глагола, определяющего автора в произведении. Но всё-таки это субъект, человек, писатель («изображающий субъект»). Скорее даже его сознание. Но если автор – это изображающий субъект, которого мы чувствуем, то что такое чистый автор (natura creans et non create – природа творящая и несотворённая (латин.)? То ли это то же самое, что и изображающий субъект? Или, может быть, это активное видение?
Бахтин пишет: «Это не значит, что от чистого автора нет путей к автору-человеку, – они есть, конечно, и притом в самую сердцевину, в самую глубину человека, но эта сердцевина никогда не может стать одним из образов самого произведения. Он в нём как в целом, притом в высшей степени, но никогда не может стать его составной образной (объектной) частью. Это не natura creata* и не natura naturata et crean**, но чистая natura creans et non creat***»8. Как видно из приведённой цитаты самым большим отличием чистого автора от активного видения является то, что он «никогда не может стать одним из образов самого произведения». В самом деле, активное видение, вернее, активность, оставшаяся по прочтении книги, может объективироваться и стать героем произведения. Да, это не само активное видение. Но вспомним, что как только мы прекращаем чтение, активное видение объективируется, движение мысли прекращается и появляется мысль. Получается, что через трансформацию, через объективированную активность, видение может стать героем произведения или действовать наравне с ним. Чистый же автор, как утверждает М.М. Бахтин, и даже сердцевина в человеке, в которую ведут пути от чистого автора, «никогда не может стать одним из образов произведения». То, что автор как писатель, как человек, через автобиографического героя может стать образом, конечно, спорно. Но важно другое. То, что чистый автор находится вне автора-человека. В приведённой выше цитате М.М. Бахтин пишет: «Это не значит, что от чистого автора нет путей к автору-человеку, – они есть, конечно, и притом в самую сердцевину, в самую глубину человека». Но что же понимает Михаил Михайлович под чистым автором? Может быть просто автора, которого мы чувствуем, находим, изображающий субъект. Напомним, что чистый автор находится вне человека. Тогда человеку нет места, человек как звено выпадает. Произведение пишется чистым автором. Но без человека это всё-таки невозможно. Тогда человек – это и есть изображающий субъект, движение его сознания, активное видение. Чистый же автор находится вне человека и в иерархии выше его.
Итак, подытожим то, что мы нашли у М.М. Бахтина про образ автора и автора. Запишем это под пунктами.
1. Автор – герой биографии.
2. Автор-человек.
3. Образ автора – объективированная активность. Формируется после прочтения произведения, задан автором.
4. Объективированный образ автора. Создан только читателем или слушателем. Не задан автором.
5. Образ автора, созданный автором изначально. Действует в произведении почти наравне с остальными героями.
6. Автор, как активное видение.
7. Автор, как изображающий субъект.
8. Чистый автор.
К вышеприведённому списку есть пара замечаний. Кто такой автор как изображающий субъект? Не то же ли это самое что и автор-человек?
Мы, когда размышляли над тем, кто такой автор – герой биографии, имели в виду, что автор-человек – это человек во плоти. Поэтому наш автор-человек не то же самое, что и изображающий субъект. Михаил Михайлович же под автором-человеком имел в виду, что он как раз изображающий субъект. И важнее не то, что он человек, а то, что он автор. И важно сознание этого автора. Тогда ни одно и то же ли активное видение и изображающий субъект? Это всё-таки разные вещи. Но они так сильно связаны одно с другим, что нет смысла их разделять. Объединим пункты 6 и 7. У нас получилось: автор-человек, как изображающий субъект активного видения.
Так же безболезненно объединим пункты 3 и 4. Как мы уже отметили, образ автора, созданный читателем, часто накладывается на объективированную активность. Из объединения пунктов 3 и 4 получаем следующее: образ автора, формирующийся по прочтении произведения, частично созданный читателем, частично заданный автором.
Теперь уберём из нашего списка всё, что напрямую не относится к образу автора. А именно пункты 1 и 2, автор – герой биографии и автор – человек во плоти.
После всех проделанных операций список выглядит так:
Образ автора, формирующийся по прочтении произведения, частично созданный читателем, частично заданный автором.
Образ автора, созданный автором изначально. Действует в произведении почти наравне с остальными героями.
1. Автор-человек, как изображающий субъект активного видения.
2. Чистый автор.
Поменяем последовательность предложенных пунктов с точки зрения иерархии.
1. Чистый автор.
2. Автор-человек, как изображающий субъект активного видения.
Образ автора, формирующийся по прочтении произведения, частично созданный читателем, частично заданный автором.
Образ автора, созданный автором изначально. Действует в произведении почти наравне с остальными героями.
Из получившегося списка вызывает сомнение образ автора, созданный автором изначально (пункт 4). Если он действует наравне с героями, то не отнести ли его к героям? Всё-таки нет. М.М. Бахтин пишет: «Это, правда, образ особого типа, отличный от других образов произведения»9. Он напрямую связан с автором-человеком, но это творческое переосмысление себя, взгляд со стороны, возможно, попытка спрятаться за шаблон. Поэтому в предложенном списке образ автора, созданный изначально, стоит на последнем месте и всего дальше от чистого автора.
Итак, мы определили, что думает об образе автора М.М. Бахтин. В его размышлениях много философии, но это неспроста, ведь и его книга называется: «Эстетика словесного творчества». Хотя надо отметить, что Михаил Михайлович никогда не отходит от текста далеко, правда, берёт его в целом, не конкретизируя. Напоследок хотелось бы привести ещё одну цитату из Бахтина: «Итак, за каждым текстом стоит система языка. В тексте ей соответствует всё повторимое и воспроизводимое, всё, что может быть дано вне данного текста (данность). Но одновременно каждый текст (как высказывание) является чем-то индивидуальным, единственным и неповторимым, и в этом весь смысл его (его замысел, ради чего он создан). Это то в нём, что имеет отношение к истине, правде, добру, красоте, истории. По отношению к этому моменту всё повторимое и воспроизводимое оказывается материалом и средством. <…> Этот второй полюс неразрывно связан с моментом авторства и ничего не имеет общего с естественной и натуральной случайностью; он всецело осуществляется средствами знаковой системы языка. Он осуществляется чистым контекстом, хотя и обрастает естественными моментами»10. Мне кажется, что в этой цитате Михаил Михайлович уловил суть образа автора. Ведь это то, что является единственным и неповторимым, в чём весь смысл текста, что имеет отношение к истине, правде, добру, красоте, что неразрывно связано с моментом авторства и выражается чистым контекстом.
Теперь посмотрим, что думал об образе автора В.В. Виноградов.
Образ автора у Виктора Владимировича Виноградова
Если Бахтин только касался темы образа автора, то Виноградов много размышлял об этом, оставил много записей и исследований. Даже собирался написать книгу, посвящённую данной проблеме, но, к сожалению, не успел. Собственно, понятие «образ автора» ввёл именно В.В. Виноградов.
Всё вышесказанное, с одной стороны, облегчает нашу задачу, с другой – затрудняет. Дело в том, что в книгах В.В. Виноградова отражён путь его размышлений, рождение и становление учения об образе автора. Нельзя же ограничиться готовыми определениями.
По прочтении книг Виктора Владимировича складывается впечатление, что он задаёт вопросы, отвечает на них, но не доволен ответами. В одной из книг В.В. Виноградов цитирует Л.Н. Толстого, который делит писателей на тех, которые для самих себя стараются уяснить мысль, и на тех, которые ясную мысль пытаются запутать11. Так вот, Виктор Владимирович относится к первой группе. В каждой книге он пытается прояснить свою мысль, видны его попытки зайти с разных сторон. Вопрос поставлен, но точного ответа, что такое образ автора, нет.
Начнём с цитаты В.В. Виноградова: «Образ автора – это не простой субъект речи, чаще всего он даже не назван в структуре художественного произведения. Это – концентрированное воплощение сути произведения, объединяющее всю систему речевых структур персонажей в их соотношении с повествователем рассказчиком или рассказчиками и через них являющееся идейно-стилистическим средоточием, фокусом целого»12. Обратим внимание на выделенную часть предложения, как точно она повторяет центральную часть цитаты М.М. Бахтина, которую мы привели выше (про текст): «…и в этом весь смысл его (его замысел, ради чего он создан)»13. А там, где двое пишут одно и то же – не так ли это?
Добавим к приведённому выше определению образа автора ещё одно, которое кажется наиболее полным из тех, что давал Виктор Владимирович: «В «образе автора», в его речевой структуре объединяются все качества и особенности стиля художественного произведения: распределение света и тени при помощи выразительных речевых средств, переходы от одного стиля изложения к другому, переливы и сочетания словесных красок, характер оценок, выражаемых посредством подбора и смены слов и фраз, своеобразия синтаксического движения»14.
Важно отметить, что, в первом определении говорится о том, что образ автора «Это – концентрированное воплощение сути произведения, объединяющее всю систему речевых структур персонажей в их соотношении…»15. А во втором определении говорится уже о речевой структуре самого образа автора. Из этого можно сделать вывод, что есть образ автора, как концентрированное воплощение сути произведения, и что у него есть речевая структура. Но как определить, где в произведении конкретно находится речевая структура образа автора? По В.В. Виноградову получается, что она на стыках, там, где есть переход из одного состояния в другое, движение: «распределение», «переход», «переливы», «сочетания».
Приведём ещё одну цитату В.В. Виноградова: «В композиции целого произведения динамически развёртывающееся содержание, во множестве образов отражающее многообразие действительности, раскрывается в смене и чередовании разных функционально-речевых стилей, разных форм и типов речи, в своей совокупности создающих целостный и внутренне единый «образ автора»»16. Из этого высказывания нам важно то, что образ автора создаётся. При этом создаётся благодаря его речевой структуре. Отсюда следует, что есть:
1. Образ автора (внеречевой).
2. Речевая структура образа автора.
3. Образ автора созданный, можно сказать, воссозданный с помощью его речевой структуры.
По первому пункту можно сделать замечание. Когда В.В. Виноградов пишет о концентрированной сути произведения, что он имеет в виду под этим? Не воссозданный ли это образ автора? Но почему тогда этому воссозданному образу автора придаются не свойственные ему качества? Воссозданный образ автора скорее будет пронизывать произведение, быть его структурой, сеткой. Концентрированное воплощение сути – это другое. Получается, что речь как раз идёт о внеречевом образе автора. Эти два образа надо отграничивать.
Понятно, что об образе автора вне речевой структуры говорить сложно. Всего скорее и В.В. Виноградов писал о воссозданном образе автора. Посмотрим, что он подразумевал под этим.
Воссозданный образ автора будем называть просто образ автора.
Очень много В.В. Виноградов пишет об отношении автора и считает это проявлением образа автора. Но так ли это?
«Уже с четвёртой главы в последовательно раскрывающуюся структуру повествования начинают врываться такие ноты, такие словесные образования и конструкции, которые ведут не к тульскому рассказчику, а непосредственно к «писателю»»17. В этой цитате речь, естественно, идёт не об образе автора, а об его отношении к произведению, к данной проблеме. Это своеобразный писательский прищур. Можно, конечно, сослаться на «характер оценок, выражаемых посредством подбора и смены слов и фраз»18. Но в том месте книги В.В. Виноградова, откуда взята цитата, ничего не говорится о смене и подборе фраз. Там говорится только о том, что автор начинает высказывать своё мнение о том, что пишет, об описанных событиях. Но говорит об этом напрямую. Куда интереснее подбор фраз для тульского рассказчика, когда автор ещё скрывается за ним. Но в этом случае скорее можно говорить о мастерстве писателя. Итак, надо отграничивать образ автора и отношение писателя.
Точно так же Виноградов говорит об отношении писателя, когда разбирает рассказ Чехова «В родном углу»19. Здесь Виктор Владимирович пишет, как можно выразить это отношение одновременно через объективного автора, через Веру, через Дашу. По сути, раскрывается лаборатория молодого Чехова, но и только. И опять, скорее, можно говорить о мастерстве писателя, а не об образе автора. Да, В.В. Виноградов пишет, что «Вся композиция повествования представляет собой чередование, взаимодействие, а иногда и взаимопроникновение трёх речевых стихий»20. Но взаимодействия этого не показано. В данном случае В.В. Виноградов ограничился чисто литературным разбором. И говорит только об отношении писателя.
В своей книге «О языке художественной литературы» В.В. Виноградов цитирует Л.Н. Толстого, который говорит, что произведение может быть не так хорошо отделано, главное, чтоб хорошо было понятно отношение автора к тому, что он описывает21. Можем сравнить «Воскресение» и «Войну и мир», что лучше? В «Воскресении» отношение автора выражено явно, но где образ автора, где переливы словесных красок?
В.В. Виноградов считает частью образа автора и отношение исследователя к писателю и его произведениям: «Вдумчивый художник, исследуя какого-нибудь писателя, заинтересовавшего его своим творчеством, создаёт его образ – целостный и индивидуальный. Этот образ является одновременно отпечатком творческого сознания его исследователя или поклонника и – вместе с тем – отражением объективных качеств художественных свойств стиля и личности самого предмета изучения»22. Но творческое сознание исследователя ни «образ ли автора» этого исследователя? Здесь сказано об образе автора как объекте, а не как о речевой структуре. Подтверждает это ещё одна цитата из В.В. Виноградова: «Можно прямо говорить об образе Палласа в мандельштамовской манере и мандельштамовских красках и о подлинном, историческом образе Палласа, к которому был близок Гоголь в своих зарисовках. Итак, разные образы авторов могут наслаиваться один на другой, и один образ автора может резко изменяться»23. Здесь уже очевидно, что речь идёт об образе Палласа-человека. И тогда мы имеем:
1. Образ автора в записках Мандельштама.
2. Образ автора в записках Гоголя.
3. Образ Палласа-человека, собранный из мнений о нём двух писателей.
Но образ Палласа-человека никак не одно и то же, что и образ автора.
Мы несколько уже раз говорили о таком понятии как мастерство писателя. О мастерстве писателя, о писательских приёмах и позах пишет и В.В. Виноградов. Всё это он относит к образу автора, к его составной части. Например: «Необычайность речевых построений, конечно, поражает как своеобразная эстетическая игра – и в аспекте «образа автора» осмысляется как писательский приём, выполняющий ту или иную художественно-характерологическую функцию»24. Или: «Тут сказываются классовые и социально-групповые литературные вкусы. От них зависят типические черты литературно-стилистических поз в образе автора»25. Если в первом случае говорится о конкретном писательском приёме, то во втором случае о писательском мастерстве вообще, о писательских приёмах, принятых в определённой социальной группе.
О чём-то похожем на писательское мастерство В.В. Виноградов говорит, когда пишет, что ««образ автора» может историко-семантически трансформироваться в разных типах и системах словесного творчества»26. Нам же интересно в этой цитате то, что образ автора может трансформироваться. А это значит, что есть что-то постоянно существующее, то, что может трансформироваться. Приведём ещё цитату: «Образ автора меняет исторические формы своей ориентации. Вместе с тем он дробится в разные эпохи на разные категории»27. И опять образ автора «меняет», «дробится», а в приведённой чуть выше цитате «трансформируется». Складывается впечатление, что говорится о каком-то живом существе, которое само меняется, живёт своей жизнью, приобретает те формы, которые хочет, которые оказываются лучшими в данной ситуации. «Образ автора – это индивидуальная словесно-речевая структура, пронизывающая строй художественного произведения и определяющая взаимосвязь и взаимодействие всех его элементов. Самые типы и формы этих соотношений внутри произведения и в его целостном облике исторически изменчивы и многообразны в зависимости от стилей и систем словесно-художественного творчества, которые, в свою очередь, определяются образом автора»28. Каково! Ничего не напоминает цитата. Получается, что всё определяется образом автора. Получается, что есть какая-то незыблемая часть в образе автора, какая-то буква, ядро. Это можно подтвердить ещё одной цитатой: «В каждой яркой индивидуальности образ писателя принимает индивидуальные очертания»29. Закрадывается мысль, что концентрированное воплощение сути произведения и есть ядро. Это трудно подтвердить или опровергнуть. Возможно ядро – это отражение в тексте концентрированного воплощения сути произведения.
Ясно, что эта часть образа автора совсем мало изучена. В.В. Виноградов не выделяет её никак, но то и дело подтверждает её существование. Вскользь, мимоходом, но подтверждает как в начале своих исследований, так и в конце. Если он говорит про эту часть образа автора, значит, она имеет отражение в речевой структуре.
Осталось поговорить ещё об объективном авторе. В.В. Виноградов приравнивает его к речевому образу автора. Но так ли это? «В силу этого образ рассказчика колеблется, иногда расширяясь до пределов «образа писателя», «автора»»30. Но если образ рассказчика может расширяться до пределов образа автора, не есть ли образ автора объективный рассказчик? Естественно, что это не сам писатель человек. Объективный автор создан. По наитию или нарочито, но он сделан так, чтоб было удобнее передать читателю какую-то информацию, историю. А создание этого объективного автора, как и образа рассказчика, это дело мастерства писателя.
«Рассказчик – речевое порождение писателя, и образ рассказчика (который выдаёт себя за «автора») – это форма литературного артистизма писателя. Образ автора усматривается в нём как образ актёра в творимом им сценическом образе»30. Но каков же тогда уровень актёра, если мы усматриваем его образ за творимым на сцене образом? Конечно же, мы видим не «образ актёра», а воплощение его таланта, действие его таланта, творчество. После этих замечаний всё встаёт на свои места. Рассказчик и объективный автор – это речевые порождения писателя, созданные с помощью мастерства писателя. А там, где происходит соприкосновение, взаимопроникновение, одним словом, стык объективного автора и образа рассказчика, там мы видим творчество или речевой образ автора.
Итак, мы разобрались, что подразумевал под образом автора В.В. Виноградов. Подытожим.
У образа автора есть речевая структура, по которой, собственно, и можно его определить. Речевая структура образа автора проявляется на «стыках», там, где есть переход из одного состояния в другое. Там, где есть движение. Сам образ автора состоит из ядра (часть, которая переходит из одного образа автора в другой, при этом меняя свою форму, но, по сути, оставаясь неизменной) и мастерства писателя.
К этому В.В. Виноградов добавлял:
1. Образы писателя-человека, созданные исследователями и поклонниками его творчества.
2. Отношение писателя как человека к тому, что он пишет.
3. Образ автора, как объективный автор, созданный писателем.
Эти три пункта можно объединить в одно определение. Образ автора, как объективный автор, созданный писателем, к которому прикрепляется отношение писателя-человека к тому, что он пишет. На этот образ накладываются образы писателя-человека, созданные исследователями.
В.В. Виноградов пытался подойти к изучению проблемы образа автора с разных сторон. К сожалению, он не объединил всё это в одной книге.
Из книг М.М. Бахтина и В.В. Виноградова очевидно, что оба учёных выделяют некоего «чистого автора», некое ядро образа автора, которое может менять форму, но при этом оставаться неизменным. Вторая составляющая часть – писательское мастерство. Все пункты, которые мы выделили, изучая работы М.М. Бахтина и В.В. Виноградова, кроме «чистого автора» и ядра образа автора, являются либо частью писательского мастерства, либо созданы с помощью писательского мастерства. Вокруг чистого автора, вокруг ядра, вращается всё остальное в тексте, как вращаются планеты вокруг солнца.
Нельзя не упомянуть о докторе филологических наук, профессоре, ученике В.В. Виноградова Александре Ивановиче Горшкове, который преподавал стилистику в Литературном институте. В своей замечательной книге «Русская стилистика и стилистический анализ произведений словесности» А.И. Горшков пишет: «Образ автора – не образ конкретного лица, но обобщённый образ творчества, творческое начало»32. «В произведениях словесности языковые средства служат одновременно и созданию, и выражению образа автора. Для этого используются все языковые средства, все формы словесного выражения, все приёмы композиционного развёртывания словесных рядов. Но особенно важна заключённая в языковых средствах оценочность»33 (выделено мной – С.М.). А.И. Горшков, по сути, сформулировал определение образа автора, но объединив в нём и основной образ автора и писательское мастерство. При этом выразить можно основной образ автора, а создать что-то с помощью писательского мастерства.
Разделим образ автора, о котором пишет Александр Иванович, на основной образ автора (ООА) и писательское мастерство. Договоримся, что в разбираемом тексте под образом автора будет подразумеваться ООА.
Анализ стихотворения Николая Михайловича Рубцова «Видения на холме»
Начнём разбор с названия. В первом, ещё машинописном, сборнике Н.М. Рубцова разбираемое стихотворение называлось «Видения в долине». В самом деле, какая разница, где эти видения? На холме, в долине, в полях, в лесу? Выходит, что Николай Михайлович не совсем точно подобрал название? Дело в том, что «видения» могут показаться где хотят, когда хотят и кому хотят. «Видение» – это что-то неосязаемое, неуловимое. Поэтому слово «видение» легко может «прикрепить» к себе одно из перечисленных слов. Но само оно остаётся. Отсюда следует, что слово «видения» главное в названии. Главное оно и в словосочетании. Что же «на холме» и «в долине»? Здесь поработало писательское мастерство. Естественно, что правильнее выбрать «на холме», если уж лирический герой взбегает на холм. Есть тут и другой фактор: предлог «в» несколько затруднительно произносить, так как с буквы «в» начинаются «видения». Можно не говорить об открытости предлога «на». Интересно, что «на холме» удивительно подходит для второй части названия. Холм, в отличие от долины, это конкретная точка, это возвышенность. Причём таких возвышенностей всего больше у нас в России. Как уже было сказано, над подбором «на холме» поработало писательское мастерство, но руководил этим писательским мастерством неуловимый образ автора. Вообще стихотворение Н.М. Рубцова разбирать сложно. Каждое слово стихотворения буквально дышит образом автора, но доказать это практически невозможно. Словно образ автора – это волшебный золотой жезл. Жезл этот – к чему бы ни прикоснулся – всё превращает в золото. Рубцов прикоснулся практически ко всем словам. И как теперь определить, где золото настоящее, а где превращённое?
Что ж, начнём. Нам надо постараться найти главные, опорные слова стихотворения, те слова, за которыми и скрывается образ автора.
Обратим внимание на строчку: «Пустынный свет на звёздных берегах / И вереницы птиц твоих, Россия». Особенно интересна первая строка. Чувствуется за этой строкой что-то невыразимое, огромное, словно поэт подбирал слова, чтобы объяснить, донести то невероятное, что чувствовал. Это оценочная перифраза того слова, которого нет или которое не выражает в данный момент всего смысла. А то, что автор подбирал слова, мы можем узнать, обратившись к первому варианту стихотворения, который был напечатан в сборнике «Волны и скалы». Там интересующая нас строка выглядела так: «Сапфирный свет на звёздных берегах». Мы видим, как слово «сапфирный» перекашивает всю строчку. В чём тут дело? Видимо, поэт придавал этому слову другое значение. Если «сапфирный свет» можно отнести к звёздам, то «пустынный» существует помимо них, он зародился сам собой в пустыне, там, где ничего нет. Поэтому он такой неизвестный, такой притягательный. Правда, пока это только догадки. Чтобы обосновать наши предположения, обратимся к двум последним строкам стихотворения: «И надо мной – бессмертных звёзд Руси / Спокойных звёзд безбрежное мерцанье…». Это ключ к уже разбираемым. Сопоставим те и другие. Для наглядности приведём их вместе:
Пустынный свет на звёздных берегах
И вереницы птиц твоих, Россия.
И надо мной – бессмертных звёзд Руси
Спокойных звёзд безбрежное мерцанье…
Смотрите, как интересно! Словосочетание «на звёздных берегах» трансформируется в «звёзд безбрежное мерцанье». Прилагательное «звёздных» становится существительным «звёзд», а существительное «берегах» – наоборот прилагательным «безбрежное». Вот он образ автора, расширение картинки, приближение взгляда к тому пустынному свету, к тем звёздным берегам. И теперь нет уже берегов, нет ограничения, а существительное «звёзд» придаёт картинке конкретности, недаром оно употреблено дважды: «бессмертных звёзд», «спокойных звёзд». Теперь это не просто звёзды (бессмертные, спокойные) – теперь это хранители того пустынного света, поэтому они названы звёздами Руси. Определения «бессмертные», «спокойные» – опять попытка выразить невыразимое, описать тот пустынный свет. А слово «мерцанье» будто специально разделяет «звёзд» и «безбрежное», чтобы ещё больше расширить картину. В мерцанье есть движение, пульсация, что предаёт картинке живость, расширяет её прямо на глазах. Так может действовать только образ автора. Но мы забыли про строчку «И вереницы птиц твоих, Россия». Она не что иное, как ниточка, связывающая две упомянутые выше картинки. В самом деле, птицы находятся между лирическим героем и небом, и, улетая, теряются где-то в небе – и вот уже картинка расширилась, словно сам лирический герой оказался рядом с птицами и приблизился к звёздам. За этой строкой, несомненно, скрывается образ автора, кто бы ещё смог так точно подобрать слова, изобразить такое движение. Да, можно сказать, что движение есть, например, и в строчках: «Затмит на миг в крови и жемчугах / тупой башмак скуластого Батыя…» (они идут как раз вслед за строкой: «И вереницы птиц твоих, Россия»). Но движение в данных строчках местное, локальное. Оно не пронизывает всё стихотворение. Это уже писательское мастерство, чётко руководимое образом автора. Со слов «Затмит на миг» начинается соединение двух картинок. Архитектоника стихотворения выстроена так, что сначала широта охвата постепенно сужается до конкретного момента, до конкретной точки, а потом снова расширяется. Можно привести один пример того, как великолепно работает писательское мастерство:
Траву жуют стреноженные кони.
Заржут они – и где-то у осин
Подхватит эхо медленное ржанье,
И надо мной – бессмертных звёзд Руси
Спокойных звёзд безбрежное мерцанье…
Как здорово сделан подъём взгляда от травы, от земли, от стреноженных коней… Вот они заржали, вскинув головы и их ржанье где-то у осин (именно «где-то», нет точного определения, уже неизвестно где) подхватит эхо. Оно подняло взгляд ещё выше – и вот уже над лирическим героем звёзды. Но в том-то всё и дело, что это локальное движение, механизм, который необходим образу автора для каких-либо целей. Механизм этот (писательское мастерство) оттеняет, соединяет, выделяет слова, за которыми скрывается образ автора. Интересно, что слова эти (словосочетания, предложения), взятые в отдельности, кажутся неказистыми, неправильными, неуместными. Но они должны быть только такими, какие они есть, – в этом их сила.
Приведём для примера последнюю строчку разбираемого стихотворения, как она звучала в сборнике «Волны и скалы»: «безмолвных звёзд сапфирное дрожанье…». Три слова заменил автор. В этой строке нет ни широты, ни величия, ни живости.
Итак, в рассматриваемых выше четырёх строках скрывается образ автора. Но он не скрывается за каким-то конкретным словом, он объединяет несколько строк, чтобы стать понятным, выраженным. В таких случаях каждое слово, поставленное в определённой последовательности, слегка меняет своё значение – это и есть образ автора. Писательское же мастерство заполняет собой всё оставшееся пространство.
Но дело в том, что, разбирая «Видения на холме», мы не коснулись ещё самого главного, центра стихотворения, его ядра и собственно ядра образа автора. Такое ядро строит весь текст, освещает его новым светом. Если до этого, чтобы выделить образ автора, требовалось рассматривать целые строки и взаимодействие слов в этих строках, то теперь достаточно одного слова. Вернее сказать, нескольких вариантов этого слова. Нас интересуют такие строки:
Они несут на флагах чёрный крест,
Они крестами небо закрестили,
И не леса мне видятся окрест,
А лес крестов в окрестностях России.
Кресты, кресты…
Какое слово больше всего встречается в предложенном фрагменте. Крест. А если считать и все однокоренные слова (закрестили, окрест, окрестностях), то слово «крест» встречается ровно столько же, сколько слова «Россия» и «Русь» во всём стихотворении, а именно – восемь раз. Очевидно, что «крест» – главное во фрагменте. Можно, конечно, сказать, что это просто игра. У Рубцова была ещё одна похожая попытка игры со звуками и словами:
Кто умертвил твои цветы и тропы?
Где толпами протопают они,
Там топят жизнь кровавые потопы…
Эти строки были как раз перед рассматриваемыми нами. Но поэт в окончательном варианте убрал их. Возможно, они оказались не такими удачными, как со словом «крест». А они, несомненно, удачны. Пусть даже для Рубцова изначально это была просто звуковая игра, но в итоге фрагмент стал центральным.
Итак, начнём разбор. В первой строке слово «крест» имеет отрицательное значение. Чёрный, его несут на флаге – это похоже на фашистский. Недаром до этого сказано об «иных времён татарах и монголах», которые нагрянули. В следующей строчке крест, опять же, отрицательный: «Они крестами небо закрестили». Может быть, это множество флагов с крестами, может, просто перечёркнуто небо. Обратим внимание, что перечёркнуто именно небо. Образ перечёркнутого неба всегда отрицателен34. В третьей строчке слово «крест» напрямую не упоминается. А вот в следующих двух строках оно приобретает положительное значение. С чем это связано? Конечно же, с той картинкой, которая возникает после того, как лирический герой уберёт от глаз ладони:
И вдруг увижу: смирно на лугу
Траву жуют стреноженные кони.
Заржут они – и где-то у осин
Подхватит эхо медленное ржанье,
И надо мной – бессмертных звёзд Руси
Спокойных звёзд безбрежное мерцанье…
Теперь становится понятно, что те кресты: «А лес крестов в окрестностях России. / Кресты, кресты…» – это кресты на могилах. Но благодаря этим крестам, этим погибшим воинам, будущее России окажется прекрасным, спокойным, и, быть может, воины окажутся рядом со спокойными звёздами Руси.
Итак, слово «крест» меняет своё значение с отрицательного на положительное.
Обратим внимание на слово «окрест». Разделим его на восклицательное междометие «о» и собственно крест. Посмотрим, как изменяется строчка: «И не леса мне видятся о крест». Теперь слово «крест» приобретает третье значение: ни угроза, перечерчивающая небо, ни могильный крест, а крест, который должна понести Россия. И этим крестом является нашествие иных времён татар и монголов. Недаром именно после этой строки отрицательное значение, разбираемого слова меняется на положительное. Крест этот – гибель за Россию. Это подтверждается строкой: «А лес крестов в окрестностях России». Сравним: «А лес крестов в о крест ностях России».
Если нашествие иных татар и монголов и гибель за Россию – крест, тогда становится понятно всё стихотворение, разбираемый фрагмент чётко выстраивает его. Практически по строфам сначала идёт прошлое, потом настоящее, грядущее и будущее. Писательское же мастерство соединяет различные проявления образа автора. Вернее, образ автора с помощью писательского мастерства выстраивает структуру необходимую для него. Так крупинка соли в солевом растворе наращивает на себя целый кристалл.
В разбираемом стихотворении совсем незатронутым нами осталась только одна строфа. Именно в ней почти всё сделано писательским мастерством.
Россия, Русь –
Куда я ни взгляну!
За все твои страдания и битвы
Люблю твою, Россия, старину,
Твои леса, погосты и молитвы,
Люблю твои избушки и цветы,
И небеса, горящие от зноя,
И шёпот ив у омутной воды,
Люблю навек, до вечного покоя…
Ничего не напоминает этот фрагмент? Лермонтовское «Родина»:
Люблю дымок спалённой жнивы,
В степи ночующий обоз
И на холме средь жёлтой нивы
Чету белеющих берёз.
С отрадой, многим незнакомой,
Я вижу полное гумно,
Избу, покрытую соломой,
С резными ставнями окно;
И в праздник, вечером росистым,
Смотреть до полночи готов
На пляску с топотом и свистом
Под говор пьяных мужичков.
Пушкинские строки из «Евгения Онегина»:
Люблю песчаный косогор,
Перед избушкой две рябины,
Калитку, сломанный забор,
На небе серенькие тучи,
Перед гумном соломы кучи…
Теперь мила мне балалайка
Да пьяный топот трепака
Перед порогом кабака.
Это попытка Рубцова соединить стихотворение с классической литературой, с прошлым веком. Ивы у омутной воды, строчка: «люблю навек, до вечного покоя» – это мотивы и даже почти цитаты из стихотворений Рубцова – это заявка автора на то, что и он такой же воин за Россию. И вообще, вся строфа – прекрасно выполненный переход от прошлого, от татаро-монгольского ига, – к нашим дням, от широты охвата всего видимого – к ивам у омутной воды. А высота охвата: «И небеса, горящие от зноя, / И шёпот ив у омутной воды» – всё что от неба до земли.
Вывод
Образ автора в стихотворении Николая Михайловича Рубцова выражен как через целые строки, так и через отдельные слова.
Если он выражается через строки (словосочетания, предложения), его надо искать в сочетаемости слов, в сопоставлении строк. При пристальном рассмотрении слов начинают появляться оттенки, даже иногда звуки, несвойственные рассматриваемым словам. Благодаря чему появляется новый смысл не только самих слов, но и целых предложений. Особенно важно в таких случаях для выявления образа автора – движение. Но движение должно быть глобальным, от этого движения должно изменяться всё стихотворение (смена двух картинок).
Если же образ автора скрыт за каким-то одним словом, то это слово должно иметь несколько различных смыслов, либо это слово должно так измениться, чтоб приобрести новый смысл. При этом от каждого смысла слова в разные стороны должна выстраиваться по всему стихотворению как бы ниточка, линия. И опять же, слово, насыщенное образом автора, может изменить стихотворение, наполнить его новым смыслом.
В стихотворении Рубцова часть образа автора, которая выражена одним словом, имеет больший вес, в отличие от той части образа автора, которая скрывается за целыми строчками.
Писательское мастерство находится как бы в подчинении у образа автора. Это его орудия, механизмы, соединения. Писательское мастерство может иметь движение, как и образ автора, но обычно это движение локально, выполняет определённую функцию. Смысл у строчек, написанных с помощью писательского мастерства, обычно один, редко два или три. Но если даже смыслов несколько, всё равно каждый смысл действует конкретно на какую-либо строку или слово. Надо отметить, что отрывки текста, а возможно, и целый текст может быть написан с помощью одного писательского мастерства.
К сожалению, есть книги, и довольно много, которые написаны целиком с помощью писательского мастерства. Образ автора ужат до минимума, а иногда его и вовсе нет. Или состряпана имитация образа автора. Такие тексты красивы, может, даже слишком красивы и лакированы, потому что можешь писать, как хочешь или как требуют. Но за такими текстами пустота.
-------------------------
БИБЛИОГРАФИЯ
1. Бахтин М.М. «Эстетика словесного творчества». М. 1979.
2. Виноградов В.В. «О языке художественной литературы». М. 1959.
3. Виноградов В.В. «О теории художественной речи». М. 1971.
4. Виноградов В.В. «Избранные труды. О языке художественной прозы». М. 1980.
5. Горшков А.И. «Русская стилистика и стилистический анализ произведений словесности». Издательство Литературного института им. А.М. Горького, М. 2008.
[1] Бахтин М.М. Эстетика словесного творчества. М. 1979. С. 180.
[2] Бахтин М.М. Эстетика словесного творчества. М. 1979. С. 14.
[3] Там же. С. 288.
[4] Там же. С. 288.
[5] Бахтин М.М. Эстетика словесного творчества. М. 1979. С. 180.
[6] Там же. С. 287.
[7] Там же. С. 287.
* Природа сотворённая (латин.).
** Природа порождённая и творящая (латин.).
*** Природа творящая и несотворённая (латин.).
[8] Бахтин М.М. Эстетика словесного творчества. М. 1979. С. 288.
[9] Бахтин М.М. Эстетика словесного творчества. М. 1979. С. 288.
[10] Бахтин М.М. Эстетика словесного творчества. М. 1979. С. 283-284.
[11] Виноградов В.В. О языке художественной литературы. М. 1959. С. 257-258.
[12] Виноградов В.В. О теории художественной речи. М. 1971. С. 118.
[13] Бахтин М.М. Эстетика словесного творчества. М. 1979. С. 283.
[14] Виноградов В.В. О языке художественной литературы. М. 1959. С. 155.
[15] Виноградов В.В. О теории художественной речи. М. 1971. С. 118.
[16] Виноградов В.В. О языке художественной литературы. М. 1959. С 253.
[17] Там же. С. 127.
[18] См. 14-ую сноску.
[19] Виноградов В.В. О языке художественной литературы. М. 1959. С. 146-154.
[20] Там же. С. 149.
[21] Там же. С. 136.
[22] Виноградов В.В. О теории художественной речи. М. 1971. С. 156.
[23] Там же. С. 157.
[24] Там же. С. 123.
[25] Виноградов В.В. О языке художественной литературы. М. 1959. С. 132.
[26] Виноградов В.В. О теории художественной речи. М. 1971. С. 151.
[27] Виноградов В.В. О языке художественной литературы. М. 1959. С. 131.
[28] Виноградов В.В. О теории художественной речи. М. 1971. С. 151-152.
[29] Чудаков А.П. В.В. Виноградов и теория художественной речи первой трети XX века // Виноградов В.В. Избранные труды. О языке художественной прозы. М. 1980. С. 311.
[30] Виноградов В.В. О языке художественной литературы. М. 1959. С. 123.
[31] Виноградов В.В. О языке художественной литературы. М. 1959. С. 122.
[32] Горшков А.И. Русская стилистика и стилистический анализ произведений словесности. Издательство Литературного института им. А.М.Горького, М. 2008. С. 167.
[33] Там же. С. 166.
[34] Лично для меня строка: «Они крестами небо закрестили» (по фильмам, по рассказам) ассоциируется с заклеенными крест-накрест, чтоб не разбились, стёклами оконных рам.
НА ПРЕДЫДУЩИЙ #46125
Улыбнулся горько и сказал бы: "Вроде русский парень писал, а накуролесил семь вёрст до небес".
Интересно, что сказал бы сам Рубцов, прочтя этот текст?
Очень интересное исследование темы, его можно воспринять как лекцию для студентов или вольных слушателей по писательскому мастерству. Спасибо!