Анатолий БАЙБОРОДИН. СЛОВО О РУССКОМ СЛОВЕ. Очерк о любомудрии и краснобайстве (2000-2016)

 

Анатолий БАЙБОРОДИН

СЛОВО О РУССКОМ СЛОВЕ

Очерк о любомудрии и краснобайстве (2000-2016)
 

Отложив всякую злобу и всякое коварство,
и лицемерие, и зависть, и всякое злословие,
как новорожденные младенцы,
возлюбите чистое словесное молоко,
дабы от него возрасти вам во спасение.
1-е Петра 2:1-2
 

Народ глуп и болтает всякий вздор.
Академик И.С.Кочетов
 

Хочешь погубить народ, истреби его язык.
А.С. Шишков, министр просвещения, ХIХ в.
 

Слово – величание Бога: «В начале бе Слово, и Слово бе к Богу, и Бог бе Слово»¹; язык у русских встарь – народ: «С нами Бог, разумейте языцы и покоряйтеся!..», а потому без слова, обережённого в исконной и самобытной красе и любомудрии, нет в языце Бога, нет и самого народа; бредёт погоняемое князем тьмы воловье стадо, утробно мычащее, пашущее от темна до темна за навильник заплесневелой соломы и бесплодную случку, чтобы однажды, обратившись в свиней, в коих вошли бесы, ринуться с обрыва в чёрную бездну. Вот отчего мы, русские, и всполошились: в былой ли Божией силе родная речь, а значит и сам народ?.. А, бывало, похвалялись:

«Мощь и величие русского языка являются неоспоримым свидете­льством великих жизненных сил русского народа, его оригинальной и высокой национальной культуры и его великой, и славной истори­ческой судьбы. Русский язык единодушно всеми признается великим языком великого народа»² .

Так в назидание и завещание потомкам говорил академик Виктор Виноградов, верно и любовно служивший русской речи. Даже сквозь вой и визг либеральных ведунов и ведьм с Лысой горы, сквозь дикие пляски иноверцев на отеческих жальниках, уловив русским ухом русофильскую мысль, пристыженный и обиженный за разорённую державу, нынешний правитель России возжелал свершить нечто русское державное, и седьмое лето двадцать первого века державно повелел звать «Годом русского языка», и порадеть родимой речи. Но веление велением: жалует царь да не жалует псарь, а псари ныне лихо верховодят, и царя на коротком поводке водят. Им вели, не вели, что в лоб, что по лбу, что об стенку горох, одна холера, но козни строить государеву слову и делу хлебом не корми. Царь, удушливо хрипя, рвёт цепь; осмелился порадеть русскому языку, хотя, может, и чуял, что возопит безродное окаянство, властвующее на Руси, повинит в национальном эгоизме. (А может, исподтишка уговорились простой и доверчивый народ потешить, чтобы лишний норов вышел, на деле же – ворон ворону глаз не выклюнет?.. а набуровить наши правители могут семь вёрст до небёс и всё лесом…) Ведь не утихли и по сей день многоучёные споры, дичее и нелепее коих вообразить трудно: вводить иль не вводить в средних и высших учебных заведениях основы православного христианства, коль в стране дураков много конфессий. Но противники Закона Божия в школах и вузах словно запамятовали, что русские в России, составляющие девяносто процентов населения, – государствообразующая нация, а православие – духовная основа государственной идеологии. Православное воцерковление ради спасения души в Царствии Божием – дело личное и сокровенное для человека, но изучение Библии, и особо, Нового Завета, изучение Святоотеческого Предания (история РПЦ, жития и поучения святых отцов) необходимы для того, чтобы постигнуть и осмыслить историческую, мистическую судьбу русского народа, уразуметь произведения русского и мирового искусства с библейскими мотивами.

Подобные споры в мусульманских странах – изучать ли поколению ислам – не снились мусульманам даже в жутком и греховном сне, ибо для них религиозное знание столь же разумеющееся, как и знание грамматики своего языка. Лишь в нынешнем русском царстве-государстве возможно сомнение: а нужны ли малым чадам и подросткам святоотеческая вера и корневой русский язык. Помнят окаянные кормчие родное им, лихое ленинское времечко, когда лишь молви шёпотом: «я – русский», и ты уже «фашист», «юдофоб», и поставлен к стенке. Впрочем, теперешние псари дьявольски умудрённые: какого лешего шумиху подымать, не лучше ль обратить царский указ в филькину грамотку, в скомороший посмех. И обратили…

Бог им судья, безродным и окаянным, но и правитель России, и радетели русского языка из учёной и писательской братии понимают ли, о каком языке печалятся: о любомудрой, певучей и живописной народной (крестьянской) речи, похожей на летнее поле в душистом разнотравье-разноцветье или о русскоязычной речи, серой и безликой, похожей на бетон, под которым в муках умер цветастый пойменный луг?..

Величайший художник всех времён и народов напишет гениальный пейзаж – река, приречная поляна в разноцветье-разнотравье, а за рекой в сизой дымке таежные хребты, увенчанные облаками, а выше – синь небесная, – запечатлеет се живописец, но лишь робко коснётся душой и живописным даром таинства природы; природа же – Творение Божие, будучи во сто крат гениальнее самого гениального рукотворного пейзажа, – останется не вмещающей в земную душу, неизъяснимой тайной. Вот и двухтысячелетняя русская народная, – суть крестьянская, – языковая стихия, воплощённая в устном поэтическом, прозаическом слове – в эпосе, в былине и песне, в житийном мифе и заговорной молитовке, причитании и сказке, бывальщине и быличке, в кружевном речении, в пословице и поговорке, – всегда будет неизмеримо гениальнее самой гениальной стилистики самого великого книжного поэта. Как беспомощны краски перед природой – бедные и бледные, так и бессильно книжное слово перед исконным крестьянским – серое и квёлое. Недаром чародей поэтической речи, сплётший устное и письменное слово, выдающийся русский писатель Борис Шергин с грустью вздохнул:

«Русское слово в книге молчит... Напоминает ли нам о цветущих лугах засушенные меж бумажных листов цветы?..»³.

У Пушкина, гения всех времён и народов, руки опускались перед народным словом, воплощённым в былинах, песнях, сказках, пословицах и поговорках, из чего следует, что народное поэтическое слово, в гениальности превосходя не токмо Пушкина, но и всю классическую прозу и поэзию, – суть произведения, созданные всем русским народом соборно, и доводились до ума и божественного духа долгими веками.

Сквозь блудливый романтический туман салонной поэзии – по-британски студёной, по-французски панталонно-розовой, по-германски грузной и обильной, сквозь книжно-библейский лиризм славянофильской поэзии, писатель Фёдор Достоевский высматривал в российской будущности эпоху крестьянской книжной поэзии и великого поэта от сохи и бороны. Слушая деревенскую песню, Фёдор Михайлович – в отличие от иных дворянских писателей вернее разглядевший русскую душу в её небесных взлётах и сумрачных паденьях, хотя и живший вне народно-обрядовой жизни, вне народной языковой стихии, – вдруг удивлённо, озарённо промолвил: «Ах вы сени, мои сени... Поэт не ниже Пушкина...»⁴. И это решил Достоевский, в Пушкине души не чаявший, и в речи, звучавшей на заседании Общества любителей российской словесности, вдруг воскликнувший:

«Никогда ещё ни один русской писатель, ни прежде, ни после его, не соединялся так задушевно и родственно с народом своим, как Пушкин»⁵. 

 И вот на тебе: «Поэт не ниже Пушкина...». А может, и выше Пушкина, если припомнить, что и «Сени...» – песня не самая великая в русской народной поэзии, коя необозрима, непостижима, будучи подобна Природе – Творению Божию с её земными и небесными стихиями.

 А Пушкин на склоне короткого века признался Владимиру Далю, обречённо склонив голову пред неодолимой мощью тысячелетнего народного слова:

«Сказка сказкой, а язык наш сам по себе, и ему-то нигде нельзя дать этого русского раздолья, как в сказке. А как это сделать, – надо бы сделать, чтобы выучиться говорить по-русски и не в сказке… Да нет, трудно, нельзя ещё! А что за роскошь, что за смысл, какой толк в каждой поговорке нашей! Что за золото! А не даётся в руки, нет!»⁶. 

Тускнеет книжная поэзия, даже пушкинская, пред мудрым крестьянским словом, кружевным, резным, молвленным ли былинщиком у русской печи при лучинушке, вопленным ли плачеей на свадьбе, похоронах или проводах рекрутов, спетом ли в застолье, в хороводе. Не все они – сказители, певни, плакальщицы-вопленицы – были ровни по духовной силе и красе слова, но и великих рожала земля русская. Вспомним и Киршу Данилова, и сказителей Рябининых, и плачею Арину Федосову, и сказочницу-былинщицу Марью Кривополенову, за малый рост прозванную Махоней, и даже нашего присаянского земляка Сороковикова-Магая. Их поэзию не вместить в книги, сколько бы их не издавалось на Руси, как сроду не вместить в альбомы все красоты русские. Но вот, скажем, «Причитания северного края» Ирины Федосовой, напечатанные в трёх томах (1872-1875 годы), получили всесветную славу. Об этой книге писали статьи знаменитые учёные академики Л.Н. Майков и А.Н. Веселовский. Её поэмы-плачи звучали на больших заседаниях в Российской академии Наук, в Русском географическом обществе, в Археологическом институте, на вечерах у графа Шереметьева и Победоносцева. Ирину Андреевну слушали, читали, с восторженным удивлением писали о её поэмах-плачах и Некрасов, и Римский-Корсаков, и Балакирев, и Шаляпин, и Пришвин, и Твардовский, и даже Горький, не привечавший русского крестьянства; мало того, они и в своём творчестве вдохновлялись поэзией деревенской бабы, которая... не знала книжной грамоты и долго бродила по родимой земле с нищенской котомкой и певучей причетью. Некрасов один из плачей Ирины Федосовой ввёл в поэму «Кому на Руси жить хорошо». Это она, Арина Федосова, деревенщина простая и вещая, провидела ещё задолго до кровавого переворота:

Хоть повыстанем по утрышку ранёшенько,

Не о добрых делах мы думу думаем,

Мы на сонмище бесовско собираемся,

Мы во тяжких грехах да не прощаемся!

Знать, за наше за велико беззаконие

Допустил Господь ловцов да на киян-море;

Изловили они рыбоньку незнамую,

Повыняли ключи да подземельные,

Повыпустили горюшко великое!

Зло несносное велико это горюшко

По Россиюшке летает ясным соколом,

Над крестьянамы, злодийно, чёрным вороном.

(...)

Послухайте словеса наши старинные,

Заприметьте того, малы недоросточки!

Уж как это сине морюшко сбушуется,

Вси изменятся пустыни богомольные,

Разорятся вси часовенки спасенные⁷.

Устное поэтическое слово – вот семенное зерно, из коего взошла, заколосилась русская лирика, и не увяла даже при духовной засухе.

Отчаянным босяком и шатуном забрёл в русскую литературу Алёша Пешков, воспел безродного бродягу Челкаша, зло посмеявшись над мужиком Гаврилой; потом до интеллигентской одури начитался мировой литературы и философии, вдосталь нахлебался европейского искусства, и вырос в большого советского писателя Максима Горького. С богоборческой яростью ненавидел сочинения Достоевского, воспевшего любовь ко Христу Богу и русскому простолюдью; не любил испоконного раба Божиего, русского крестьянина (девяносто процентов российского народа), с его боголюбием, царелюбием, смирением и терпением, с его замшелым домостроем, но даже он, Максим Горький, буревестник кровавого бунта, измаянный противоречиями, настойчиво советовал начинающим сочинителям:

«Я очень рекомендую для знакомства с русским языком читать сказки русские, былины, сборники песен, Библию, классиков. Читайте Афанасьева, Киреевского, Рыбникова, Данилова, Аксакова (…). Кое-что покажется вам скучновато – читайте! Вникайте в прелесть простонародной речи, в строение фразы в песне, сказке, в Псалтыре, в Песне песней Соломона. Вы увидите тут поразительное богатство образов, меткость сравнений, простоту, чарующую силой, изумительную красоту определений. Вникайте в творчество народное – это здорово, как свежая вода ключей горных, подземных, сладких струй. Держитесь ближе к народному языку, ищите простоты, краткости, здоровой силы, которая создаёт образ двумя-тремя словами»⁸.

Фреска в храме может жить немеркнуще до скончания света, если храм любовно обихаживать, не давать воли гибельному запустению, а тем паче разрушению и переделу-новоделу; так и слово народное не запустошивать бы, не уничижать заёмными речениями, но чередой из уст в уста бережно передавать. Вот о какой родной речи порадеть бы государевым людям и смердам, не токмо лишь в Год русского языка, а отныне и довеку, покуда русские во житье и здравии.

Русское простолюдье, чудное и чудное, заслонившись ладонью от палящего солнца, извечно и ныне высматривает спасительное для России чудо и надеется: по молитвам Богородицы Девы, ангелов Божиих и всех святых, от сотворения мира просиявших, Господь Бог, покарав за грехи безбожием и кровавой смутой, ныне помиловал покаянную Русь, и трудами боголюбивых русичей созидает благочестивое Отечество, где воцарит любовь к Вышнему и ближнему. Может, Бог, даровал России и нынешнего правителя?.. хотя… неисповедимы пути Господни, но и в сие чудо хочется верить… Когда правитель Владимир Путин окреп во власти, оперился, окружился верными министрами, мало того, подобно царю Ивану Грозному, защитился опричной гвардией, тогда и стал теснить из Кремля сатанаилов – холопов заморского беса, захвативших Кремль и два десятилетия сокрушавших Русь.

К ярости христопродавцев, теряющих власть, светает в родимом краю, тает гибельный сумрак, стихают в кремлёвской ограде чужебесные песни и пляски, и чудится русичу, власть нынешняя даст волю слову русскому, и слово, вырвавшись из чужеверного полона, вновь зазвучит по земле русской в боголепной речи, в родимой песне, в древлеотеческой молитве и святом псалме. Чудится, блазнится блаженному русичу; перекрестись брат…

 

* * *

Великий труженик русской народной речи Владимир Даль полагал:

«Выскажу убеждение своё прямо: сло­весная речь человека – это дар Божий, откровение: доколе чело­век живёт в простоте душевной, доколе у него ум за разум не зашёл, она проста, пряма и СИЛЬНА; по мере раздора сердца и думки, когда человек заумничается, речь эта принимает более искусственную постройку, в общежитии пошлеет, а в научном круге получает особое, условное значение»⁹.

Продолжая выстраданную мысль, можно сказать, что дворянство …перчаточное сословие, по едкому определению Даля… потом интеллигенция разучились или не научились беседовать с простым народом, красно и мудро вести речь на исконном русском наречии, похожем на летний луг в чудных цветах пословиц, поговорок, присловий, прибауток. Мы, – как испокон века морщатся деревенские: гнилая интеллигенция, – отвадились красно баить… балагурить, судачить, и простонародье перестало нас понимать и привечать. А если деревенские сочинители начинают живописать, щедро сея в сказовую ниву народные говоры, наша просвещённая критика, язвительно скривив рот, усмехается, ухмыляется в нафабренные и надушенные усы: мол, щедровитый, красовитый – так болтает лишь выжившее из ума, замшелое деревенское старичье на завалинке, а сельский молодняк давно уже говорит, как в городе.

Мне повезло: долго обитал я в старом селе, бродил по деревням, дивился любомудрию и красе простолюдной речи, что в учёных книгах именовалась сниженной, просторечной; позже, перелопатив словари сибирских говоров, составил свои памяти народного красноречия, кои подсобляли мне в создании правдивой языковой картины Забайкалья. И уж могу верно сказать, говорят ли нынче в деревне «шедровитый, красовитый»?..

Помню, лет десять назад занесло меня бродячим ветром в забайкальское село; оглядываюсь подле сельповской лавки, а тут машина с будкой подворачивает, и высыпали на магазинское крыльцо смешливые доярки и, по-сорочьи треща, залетели в лавку. А как выпорхнули и снова забрались в будку, шофёр …учительский сын, недавно из армии пришёл… высунулся из кабины и кричит смехом: «Но чо, деуки, пристягнулись?..» – «Пристягну-улись!.. Но ты шибко-то коня не понужай, – чай, не дрова везешь...». «Но тогда полятели, сороки-вороны…» Вот вам и «красовитость»...

Или, помню, удили по тонкому льду на забайкальском озерище – окуня, сорогу добывали; лунки выдолбили, забормашили – кинули по горстке бормаша, и решили перекурить. А теплынью повеяло, снег влажно и ослепительно искрился, лёд на проплешинах синевато, зеленовато, радужно переливался... Здешний рыбак Илья Парфёнович Скосырский хлебнул из фляжки за компанию с приезжими городскими рыбаками и начал было потешные байки заливать про старопрежнюю рыбалку. А тут городской мужик возьми да и брякни: «Ни-ичего не пойму, о чём ты, старик, базаришь». Обиделся Илья Парфёнович, усмехнулся в заиндевелые усы: «У меня поговор такой, а как уж там по-городски, не знаю. Мы же всё чуем, чо городские бают, а вы пошто наш поговор не чуете?.. Али мы не русские, али уж вы отучились по-русски говорить»¹⁰… А позже с глазу на глаз Илья Парфёнович поведал мне: «Шибко долгую жизнь я живу. Чево токма в жизни не понаслушался, а вот нет ничо лучче, ковда на своем поговоре сказку слушать или другой какой рассказ про старое или новое. Вот ковда от дома далёко, да земляка встренишь, да как услышишь от нево два-три слова, которы в твоей деревне слыхал с детства, но адали домой на побывку съездил. Вот чо значит родное слово услыхать...»¹¹

 

* * *

Я заматерел среди редких мужиков, которые не анекдоты травили, а сказывали побывальщины и байки; я вырос в мудром и украсном языке, в дивной и щедрой тайге, а посему согласен с книжными русофилами: приторно читать иного «русопята», когда тот, словно измываясь над русским словом, за признак или призрак народной, суть крестьянской речи выдает «чо» и «почо» да «знаш, понимаш», ибо не ведает, что сила и краса народной речи таится в природном, цветастом образе, в притчевом и пословичном любомудрии. Выше запечатлённые сельские жители – люди простые, речью скудные, вроде моей тётки Нюры, которая, помню, говаривала, глядя в окошко: «Глянь, Дуся-то с хахалем пошли ползуниху собирать¹²… От ить, прости Господи, не баба, куль с костями бренчит, а хахаля отхватила – таракан запечный, с усами. Свой-то мужик под святыми лежит, помират, а блудня хвост задрала, по рукам пошла…». Се ходовая деревенская речь, а послушай-ка, брат, сельских балагуров, краснобаев да краснопевцев, писатели «деревенщики» смеркнут; те лишь прикоснулись к стихии народной речи и вышли в писатели, возлюбленные простолюдьем.

Теснимая, угнетённая хамом технократии речь краснопевная и по сей день не увяла в северных и сибирских деревнях. Хотя образованщина, властвующая в литературе со второй половины прошлого века и поныне, насаждая русскоязычную речь, сокрушала любомудрый и украсный просторечный язык, обзывая его «сниженным», давая в языке поблажку лишь всесветно славленым «деревенщикам», вроде Астафьева, Белова, Распутина и Личутина. Русскоязычное безродство, царящее в нынешней литературе, премиально обласкало сих писателей, но, разумеется, не из любви к их просторечной прозе …чужд безродству и беспамятству крестьянский мир… но лишь из любви к их былым орденам и медалям, лишь для украшения своих жирных премий, для прославления своих безродных сочинителей-обличителей, коих силком впихивали в один наградной ряд с писателями, коих прославила Красная Империя. Но про себя сокрушители народного языка, похоже, зареклись: уйдут последние именитые «деревенщики», и больше к премиальному корыту не подпустят уже ни одного крестьянского писателя с его сельской речью. Жаль, что сокрушителям подсобляли и русские националисты из влиятельных писателей, издателей и редакторов, взращённые на дворянской и разночинной речи, исподволь отвергающие в отечественной словесности простонародный дух, простонародную плоть, навязывая усреднённый, выхолощенный либо искусственно метафорический книжный язык.

В исходе народной, природной речи есть и неизбежность, вытекающая из технократической апокалипсической цивилизации: со дня на день канет в вечность древний крестьянский мир и примыкающий к нему ремесленный, порвутся нити связывающие сии миры с природой, и вместе с душами отичей и дедичей, почивших в Боге, покинет родимую землю притчевое, природно-образное слово. Близь порога народный языковой исход, коль и в русской литературной ватаге, не говоря о русскоязычной, лишь дюжина писателей на всю Россию-матушку с горем пополам владеет русским пословичным говором, прочие – искусственно метафорическим, либо строчат русскоязычные инструкции от перхоти, по скудости ли, по лукавости ума величая своё перхотное чтиво русской литературой, да ещё и бахвально прибавляя: художественная, хотя художник в их опусах сроду не ночевал.

Измыслили, скудоумцы да лукавцы, что художественная проза может быть и языковая, а может быть и безъязыкой, где якобы верховодит процветающая мысль. Я уже писал в литературных заметках и ныне напомню: не может быть неязыковым произведение художественной прозы, как не может быть живописи без живописности. Безобразное сочинение – безобразно, скудоумно, ибо если слово благолепно и украсно, то и произведение любомудро.

Вся моя полувековая писательская страда – страдание за родную русскую речь, попираемую ворогами из ватаги русскоязычных писателей, даже и величающих себя «русскими» писателями. И уж так настрадался я со своим говором в писательской, вернее, издательской судьбе… Мой любимый русский журнал «Наш современник» …в русскоязычные я не ходок… напечатав пару повестей и пять-шесть рассказов, отверг главные произведения, как если бы, скажем, у Распутина приветили повесть «Деньги для Марии», но забраковали «Прощание с Матёрой» и «Последний срок», обвинив в этнографизме, фольклоризме и словестном арнаментализме, как и мою прозу, за что я поклонился русским редакторам в пояс: подсказали достоинства прозы.

 

* * *

Русские крестьяне, мистически исходя «от креста» и «Христа», выражали земные и небесные мысли не мертвецки условным, научным языком, но образным и притчевым, а образы, как Иисус Христос в поучениях и заповедях, брали из крестьянской и природной жизни. Вспомним глаголы вечной жизни:

«Уже бо и секира при корени древа лежит: всяко древо, еже не творит плода добра, посекаемо бывает, и в огнь вметаемо»¹³; или: «Его же Лопата в руце Его, и отеребит гумно Свое, и соберет пшеницу Свою в житницу, плевелы же сожжет огнем неугасающим»¹⁴; или вспомним и притчу о сеятеле зерна – Слова Божия: «Се изыде сеятель, да сеет.. И сеющу, однова падоша при пути, и прийдоша птицы и позобаша ея; другая же падоша на каменных, иде же не имаху земли многи, и абие прозябоша, не имаху глубины земли. Солнце же взсиявша, привянувши: и не имаху корения, изсохша. Другая же падоша в тернии, и взыде терние, и подави их. Другая же падоша на земли доброй, и даяху плод…»¹⁵.

Удивительно, что Сын Божий говорит не наукообразно в отличии от книжников и фарисеев, но беседует с народом на языке крестьян и рыбаков, щедро расцвечивая речь пословицами и поговорками; по воле Божией сей горний, благолепный речевой лад обретали апостолы, святые отцы, старцы-наставники, древнерусские летописцы, православные писатели, особо средневековые, изредка и мирские, и даже современные.

Итак, евангелийская образно-языковая система – из природно крестьянской жизни, а Творец – Поэт; в «Символе веры» слова «Творца небу и земли» звучат по-гречески так: «Поэта (ποιητης) неба и земли». Поэт Христос, как Бог слитый в Святой Троице, сотворил небо и землю; Поэт Христос, как Сын Человеческий, в земном обитании любовался и дивился природе – Творению Божиему и поэтически воспевал её в притчах. Поэт Христос рече: 

 «Посмотрите на лилии полевые, которые не трудятся, не прядут, но которых Бог одевает лучше, чем Соломона во славе его».

«Посмотрите на птицы небесныя, на рыбы морския, на семена, падающие на землю из руки сеятеля – за земной красотой открывается высшая красота и мудрость. Природа говорит о Царстве Божием и своей красотой она даёт нам желание жизни, превосходящей земную. Все поэты непрестанно утверждают это». (Протоиерей Александр Шаргунов)

Но образный, пословично-поговорочный, прибауточный язык былого русского крестьянства, воплощённый в обыденной речи, в устной, а, случалось, и книжной, прозе и поэзии, бытовал не ради самоценности языка, не ради пустомельного краснобайства, но из русского любомудрия да ради зримого и впечатляющего выражения народной жизни. Ведь и Сын Божий, и святые отцы поучали притчевым, по-крестьянски пословичным, природно образным языком лишь ради благолепного и украсного воплощения в слове любви к Царю Небесному, к брату и сестре во Христе.

Образная речь – мудра, во всякой фразе мыслеёмка: вот немудрящая пословица «Не отвалится голова, так вырастут волоса» – не для красного же словца эдак речено, а чтобы в одну образную фразу вместить горнюю мудрость смиренного и безунывного земного жития. В «тёмном, забитом» деревенском народе говаривали: «Своя воля страшнее неволи» – здесь в четырёх словах великий богословский трактат о языческой воле, что по грани вседозволенности, и христианской воле, где даже раб галерный в душе волен, ибо он лишь раб Божий... Пословица сия – воистину проповедь, достойная боговдохновенного священника... В народе так же говарили: вольный – про скверное, непослушное чадо; за волю взялась, взялся – про девку либо парня, кои сломя голову кинулись во все тяжкие... Воля мирская – великий искус лукавого...

 

* * *

Пав ниц перед величием народной речи, великий знаток русских календарных обрядов и обычаев Иван Сахаров возмущался:

«Было время, когда я слышал, как в городах и сёлах русские, наученные заморскими бродягами, с презрением говорили, что русский язык есть язык холопский, что образованному человеку совестно читать и писать по-русски, что наши песни, сказки и предания глупы, пошлы и суть достояние подлого простого народа, деревенских мужиков и баб, что наша народная одёжа (повязка, кокошник, сарафан и кафтан) заклеймены презрением, осуждены Европой на изгнание и носят на себе отпечаток холопства, вынесенного из Азии»¹⁶.

Воистину, не понимали народную речь, а с речью и народную душу, дворяне с разночинцами и нынешняя образованщина, даже в классических университетах изучавшая русский язык и стилистику. В словарях и учебниках, по которым они проходили или пробегали русский язык, мудрая, звучная и живописная простонародная речь именовалась грубо-просторечной, лексически сниженной.

На закате девятнадцатого и на кровавом восходе двадцатого века свирепо порадели на ниве русского книжного языка местечковые литераторы и прочие щелкопёры, о чем писал опять же Куприн в мужественном и откровенном письме Ф.Д. Батюшкову:

«…Но есть одна – только одна об­ласть, в которой простителен самый узкий национализм. Это область родного языка и литературы. А именно к ней евреи – вообще легко ко всему приспосабливающиеся – относятся с величайшей небреж­ностью. Ведь никто, как они, внесли и вносят в прелестный русский язык сотни немецких, французских, поль­ских, торгово-условных, телеграф­но-сокращённых, нелепых и противных слов. Они создали теперешнюю ужасную по языку нелегальную ли­тературу и социал-демократическую брошюрятину. Они внесли припа­дочную истеричность и пристраст­ность в критику и рецензию. Они же, начиная от «свистуна» (словеч­ко Л.Толстого) М.Нордау, и кончая Оскаром Норвежским, полезли в постель, в нужник, в сто­ловую и в ванную к писателям. Ради Бога!.. иди­те в генералы, инженеры, учёные, доктора, адвокаты – куда хотите! Но не трогайте нашего языка, ко­торый вам чужд, и который даже от нас, вскормленных им, требует те­перь самого нежного, самого береж­ного и любовного отношения» ¹⁷.

Разумеется, в сравнении со стародворянской, все же хоть и нерусской по духу и узору, но по-французски утончённой, в сравнении с книжно-разночинной нынешняя ходовая устная и письменная русскоязычная речь похожа на серый железобетонный дом с крикливыми щитами рекламы на ломаном английском языке. Хотя очерк сей писался в начале века, продолжался в шестнадцатом году, поведаю, что случилось с русским языком в двадцатые годы. Нашествие англоязычных варваризмов в русский язык стало напоминать нашествие саранчи, дотла сжирающей посевы зерновых, а потом и вольную зелень. Вот выписка из статьи по сему поводу:

«Смотрю программу по ТВ. Идёт передача о борьбе за чистоту русского языка. На экране ведущий, молодой и красивый, и его соведущая, такая же молодая и красивая. «Наконец-то в Думе хотят апрувить кейс о русском языке!» – заявил ведущий. «Вау! – воскликнула соведущая. – Наконец начинается клининг русского языка!» – «Да! – подхватил ведущий. – А то, что ни нарратив, то хорромейкинг. Кругом сплошной спам и скам! Поставим наконец бан этому флуду! Сейчас мы прервемся на рекламный контент, а потом продолжим…». И понеслась реклама: «Сплитуем цены! Сплитуем цены на маркетплейсах! Делайте разницу! Сплитуйте цены и будет вам кэшбэк! А сейчас фэшн ньюс. Идислиз снова в топе и тренде! Индислиз – это микс гранжа, винтажа и панка! Делайте разницу! Ваш лук будет крашовым с индислиз. И лук у вас будет, и краш, и, самое главное, кэшбэк!»…

(…) Узнал я, что недавно в русский орфографический словарь включили кешбэк, подкаст, краудфандинг и, конечно же, геокешер, дизлайк, каршеринг и много чего ещё очень русского…»¹⁸. (Александр Гавриловец. Источник: газета Слово № 11, 2025) 

Это язык не русской, не английской – серой расы… А как сказал некогда евразийский поэт: «Серая раса – сволочи…». Неживая, пластмассовая речь была прозвана учёными мужами макаронической, ибо жутко замусорена иноземными варваризмами, об которые язык сломаешь, мозги свернёшь, которые, как мужики смеются, без бутылки и не вышепчешь. Все эти приватизации, номинации, презентации, рокеры, брокеры, рэкеты, дилеры, мэры, пэры, клипы, шопы, шоу… – обрыдли здоровому русскому уху; это – иноземная технократическая свалка в оскудевшей ныне, но некогда щедрой и вольной, красивой природе народного языка; и как бы нам избавиться от языковой помойки, поскольку многим иноземным речениями есть заменители в родном наречии.

Мы вроде стесняемся перед Европой и Америкой своего родного языка, как и народной культуры, пялим на широкую русскую кость аглицкие панталоны, а штаны заморские трещат по швам. (Даже наши сельские специалисты, коим сам Бог ссудил легко и вольно владеть народным говором, поскольку общаются с деревенским людом, и те сплошь и рядом не умеют говорить с простонародьем на их исконном наречии, и себя, и крестьян величают аграриями; и так это звучит смешно да грешно, когда агрономы возглашают: в поля аграрии навоз вывозили…) Помню, некий образованец принародно вещал про форсистого артиста: мол, у него харизма своеобразная, на что простоватый мужичок пожал плечами: дескать, харя как харя, ничего особого. Пристрастие русской поросли к английскому языку и англоязычной культуре – признак яремного, колониального, холопского сознания.

В конце восемнадцатого века поэт Александр Сумароков упреждал русаков:

Вовек отеческим языком не гнушайся,

И не вводи в него чужого ничего,

Но собственной своей красою украшайся…¹⁹.

 

 Даже Иван Тургенев, несмотря на свои поздние либерально-западнические, германофильские воззрения, невзирая на резкое неприятие русской народности (роман «Дым»), слёзно умолял:

 «Берегите чистоту языка, как святыню! Никогда не употребляйте иностранных слов. Русский язык так богат, что нам нечего брать у тех, кто беднее нас» ²⁰.

А уж как страдал и печалился о русской речи, засорённой чужеземной тарабарщиной, Владимир Даль, великий знаток народной языковой Вселенной:

«Смесь нижегородского с французским (ныне, английским, – А.Б.) была мне ненавистна по природе…».

И чего уж нам пресмыкаться, выстилаться перед тем же английским языком, если, как поведал Гавриил Державин:

«Славяно-российский язык, по свидетельству самих иностранных эстетиков, не уступает ни в мужестве латинскому, ни в плавности греческому, превосходя все европейские…»²¹.

Пристрастие к чужеземной речи, французской, потом английской, – беда холопского сознания и оторванного от народной мудрости, западноевропейского безбожного просвещения. Александр Пушкин с горькой иронией писал в стародавние времена, а вроде нынче:

Ты просвещением свой разум осветил,

Ты правды лик увидел,

И нежно чуждые народы возлюбил,

И мудро свой возненавидел²².

В нынешнем веке к чужебесному просвещению добавилась ещё и голубоэкранная порча; и за две тысячи лет от Рождества Христова и доныне не случалось более мерзкого, дьявольски жестокого насилия над русской речью иноземной тарабарщиной. Страшно, что сей дьявольской англоязычной речью заразились воспитатели детских садов, школьные учителя, преподаватели вузов, библиотекари, телеведущие, политологи и подобные им. Лишь властными и жёстким мерами, словно острым ножом святого целителя Пантелеймона, можно спасти смертельно больной русский язык.

 

* * *

Говоря о засорении русского языка чрезмерными иноземными заимствованиями, я не навязываю языкового консерватизма, в чём многоучёные русисты – особо либерально-демократического толка – некогда обвиняли министра просвещения, президента императорской Академии наук, вице-адмирала Александра Семёновича Шишкова, мелкими придирками, вроде мокроступов, пытаясь сжить со света его великие письменные труды о русской речи, как языке самом древнем, являющем собой корни и ствол, от коих ветвями в незапамятные времена выросли европейские языки. Шишков утверждал:

«Наш язык – древо, породившее отрасли наречий иных… Да умножится, да возрастёт усердие к русскому слову и в делателях, и в слушателях!.. Я почитаю язык наш столь древним, что источники его теряются во мраке времён; столь в звуках своих верным подражателем природы, что, кажется, она сама его составляла; столь изобильным в раздроблении мыслей на множество самых тонких отличий, и вместе столь важным и простым, что каждое говорящее им лицо может особыми, приличными званию своему словами объясняться…»²³.

Великий радетель испоконной русской речи Александр Семёнович Шишков ратовал за изыскание в многовековой истории родного языка истинно русских слов взамен чужестранных, и само это желание похвально для русского государственника. А уж о мере эдакого желания судить трудно. Мало того, министр просвещения, ополчившись даже на святителя Филарета, митрополита Московского, был рьяным противником перевода Священного Писания с церковнославянского на светский язык, впрочем, как иные члены патриотического общества «Беседа любителей русского слова», которое и возглавлял вождь консервативной русской мысли в России – вице-адмирал Александр Семёновичем Шишков.

Писатель Александр Сегень, посвятивший великому консерватору изрядно страниц в романе о святителе Филарете писал:

 «Сей «муж отечестволюбивый», бесспорно, является одним из столпов русской культуры XIX века. В молодости бравый моряк, с ранних лет одновременно начавший увлекаться филологией и переводить на русский язык иностранные книги, он был стойким противником засорения русского языка иностранщиной и успешно боролся за сохранение самобытности нашей речи. (…) В 1803 году Шишков опубликовал свой важнейший труд «Рассуждение о старом и новом слоге российского языка». В 1805 году вышел в свет его перевод «Слова о полку Игореве». В 1810 он создал общество «Беседа любителей русского слова». Все мы помним, как озорники, дурачась над стремлением Шишкова находить русскую замену иностранным словам, придумали такую дразнилку: «Хорошилище идёт по гульбищу из позорища на ристалище», что в переводе на иностранные заимствованные слова означало: «Франт идёт по бульвару из театра в цирк». Помним и злые эпиграммы Пушкина на Шишкова. Но если внимательно прочитать шишковское «Рассуждение о старом и новом слоге», содержащее обширный словарь русских слов, которые Александр Семёнович предлагал воскресить, заменяя ими заморские, нетрудно увидеть, как много этих слов Пушкин использовал в своих произведениях, тем самым проведя в жизнь мечты Шишкова! Так что и Александр Семёнович приложил руку к созданию русского литературного языка. (…) О переводах Библии на новый язык Александр Семёнович отзывался так: «Это переводы с языка Церкви на язык театра». Семидесятилетний президент Российской академии наук адмирал Шишков стал министром народного просвещения.

В 1815 году Пушкин писал свою известную эпиграмму «Угрюмых тройка есть певцов – Шихматов, Шаховской, Шишков»; а во «Втором послании к цензору» Александр Сергеевич иначе написал об Александре Семёновиче и его новом назначении:

Обдумав, наконец, намеренья благие,

Министра честного наш добрый царь избрал,

Шишков наук уже правленье восприял.

Сей старец дорог нам: друг чести, друг народа,

Он славен славою двенадцатого года;

Один в толпе вельмож он русских муз любил,

Их, незамеченных, созвал, соединил…

(…) А ещё раньше, в своём знаменитом «Рассуждении о старом и новом слоге российского языка»:

«Какое знание можем мы иметь в природном языке своём, когда дети знатнейших бояр и дворян наших от самых юных ногтей своих находятся на руках у французов, прилепляются к их нравам, научаются презирать свои обычаи, нечувствительно получают весь образ мыслей их и понятий, говорят языком их свободнее, нежели своим, и даже до того заражаются к ним пристрастием, что не токмо в языке своём никогда не упражняются, не токмо не стыдятся не знать оного, но ещё многие из них с им постыднейшим из всех невежеством, как бы некоторым украшающим их достоинством хвастают и величаются. Будучи таким образом воспитываемы, едва силой необходимой наслышки научаются они объясняться тем всенародным языком, который в общих разговорах употребителен; но каким образом могут они почерпнуть искусство и сведение в книжном или учёном языке, столь далеко отстоящем от сего простого мыслей своих сообщения? Для познания богатства, обилия, силы и красоты языка своего нужно читать изданные на оном книги, а наипаче превосходными писателями сочинённые».

(…) Шишков яростно выступал против перевода Священного Писания и Филаретовских катехизисов. (…) Новый министр просвещения добился запрета на печатание как большого, так и малого катехизисов, а также потребовал остановки перевода Библии на современный язык и получил одобрение»²⁴.

Еретики-обновленцы, что при пособничестве богохулов-большевиков пытались воцариться в Русской Православной Церкви, ратовали о переводе Святого Писания, Священного Предания, богослужебных книг с божественного церковнославянского на суетный язык грешных романов.

 

* * *

При использовании заёмной речи, как справедливо заметил Белинский, необходимо здравомыслие и здравовкусие, дающее русскому человеку чувство языковой меры.

Но самая страшная напасть в нынешнем …язык не поворачивается молвить, русском… языке, – натиск хамского тюремного жаргона, а то и просто подзаборной брани в разговорную, да и книжную речь, отчего похожа на свалки в дачных березняках нынешняя речь. Опять на Руси воцарился местечковый хам с жаргоном. Уйму слов испохабила нынешняя нерусская – русскоязычная речь; воскликнешь: «голубое небо» – похабно ухмыльнутся, пропоёшь: «голубой вагон бежит, качается…» – похабно рассмеются, помянешь иркутский полустанок «Голубые ели» – ёрники добавят: «…и пили». Вот дожили: уже и эпитеты «голубой, красный, коричневый, красно-коричневый, оранжевый…» в песенную строку грешно лепить, двусмысленно выходит.

Да, в старорусской деревне обитали мужики, а ино и бабы, одержимые бесом сквернословия, и старухи, отмахиваясь, боязливо крестясь, плевали под ноги матюжникам, а старики сокрушенно качали головами: «И как ты сим поганым ртом хлеб ешь?! как отца и мать поминаешь?! не говоря уж о Боге...». В начале прошлого века, когда ещё девяносто процентов крестьянского населения, слава Богу, владело величавым пословично-поговорочным, природно-образным, божественным языком, жаргон ядовито расцветал лишь в либерально-демократической, газетной и литературной местечковой, одесской «малине». А теперь русскоязычному жаргону полная воля, родному языку – скорбная неволя. Это как российские правители презирают свой народ, свою отеческую речь, чтобы дозволить такое, когда по радио и телевиденью, в поездах, самолётах, автобусах денно и нощно звучат уголовно-жаргонные, богомерзкие «песенки» – вроде «я беременна, беременна, беременна, но это временно, временно, временно…», когда жаргон и мат, словно ядовитые помои из взорванной канализации, захлестнули нынешнее кино и, к великой скорби, даже и российскую литературу. Невольно помянешь, опять же, Александра Шишкова: «Хочешь погубить народ, истреби его язык».

 

* * *

Краса и сила речи в умении мастерски расцветить её метким образным словом, народным речением, кое шлифовалось веками. Народная мудрость, своё высшее и поэтическое воплощение нашла в пословицах и поговорках, и даже загадках. Народ осознавал особенное, заглавное положение пословиц и поговорок в родном языке, что и выразил устно: «Красна речь с притчею; пословица ведётся, как изба веником метётся; пословица недаром молвится; на твою спесь пословица есть; белый свет не околица, а пустая речь не пословица».

Не все пословицы и поговорки, разумеется, являют собой образцы высокой христианской духовности, но они запечатлели живую и верную, яркую картину народной психологии, отобразили и противоречивость русского характера, вмещающего в себя непостижимую миру самоотрешённую любовь к Богу и ближнему, но и отчаянные, безрассудные языческие страсти. Есть там и Христова Церковь, и бесовский кабак… Пословицы и поговорки разом выказали эти порой взаимоисключающие стороны русского характера, противостоящие народные типы. Без Бога ни до порога; Бог не захочет и прыщ не вскочит, и в тоже время: На Бога надейся, да сам не плошай; Гром не грянет, мужик не перекрестится, а то и похлеще: Украл да продал – Бог подал; Господи, прости, в чужую клеть пусти, подсоби нагрести и вынести; Не убьёшь, не украдёшь – не будешь богат, а будешь горбат.

Русские пословицы и поговорки собирали, записывали Ломоносов, Пушкин, Добролюбов, Кольцов, Гоголь, Островский, Салтыков-Щедрин, Лев Толстой, Горький. Но ничто не сравнится с великим трудом, народным подвигом, что совершил учёный диалектолог, этнограф и писатель Владимир Даль (Казак Луганский), за несколько десятилетий собравший более 30 тысяч пословиц и поговорок, метких слов и присловий, расписавший их в строгую тематическую систему. Нельзя забывать, что народовед одновременно трудился и над многотомным «Словарём живого русского языка».

Благословил и вдохновил Владимира Даля на создание сборника «Пословиц русского народа» (да и «Толкового словаря живого великорусского языка») Александр Пушкин, любивший русскую пословицу не менее сказки. Владимир Даль вспоминал:

«А как Пушкин ценил народную речь нашу, с каким жаром и усладой он к ней прислушивался, как одно только кипучее нетерпение заставляло его в то же время прерывать созерцания свои шумным взрывом одобрений и острых замечаний и сравнений»²⁵.

П.И. Бартенев в «Рассказах о Пушкине» писал:

«За словарь свой Даль принялся по настоянию Пушкина». А в статье, посвящённой памяти Даля, Бартенев подтвердил: «Сближение с Жуковским, а через него с Пушкиным утвердило Даля в мысли собрать словарь живого народного русского языка. В особенности Пушкин деятельно ободрял его, перечитывал вместе с ним его собрание и пополнял своими сообщениями». Во время одной из последних встреч с Владимиром Далем Александр Пушкин воскликнул с восторгом и горечью: «Что за роскошь, что за смысл, какой толк в каждой поговорке нашей! Что за золото! А не даётся в руки, нет»²⁶.

Пушкин не скромничал, исповедально и поклонно опустив голову перед величием народной поэзии, хотя и гений-то пушкинский, чудо его поэтическое, перво-наперво в том, что он, дворянин, казалось бы взросший на английских и французских романах, сумел …поклон Арине Родионовне… пробиться к народно-православному духу и крестьянскому слову, и тем самым воспарил, воцарил над поэтами «золотого века», коих Господь тоже не обделил талантами.

 

* * *

Нелёгкой была судьба «Пословиц русского народа», собранных, обработанных и тематически обустроенных Владимиром Далем. С добрым вниманием, глубоким интересом следили за его титаническим трудом писатели, критики, скажем, славянофильского крыла русской общественной мысли. «Греч и Пушкин горячо поддерживали это направление моё, – вспоминал учёный, – также Гоголь, Хомяков, Киреевские, Погодин; Жуковский был как бы равнодушнее к этому и боялся мужичества». Сложнее было отношение к сборнику Даля со стороны многоученого сословия – чопорных академиков и самого императорского двора, – испугавшегося деревенской теми и мужичества, не воспринявших правду о народе русском, пусть даже в его мучительном противоречии христианского и языческого.

Если академик Востоков, в целом одобрив сборник, сомневался в необходимости включать в него пословицы и поговорки на религиозные темы, то протоирей-академик Кочетов резко осудил труд Даля и выступил против его публикации. Кочетов считал, что «памятник мудрости народной» должен явиться драгоценным подарком русскому народу, преподнесённым человеком, «обращающимся в лучшем обществе», «знающим светские приличия», а сборник Даля «чуждый отбора и порядка; в нем есть места, способные оскорбить религиозные чувства читателей; есть изречения, опасные для нравственности народной». Это «бочка меду да ложка дёгтю», «куль муки да щепотка мышьяку», – вздыхал академик Кочетов и пояснял свою скорбь:

 «Нет сомнения, что все эти выражения употреблялись в народе, но народ глуп и болтает всякий вздор»²⁷.

И хотя Даль был человеком завершённых православно-монархических убеждений, что, кстати, выразилось и в подборе пословиц, император Николай I высказался против публикации сборника. У императора Николая I, как и у академика Кочетова, была своя правота – забота о православной духовности и нравственности вверенного ему Богом народа (он бы хотел, чтобы сборник пословиц, очистившись от языческих суеверий, был духовно-нравственным поучением), Даль же в «Пословицах русского народа» показал полную, неискажённую картину народного мировоззрения в противоречии христианского и суеверно-языческого, духовного и хозяйственно-материалистического. Он в «Напутном слове» и укоряет, обращаясь к себе:

«Кто дал тебе право выбирать и браковать? Где предел этой разборчивости? Ведь ты набираешь не цветник, а сборник…»²⁸.

Хотя, тем не менее, подчеркивая, что набожность – православность – основная черта русского человека (суть крестьянина, который составлял в далевскую пору более девяноста процентов населения России), да порой доходящая до юродивости, но ласковая, тёплая набожность, какая и не снилась европейским народам, а суеверно-языческое – есть лишь побочное и грешное в русском характере. Но ведь один Бог без греха…

Российские деятели из просвещённого общества пытались загнать русское простонародье в ложе своих идеологий: правящей православно-монархической верхушке хотелось видеть его лишь в смиренных крестьянских трудах от темна до темна, в домостроительстве и молитвах, либералам же потребен был народ безбожный и бунтующий; но русскому простонародью и то и другое идеологическое ложе оказалось узким, – народ был сложнее, загадочнее, и, к сожалению, духовно противоречивее. Отчего и рождались в нашем отечестве великие и кровавые смуты и духовные трагедии. И это правда, от которой не откреститься крестом, не отбиться пестом.

 

* * *

Русская народная культура и мудрость – это крестьянская культура и крестьянская мудрость. С такой любовью сказал об этом Александр Куприн в своём поклонном слове русскому крестьянину.

«Когда, говорят «русский народ», я всегда думаю – «русский крестьянин». Да и как же иначе думать, если мужик всегда составлял 80% российского народонаселения. Я, право, не знаю, кто он, богоносец ли, по Достоевскому, или свинья, по Горькому. Я – знаю только, что я ему бесконечно много должен, ел его хлеб, писал и думал на его чудесном языке, и за всё это не дал ему ни соринки. Сказал бы, что люблю его, но какая же это любовь без всякой надежды на взаимность»²⁹.

Словом, народная мудрость, выраженная, в том числе, и в пословице, — крестьянская мудрость, и уж никак не дворянская или интеллигентская. Об этом писал Владимир Даль в «Напутном слове» к своему сборнику «Пословицы русского народа»:

«Что за пословицами и поговорками надо идти в народ, в этом никто спорить не станет; в образованном и просвещённом обще­стве пословицы нет; попадаются слабые, искалеченные отголоски их, переложенные на наши нравы или испошленные нерусским языком, да плохие переводы с чужих языков. Готовых пословиц высшее общество не принимает, потому что это картины чуждого ему быта, да и не его язык; а своих не слагает, может быть из вежливости и светского приличия: пословица колет не в бровь, а прямо в глаз. И кто же станет поминать в хорошем обществе борону, соху, ступу, лапти, а тем паче рубаху и подоплёку? А если заменить все выражения эти речениями нашего быта, то как-то не выходит пословицы, а сочиняется пошлость, в которой намёк весь выходит наружу. (…) У нас же, более чем где-нибудь, просвещение – такое, какое есть, – сделалось гонителем всего родного и народного. (…) Только в самое последнее время стали догадываться, что нас леший обошёл, что мы кружим и плутаем, сбившись с пути, и зайдём неведомо куда. С одной стороны, ревнители готового чужого, не считая нужным изучить сперва своё, насильственно перено­сили к нам всё в том виде, в каком оно попадалось и на чужой почве, где оно было выстрадано и выработано, тогда как тут могло приняться только заплатами и лоском; с другой – без­дарность опошлила то, что, усердствуя, старалась внести из род­ного быта в перчаточное сословие. (…) Как бы то ни было, но из всего этого следует, что если не собрать и не сберечь народных пословиц вовремя, то они, вытесняемые уровнем безличности и бесцветности, стрижкою под гребёнку, то есть общенародным просвещением, изникнут, как родники в засуху.

Простой народ упорнее хранит и сберегает исконный быт свой, и в косности его есть и дурная и хорошая сторона. Отцы и деды – для него великое дело; не раз ожёгшись на молоке, он дует и на воду, недоверчиво принимает новизну, говоря: «Все по-новому да по-новому, а когда же будет по-доброму?». Он неохотно отступается от того, что безотчётно всосал с матерним молоком и что звучит в мало натруженной голове его складною речью. Ни чужие языки, ни грамматические умствования не сбивают его с толку, и он говорит верно, правильно, метко и красно, сам того не зная… Пословицы и пого­ворки слагаются только в пору первобытной простоты речи, и, как отрасли близкие к корню, стоят нашего изучения и памяти»³⁰. (Выделено мною, – А.Б.)

Я сожалею, что нынешние сельские жители, во многом погрязшие в мрачной и безысходной гульбе, в нищете и лени, забыли, что они соль земли, что они не серая, тупая масса, что они народ – народ великий, что вся культура и русская мудрость искони от деревни. Но, тем не менее, видя, что даже на фоне сельской порухи крепнут трезвенные, азартно работящие, сноровистые мужики, я верю, что тяжёлые испытания пройдут по русскому крестьянству очистительным огнём, и сильные не только выживут, но снова – лишь в деревнях зазвонят православные колокола – станут духовным, нравственным, культурным ядром нашей измученной, оживающей из пепла, нации. А потом и заговорят по-русски…

Не забудем же вещее слово Василия Шукшина:

«Русский народ за свою историю отобрал, сохранил, возвёл в степень уважения такие человеческие качества, которые не подлежат пересмотру: честность, трудолюбие, совестливость, доброту… Мы из всех исторических катастроф вынесли и сохранили в чистоте великий русский язык, он передан нам нашими дедами и отцами... Уверуй, что всё было не зря, наши песни, наши сказки, наши неимоверной трудности победы, наше страдание – не отдавай всего этого за понюх табаку. Мы умели жить. Помни это. Будь человеком»³¹.

24.11.2000 – 30.10.2007 – 6.12. 2016

-----------------------------------------------

[1] Библия. От Иоанна Святое благовествование. 1-1, с. 382. Библейские комиссии «Духовное просвещение». 1991. 

[2] Хрестоматия по истории русского языкознания. М., 1973, с. 160. 

[3] Шергин Б.В. Древние памяти. М., «Худ. Лит». 1989. С. 483.

[4] Цитировано по книге: Байбородин А.Г. Душа грустит о небесах. Иркутск. «Арт-Пресс». 2003. С.10.

[5] Достоевский Ф.М. Дневник писателя. ПСС. Том. 19. С.15. Ленинград. 1979.

[6] Цитировано по статье: Даль и Пушкин. Сайт Хронос.ru

[7] Федосова И.А. Цит. по сб. «Русские народные сказители». М., 1089. С. 172. 

[8] Горький М. Собр. соч. в 30-ти т.М., 1951, т. 24. с. 235.

[9] Даль В. Пословицы русского народа. М., 1994. С.6.

[10] Использована реальная запись1937 года: Илья Парфенович Скосырский. Село Шапенково, Баргузинского района, Прибайкалье.

[11] Использована реальная запись 1937 года: Елшин Артем Васильевич. Баргузин, Прибайкалье.

[12] Ползуниху брать, сшибать – по-деревенски означало: миловаться, целоваться; ежели в супружестве – ладно, а ежли круг ракитова куста венчались – блудят.

[13] Отъ Матфея Святое благовъствованiе. 3, 10. Святое Евангелие и Книги.Нового Завета. Москва. 1995. С. 8-9.

[14] Там же. 3, 12. С. 9.

[15] Там же. 13, 2-8.

[16] Цит. по кн. Селезнев Ю.И. Избранное. М., 1987. С. 405.

[17] Там же. С. 407.

[18] (Александр Гавриловец. Источник: газета Слово № 11, 2025) 

[19] Цит. по кн. Бондаренко В.Г. Серебряный век простонародья. М., 2004.С. 225

[20] Там же. С. 190.

[21] Там же. С. 284.

[22] Пушкин А.С. Собр. Соч. в 10-ти томах. Москва. «Худ. Лит». 1974. Т. 2. с. 533

[23] А.С. Шишков «Славянорусский корнеслов». Москва «Духовное преображение», 2011 г.

[24] Александр Сегень. «Филарет Московский». Молодая гвардия, 2011 г.

[25] Даль В.И. ПСС в восьми томах. Казак Луганский. М., «Столица». Т. 1. С. XXIY.

[26] Бертенев П.И. «Рассказы о Пушкине». М., 1973. С.11.

[27] Даль В.И. ПСС в восьми томах. Казак Луганский. М., «Столица». 1995. Т. 1. С. XXI.

[28] Даль В.И. Пословицы русского народа. М., 1994. С.5.

[29] Цит. по кн. Селезнев Ю.И. Избранное. М., 1987. С.440.

[30] Даль В.И. Пословицы русского народа. М., 1994. С.6-7.

[31] Шукшин В.М. Вопросы самому себе.М., 1981. С. 21.