Игорь БАХТИН. И ДЕНЬ ПРОШЁЛ, И ДЕНЬ ГРЯДЁТ… Роман

 

Игорь БАХТИН

И ДЕНЬ ПРОШЁЛ, И ДЕНЬ ГРЯДЁТ…

Роман

НАЧАЛО:

https://denliteraturi.ru/article/8801
https://denliteraturi.ru/article/9117
https://denliteraturi.ru/article/9281

Часть четвёртая
 

1.
 

Часа за три до похорон позвонил Саша, и как всегда подробно рассказал о том, что планы взрослых изменились. От отпевания в храме отказались, решили сразу ехать на Северное кладбище. С ними поедет священник, который проведёт прощание, будет и врач. Так решили из-за плохого самочувствия тёти Тани, которой может стать плохо в духоте храма из-за обещанной сегодня жары, и чтобы укоротить время похорон.

На кладбище друзей вёз Захар; когда подъехали, у могилы уже толпился молчаливый народ, а из автобуса выходили и выходили люди. Рабочие вынесли из автобуса гробик, поставили его на подставки, рядом встал старенький священник. Сафрон не в силах был отвести взгляд от гробика, у которого стояли Сергей Андреевич с Ольгой Николаевной, Гера и Саша, мать Геры без кровинки в лице в чёрном платке и какая-то старушка.

Священник перекрестился и тихо заговорил. Стало так тихо, что стал слышен гул близкой автострады над кладбищем. Сафрон понимал не всё, что быстро говорил маленький, тщедушный, словно ссохшийся старичок-священник. Агнесса, с широко раскрытыми потемневшими глазами, сжимала руку Сафрона, но неожиданно ослабела. Её шатнуло, она быстро прикрыла рот рукой, сглотнув комок в горле, Сафрон испуганно её приобнял и прижал к себе.

Священник говорил, стояла скорбная тишина, нарушаемая всхлипываниями женщин. Сафрон не мог оторвать взгляд от окаменевшего небритого лица Сергея Андреевича, будто изваянного из серого песчаника, мёртвые глаза смотрели на Игорька не мигая. По спине побежали холодные мураши: «А не отключился ли он?». Ольга Николаевна держала его под руку, в глазах метались боль и тревога. Татьяна смотрела на сына отрешённо с застывшим подобием улыбки, священник иногда подходил к ней и ласково поглаживал по плечу, не прерывая службы, Саша тихо перебрался к деду, стал рядом.

Томительно тянулись минуты, солнце палило нещадно, словно сконцентрировало свои лучи на последнем приюте людей. Старческим фальцетом священник монотонно говорил, иногда переходя на пение подрагивающим тенорком. Когда он, наконец, разрешил прощаться, Татьяна, кажется, уже не могла идти. Что-то шепча ей на ухо, старушка подвела её к гробу, Герман со слезами на глазах поддерживал мать, а она вдруг очнулась, красные пятна пошли по щекам. Упав на гробик, она обхватила его руками и надолго припала к лицу сына; женщины заплакали. Её подняли, она глядела на людей растерянно, с недоумением, подошёл врач, взял за запястье.

Сергей Андреевич остолбенело стоял у гроба, не сводя глаз с лица Игорька. Но дёрнулся кадык, ожили влажные глаза, затряслись плечи, рухнув на колени, он троекратно поцеловал Игорька в щёки, лоб и губы и омертвело застыл, вглядываясь в лицо сына, жена и Саша, выждав, участливо подняли его и отвели в сторону. Прощаться начали люди. Целовали венчик на голове ребёнка, отходили, целовали и Сафрон с Захаром и Агнесса.

Пропевая «Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Безсмертный, помилуй нас», священник крестообразно присыпал тело Игорька щепотками земли, возвысил голос, неожиданно окрепшим тоном заговорил с торжественными нотками: «Господня земля, и исполнение ея, вселенная и вси живущий на ней». После, уже тише, пропевал ещё одну еле слышимую молитву, а рабочие накрыли крышкой, защёлкнули замки.

Когда гробик опускали в могилу, священник открыл книгу и запел. Сафрон жадно его слушал: «Господи, хранящий младенцев в настоящей жизни и в будущем веке, приготовивший им блаженство селения Авраама и по их чистоте ангельские световидные места, где пребывают души праведных. Ты Сам, Владыка Христе, прийми с миром душу Твоего раба младенца Игоря, так как Ты сказал: «Пустите детей приходить ко Мне, ибо таковых есть Царство Небесное». Ибо Тебе принадлежит всякая слава, честь и поклонение с Отцом и Святым Духом, ныне и всегда и во веки веков. Аминь».

Люди бросали в могилу горсти земли, рабочие взялись за лопаты, вкопали временный крест, могила горой покрылась цветами, Татьяна неожиданно вырвалась из рук матери и Германа и упала на цветочный холм со слабеющим криком: «Игорёшенька!». Все остановились и стояли до тех пор, пока к ней не подошли старушка, Герман и врач. Они подняли её и повели к автобусу, куда медленно, оглядываясь, стекались люди.

Саша остался позади всех. Приостановившись, он оглянулся и вскрикнул, показывая рукой на засыпанную цветами могилу: «Люди, люди! Посмотрите!». Все остановились, повернулись: на кресте, весело чирикая, вертел головой серенький воробушек. С изумлением смотрели люди на пичужку, а воробей, пискнув, взмыл в небо. Люди заворожённо провожали его взглядами, какая-то женщина, перекрестилась: «Полетела душа ангела ко Господу».

Сафрон, Захар и Агнесса видели это, к машине шли молча, Агнесса вытирала глаза платком. Солнце прошло уже большую часть своего дневного пути, но было душно, деревья стояли в сонном оцепенении, казалось, горячий воздух отяжелел, опустился к земле и задремал в изнеможении.

Долго и молча ехали в пробках. Мосты были забиты тесными рядами машин, даже от Невы не ощущалось прохлады. Во дворе колодце, у парадной, в которой жила семья Геры, перешёптываясь, топтались люди, здесь было попрохладней. Ольга Николаевна и врач под руки увели Татьяну в квартиру.

Агнесса и женщины, среди них была и Аглая Фёдоровна, хозяйка квартиры, которую снимал Сафрон, пошли помогать накрывать столы: небольшая квартира не могла вместить всех, решили поминать в две смены, вначале пропустив к поминальному столу пожилых людей.

Во дворе остались Сафрон, Захар, Саша, Герман, какие-то люди. Когда первая смена стала выходить во двор, обмахиваясь газетой вышла и Агнесса, обняла Сафрона, говоря:

– Какие хорошие люди, сколько скорби и такта! Кто-то из гостей верно сказал, что смерть объединяет людей, а мне подумалось сейчас, что это сказано ни о какой-то конкретной смерти, а о всеземной для всего живого. Была беседа о воробушке на кресте, все так поражены. Врач сделал Татьяне укол, она заснула, возле неё мать и Ольга Николаевна. Меня отпустили подышать, я пойду обратно, помочь столы привести в порядок для второй смены.

– Как Сергей Андреевич?

– Ох, страшно на него смотреть! Не похож на себя, окаменелый, иногда подходит к спальне посмотреть на Татьяну.

Вскоре людей со двора позвали в квартиру. Атмосфера за столом была томительно-тяжёлая, говорили мало и тихо, чтобы не потревожить Татьяну в соседней смежной комнате, дверь в которую и окна были открыты из-за духоты.

На глазах постаревший Сергей Андреевич сидел ссутулившись, молчал, иногда бросая страдальческий взгляд в проём комнаты, где лежала Татьяна. Из этой комнаты к столу неслышно подошла Ольга Николаевна, присела рядом с ним, чуть касаясь волос погладила его по голове, а она, словно от удара, безвольно упала на грудь. Судорожно всхлипнув, опрокинув стул, он быстро выбежал во двор.

Атмосфера стала ещё тягостней. Захар толкнул Сафрона в бок, многозначительно на него посмотрев, Сафрон кивнул, посидели ещё немного. Неожиданно затрепетала лёгкая занавеска на двери комнаты Татьяны, дунул ветерок, а вслед за этим, вначале неуверенно, а после шумно пролился дождь, закончившись также быстро, как и начался. Они попрощались с Ольгой Николаевной и вышли из квартиры.

Сергей Андреевич стоял у парадной, прикуривая трясущейся рукой сигарету от докуренной до фильтра. Он посмотрел на выходящих странным взглядом, в котором сложились благодарность, отчаяние, горечь и просветление.

– Спасибо вам, мои дорогие, что пришли проводить в последний путь Игорька, – забыв про тлеющую между пальцев сигарету, говорил он. – Он всех видел, воробушком улетел в рай. Захар, Сафрон, Агнессочка, держитесь друг за друга по жизни, – схватил он за руку Сафрона, – Сашку с Герой не бросайте, мы уходим, уходим мы…

Сигарета обожгла ему руку, он выронил её.

– Куда вы сейчас?

– К машине, – сказал Захар, – недалеко, у Манежа оставил.

– Я вас провожу, воздух-то, воздух, охладился, – поднял он голову к небу, суетливо потирая руки. – Вот она жизнь: жара – прохлада, печаль – радость, холод – тепло, жизнь – смерть. Дуализмом научно зовётся, но между всеми этими противоположностями, в её серёдке, тоже длится время и течение жизни… м-да течение… стремительное… Сашок, Герман, пойдём проводим ребят, – повернулся он к вышедшим ребята:

– Я с мамой буду, – тихо ответил Герман.

Сергей Андреевич шёл задумавшись, все молчали. У машины он вздёрнулся, когда Саша взял его за руку, посмотрел на всех, будто только увидел, с болезненным видом потёр висок, улыбнулся.

– Агнесса, можно я тебя обниму?

Агнесса бросилась к нему, обняла, поглаживая по спине, поцеловав, отстранилась, ласково глядя в лицо.

– Держитесь, Сергей Андреевич, вы всем нужны.

– Эх, молодость, как замечательно! Захар, давай мужскую лапу.

Посмотрев на Сафрона задумчиво, он повернулся к Агнессе.

– Отдай мне минут на десять любимого.

Агнесса развела руками. До Конногвардейского бульвара он молчал. Провёл рукой по скамейке.

– Мокрая, постоим, закуривай, – протянул он пачку Сафрону.

Они закурили. Глядя поверх головы Сафрона, он говорил:

– Думаю, ты всё уже знаешь, за нашим семейным архивариусом не залежится.

Сафрон кивнул, напрягшись.

– Дети сердцем видят, – Сергей Андреевич крепко затянулся, закашлялся, всхлипнул. – И как же теперь жить-то, Сафрон? Как?! А жить-то придётся… смерти ждать? Она же ничего не спишет, останутся живые, все кто помнит и знал. Сашка, Герман, ты с Агнессой, Захар, Матвей узнает. И кто знает, кто раньше уйдёт – я, моя Оленька, Таня? Детям жить ещё придётся, придётся… детям придётся. Вырастут, нас не будет, а это никуда не исчезнет, с ними останется. Сашка с Германом чистые сердечки, вырастут, женятся, стареть станут, детство вспоминать. Всё хорошее, конечно, никуда не денется, но и это останется. Вспомнят, непременно вспомнят грех деда, а с ним и братика Игорька. Память – злая сварливая баба, она, как ложка дёгтя в бочке мёда жизни. Раньше бабе сблудившей ворота дёгтем мазали, м-да, дёгтем. Ворота отчистить можно, дёготь в голове не сотрёшь. Люди, Сафрон, высшие существа, думающие цари природы, старательно, по ложечке, а некоторые и черпаками, добавляют дёгтя в коктейль своей жизни. Ходят чистенькие, улыбающиеся, с незабываемым коктейлем в голове. Иной даже во вкус входят, до конца жизни экспериментирует, новые вкусы ищут, названия им придумывают… Как там у классика… что уму представляется позором… позор не может быть красотой…

Он бросил окурок в урну, закурил ещё, боль металась в глазах, руки мелко потрясывались, сгорбатился, будто ниже ростом стал, куда делась его молодцеватая бодрость! «А ведь он уже не один год жил с этим, – думалось Сафрону, – бодрился, юморил, смеялся, иронией спасался. Каково это жить с таким грузом?! Чем я могу его утешить, какие слова сказать? Чем я мог утешить Клавдию Дмитриевну, когда она мне рассказала о своём душевном грузе? Все ободряющие слова в такие минуты бессмысленны. Чем ободрить? Сказать банальность, вроде – жизнь продолжается? Все слова будут выглядеть отмазкой».

Сергей Андреевич остановившимся взглядом смотрел вдаль, сигарета, зажатая между пальцами, тлела, обожгла пальцы. Он не дёрнулся, просто выронил сигарету и глянул в лицо Сафрона. И столько боли было в глазах, что Сафрон, побледнев, крепко его обнял и прижал к груди. Кадык Сергея Андреевича дёрнулся, что-то в горле забулькало, он заплакал. Но быстро отстранился, вытер глаза кулаками, улыбнулся жалкой улыбкой.

– В любой вине человека, Сафрон, уже заложено наказание, умные люди давно это вывели. Вина – наказание, та же пара дуализма, не бывает тени без света, аверса без реверса, надира без зенита – проклятый дуализм!

Он сжал обе руки Сафрона.

– Не бросай Сашку и Германа, они тебя любят, слушают, уважают. Не бросай, заходи к нам с Агнессой, она тебя обожает, бинокля не нужно, чтобы это увидеть. С Захаром приходи, хороший, крепкий мужик. Иди, иди, Сафрон.

Он обнял его быстро отстранившись. Уходил сгорбившись, старческой походкой, немного подволакивая левую ногу, чего раньше Сафрон за ним не замечал. Он провожал его взглядом до тех пор, пока эта горестная фигура не завернула за угол дома.

Агнесса с Захаром ждали у машины. Ласково заглянув в глаза Сафрона, Агнесса приобняла Захара.

– Поехали к нам, Санчо Панса, посидим помолчим.

– Поехали, – вздохнул он, – нужно прийти в себя.

Захар остался у них на ночь.

 

2.
 

Холодильник Михаил обычно забивал спиртным, этого запаса хватало дней на пять, после приходилось ходить в магазин за пополнением запаса. Еду он иногда заказывал, но почти ничего не съедал, выбрасывал, три пакета с мусором уже подванивали. Сегодня он запаниковал – запас спиртного иссяк, а значит, придётся выходить в мир людей, а это было мукой. Не физической – срабатывало простейшее чувство стыда, он остро ощущал брезгливость и настороженность взглядов людей на себе, а к этому трудно было привыкнуть после респектабельной внешней показной жизни, в которой он привык видеть к себе уважение.

Но сейчас он совершенно не был готов резко заканчивать запой. По инерции подошёл к зеркалу: из него смотрело одутловатое небритое и унылое лицо пьяницы в трусах и пиджаке на голое тело. Оправив мятый пиджак, он состроил кривую рожу, думая: «Все алкаши, самые даже последние, напускают на себя важный наглючий вид при общении со здоровыми людьми – защитная реакция, ничего другого и мне не остаётся; дерзай, Михаил».

Во многих случаях запой у пьющих начинается с какого-либо негативного случая, обиды, душевного коллапса, потрясения, впрочем, случается и от радостных событий. Михаил пил, но оптимистично считал, что запой, это не про него. Перед очередным заплывом он строил планы на завтрашний день, собирался вызвать приходящую уборщицу, чтобы она прибралась в квартире, забрала вещи в стирку и глажку, самому сходить в парикмахерскую и сауну. Но вечером, выпив, он забывал эти стратегические планы и отправлялся в тернистый алкогольный путь.

Вчера на глаза ему попался семейный альбом. В нём было много фотографий молодой матери с ним на руках, с ней же, постаревшей после смерти мужа; с отцом, всегда в строгом костюме с выражением значительности на лице. Были фотографии из Кисловодска, Пицунды, Карловых Вод и Варшавы. Море дачных фотографий, где отец, с волосатыми плечами, спиной и грудью, круглым брюшком арбузиком, позволял себе фланировать по участку в семейных сатиновых трусах. Большую часть фотографий занимали снимки самого Михаила – в детском саду, в музыкальной школе, с выпускного школьного бала, армейские снимки.

На одном листе было фото его настоящего отца, где он стоял на авансцене, засыпанной цветами, лучезарно улыбающийся. В голове мгновенно возник тот эпизод, когда мать привела его на этот творческий вечер. Он вспомнил (он всегда это болезненно помнил!) то скептическое выражение лица гения, снисходительно потрепавшего его по волосам и ущипнувшего за щёку.

Спонтанно нахлынувшая ярость охватила его. Сейчас он нашёл наконец слово, которым можно было охарактеризовать эту встречу: «Смотрины! Привела показать продукт своего блуда!» – взревел он. Оплевав фото маэстро, он вырвал альбомный лист, долго рвал его на куски с налившимися кровью глазами, рыча: «Отец! Выродок! А я выблядок, бастард, при живом отце-рогоносце, который делал вид, что всё хорошо при живой жене-подстилке! Рогоносец папаша, так называемый папаша, «облике морале», отослал меня служить, чтобы не видеть свой позор, меня – живое воплощение греха жены! А я, как фолькнеровский Кристмас из «Света в августе», мучившийся всю жизнь смутными мыслями о капле негритянской крови в нём, носил в себе грех матери. Не из мести ли к матери, не из-за ненависти ли ко мне отец отправил меня на перевоспитание в армию?! Он же мог меня спокойно отмазать! Мать решил наказать! Папаня, ты меня к Пшеку отправил, уродец старый, жлобяра, чтобы я глаза тебе не мозолил, чтобы выблядка не видеть! Морду набить заслуженному композитору, жену шлюху выбросить на улицу духа не хватало – респектабельность! Порядочная, образцовая советская семья! Деньги в армию мне присылал! Представляю, как мать руки ломала, чтобы уговорить его на эти пятнадцать рублей. Пятнадцать! Пятнадцать рублей! Крохобор!». Швырнув фотоальбом на пол, плача, отфутболил его и обессиленно упал в кресло. Махнув полный стакан водки, он вскоре заснул в кресле – трезвые планы рухнули в очередной раз.

Эти последние пять дней его измучили. Он почти не спал, временами проваливался в тяжёлый сон, засыпал в кресле, очнувшись, пил. Вздрагивая от каждого постороннего звука, потрясываясь и постанывая, бродил по квартире, охваченный неосознанным страхом и ожиданием чего-то страшного. Даже старинные стенные часы его пугали. Ему казалось, что они идут громче, чем обычно, а каждый ход маятника отзывался болью в голове.

За эти пять дней телевизор он не включал, телефон в итоге разрядился, он к нему не прикасался. В аптечке нашёл связку пачек сильного антидепрессанта, запивал таблетки водкой или пивом, внутренне понимая, что «белочка», пока ещё несмело, но уже прокладывает к нему дорожку.

Нужно было выходить в мир, идти в ночной магазин у дома. Он натянул брюки, провёл рукой по щетине на подбородке, посмотрел на разбросанные по полу бутылки, махнув рукой, собирать их не стал, надел тёмные очки и, прихватив пакеты с мусором, вышел. Приметливый чернявый продавец узнал постоянного клиента. С понимающей улыбкой выставил ему на прилавок две больших бутылки «Белуги», упаковку баночного пива «Амстердам» и блок сигарет «Парламент».

Когда брёл обратно, у подъезда его неожиданно остановил кавказец с ярко выраженным грузинским акцентом, льстиво спросивший:

– Дарагой, ты здесь живёшь, нет?

Разглядывая его, Михаил быстро вывел – торгаш. Нелепая цветастая рубашка, широкие брюки с понтовым кожаным ремнём, чёрные стоптанные остроносые туфли с обглоданными каблуками, короткая стрижка, наколка на руке на грузинском. Усмехаясь, сообразил почему этот тип подошёл именно к нему – его вид! К какому-нибудь прилично одетому человеку генацвале скорее всего не подошёл бы, он увидел опухшего, небритого, мятого алкаша, с которым можно не церемониться. Почему-то он не ушёл, молча кивнул, разглядывая кавказца.

– Хорошо, хорошо, брат, – потёр руки грузин, обеспокоенно озираясь, придвигаясь к нему и подмигивая. – Брат, ты мужчина, я мужчина, да? Один женщина ищу, с ней в ресторан ходил, в бар, деньги много туда-сюда, такси-макси, ей деньги давал. Сюда пришли, она сказал, сестра уйдёт, мы на её квартира пойдём, понимаешь? Она такой блондинка, малодой сапсем, здесь (он ткнул себя пальцем в левую щёку)… это… ну, родынка есть. Её не знаешь?

Михаил стало весело и немного жалко «кинутого» девушкой Ромео: в доме был ещё один выход на другую сторону улицы. Он рассмеялся, щёлкнув пальцами.

– Чито-грито, чито маргалито, да? Ларису Ивановну хочу? Чресла, брат? Зарэжу за брата Вахтанга?

– Так не нужно, да, – обиделся усатый страдалец, – так не могу терпеть, понимаешь? Ты один живёшь, нет?

– Как ты угадал? – скабрёзно ухмыльнулся Михаил.

– Брат! – грузин тронул его за руку. – Давай к тебе пойдём, да? У меня дэнги есть, водка куплю, закуска-макуска. Посидим, да? Я искать её (выругался он по-грузински) буду, лестниц пойду, дверь везде звоныт буду.

Думая: «Может тебе ещё и ключ дать от квартиры, где деньги лежат?», Михаил постучал костяшкой пальца по циферблату часов.

– Извини, брат. Через пять минут ко мне женщина придёт, понимаешь?

– Вай ме, – разочарованно протянул неудачливый кавалер, – я сам пойду, найду её.

– Ты что, сумасшедший, больной? Тебя кинули, генацвале, это Питер, детка, здесь девки лихие. Кинули тебя, понимаешь, через бедро? Не жди, брат, в доме есть ещё один выход, второй, понимаешь, туда, туда, на другую улицу. Сквозанула она давно, ищи ветра в поле.

– Я её маму, – сжал руки в кулаки неудачливый кавалер, осовело хлопая веками, – найду, глаз на зад натяну, – и экспрессивно выдал длинную фразу на грузинском

Михаил тронул его за плечо:

– Красиво звучит, иди, генацвале, иди домой, такая она, сука жизнь.

Генацвале развеселил его, в квартиру он вошёл, смеясь. Сев в кресло, выпил и включил телевизор. По местному телеканалу шла сводка криминальных сюжетов. Показывали арестованных кавказцев, устроивших стрельбу в клубе, плачущего педофила с окровавленным лицом в наручниках, облаву в подпольном борделе, допрос казнокрада в погонах, упавшего на рельсы метро пьяного, страшную аварию на дороге.

Следующий сюжет заставил его привстать в кресле: бледную Илону фотографировали у ростомера в профиль, анфас, она была в джинсах, лёгкой кофточке и послушно поворачивалась с безразличным выражением лица. Диктор рассказывала, что эта женщина ударила мужа разбитой бутылкой, так называемой «розочкой», в лицо, причин женщина не объясняет, молчит. Задержали её у родственницы, муж в реанимации, жив, но лишился глаза, состояние тяжёлое. Показывали квартиру, где всё произошло, – постель в крови, осколки стекла на полу, бедлам.

«Ещё в тот первый раз, когда она яростно говорила, что может это сделать, ты ведь такой исход предполагал, провидец, и сказал ей об этом. Мистика! Мысль изречённая сбылась? Она это сделала, к тебе пришла, и как же ты красиво понтовался, юрист хренов, что поможешь ей. Ушла, а ты и думать забыл о ней в крепких объятиях зелёного змея», – бормотал он, тащась в ванную, держась за стены. Умывшись холодной водой и разглядывая в зеркале опухшее небритое лицо, он вытянул руки с прыгающими пальцами и тяжело вздохнул: «Отчётливый снимок запоя. Вокзальный бомж приличней выглядит, какой из меня сейчас защитник?».

Он стоял у зеркала, мысли тягучие, неповоротливые, никак не могли выдать решение. Он отлично понимал, что в таком развальном состоянии он не может помочь Илоне и даже сослужит ей плохую службу. Медленно пришло тяжёлое решение: «Ещё день, другой – по нисходящей, после капельница, сауна, массаж, парикмахерская, чай, чай, чай, звонить, узнать, кто ведёт дело, увидеться с ней. Только бы лыжи не откинул этот вонючий боров».

Кресло в гостиной, как живое, подобострастно изогнулось, подлокотники гостеприимно раздвинулись, как живые приветливые руки, приглашая в свои объятья. Михаил хлопнул глазами, мотнул головой – кресло приняло обычный вид. «Глюки, глюки, глюки, б-рр, скоро свидригайловские пауки станут видеться», – прошептал он, передёрнув плечами. Из рассыпанных по столу таблеток кинул в рот две, запил водкой и испуганно оглянулся на часы. Они стучали громче, чем обычно, а стрелки медленно прокручивались назад!

Сжав голову руками, постанывая, он закружил по комнате и чуть не потерял сознание, когда тишину требовательно и визгливо взорвал дверной звонок. С колотящимся сердцем сбросив тапочки, на цыпочках он подкрался к двери и прильнул к глазку. Холодный пот заливал глаза, за дверью топтался какой-то усатый мужик.

Ознобливо подрагивая, Михаил прокрался к креслу, упал в него, звонок истошно хрипел, но неожиданно, словно поперхнувшись, смолк. За дверью послышалась ругань и удаляющиеся шаги. Часы стучали громче, а стрелки шли назад! Руки тряслись, он налил водки в стакан, выпил и откинул голову на подголовник. И тут в его больной голове все векторы сошлись в одной точке. Он ясно вспомнил язвительные уколы Головчина о возможных мстительных грузинских родственниках Агнессы и её слова на именинах о том, что отец оставил ей защитника, который может с ним разобраться за её поруганную честь, когда она захочет к нему обратиться.

Он глотнул из бутылки, голос в голове нашёптывал: «Хитрый грузин! Выпасал меня! Коварно предлагал угостить в моей квартире. Мог и там во дворе кокнуть, но разведал, что кругом видеокамеры, искал удобный способ. О, да, в квартире он мог сделать со мной всё, что угодно, конечно же, мучил бы меня зверски. Кинувшая его шлюха – придумка! Он, он, он! Выпасал меня!».

Часы стучали всё громче. Посыпались стёкла – пущенная им бутылка попала в них, но часы стучали! Он подбежал, сдёрнув их, швырнул на пол, стал топтать, поранил голые ноги. Часы стучали! Застонав, он бросился в кладовую за молотком. Скидывал с полок хлам, зачем-то хранимый экономной матерью, ругался, молотка не было, а часы стучали. Сбросил какую-то коробку с пуговицами, мотками тесьмы, булавками, связками одёжных замков-молний, за ней лежал моток бельевой верёвки. Он машинально взял его, ярко вспомнив, что покупал матери металлическую многоярусную сушилку для белья, но она упорно продолжала развешивать бельё на верёвке, а ему приходилось вставать на стул и крепить верёвку на крюки в прихожей.

С мотком он вернулся в гостиную, сел в кресло, часы стучали, отдаваясь болью в висках. В люстре ярко пыхнула и потухла одна лампочка, он испуганно поднял голову. Массивная хрустальная люстра была подвешена на несуразно толстом крюке, он смотрел на крюк, сжимая в руке верёвочный моток. Смотрел на крюк с любопытством, заторможенно, механически распуская моток.

Оторвав взгляд от крюка, растянул кусок верёвки на ширину рук и дёрнул за два конца, верёвка издала звук спущенной тетивы. «Советская, крепкая», – улыбнулся. Пришлось идти за ножницами, чтобы отрезать кусок. Просунув свободный конец верёвки сквозь узел на другом конце, он надел петлю на шею, стал на стул, примерился, торопливо привязал свободный конец верёвки к крюку и просунул голову в петлю. Откуда-то из угла раздался звук, похожий на свинячье похрюкивание. Михаил испуганно посмотрел в угол, неловко передвинулся к краю, стул закачался. В следующий миг он лежал на полу, рвал с шеи петлю, ещё через миг истерически хохотал, бормоча: «Недоповешанный… репортаж с петлёй на шее, даже повеситься не сумел. Безрукий, не мог нормально верёвку привязать к крюку». Помассировав шею, он заплакал и отключился.

На следующий день он нашёл в интернете адрес какой-то шарашки, врачи которой выезжали на дом, позвонил. Врач приехал, он торопливо принялся рассказывать ему, что его выпасал киллер грузин. Разглядывая его с мрачным видом, врач ухмыльнулся: «Их было четверо. Этот иллюзорный грузин, Басаев, Радуев и Софья Перовская». Перешагивая через бутылки, отшвыривая ногой разбитые части часов, он поднял верёвку с петлёй, рассмотрел упаковку таблеток и сказал безвольно сидевшему в кресле Михаилу: «Если так уж вам, батенька, хотелось умереть, нужно было просто выпить всю упаковку, а не готовить коктейли. Уверяю вас, всё прошло бы без травм, заснули бы и через пару часов вас бы уже встречал с распростёртыми объятиями Святой ключник Пётр».

Он помог дойти Михаилу до спальни, уложил в постель, сделал ему несколько уколов, поставил капельницу, заставил выпить кучу таблеток активированного угля. Придя на следующий день, поставил ещё одну капельницу.

Через три дня, после сауны и парикмахерской, припудрив полосу на шее и подбородке, Михаил поехал в прокуратуру.

 

3.
 

Аркадий больше не звонил Агнессе. Всегда строгий к внешнему виду в последнее время он запустил себя: осунулся, похудел, не всегда был выбрит, забыл про парикмахерскую, перестал выбирать галстуки перед выходом на работу, ходил в одном и том же и чувствовал себя нездоровым. С коллегами общался через силу, через минуту разговора хотелось, чтобы он поскорее закончился, улыбался принуждённо-фальшиво, они это чувствовали и мягко дистанцировались.

Лето было жарким, белые ночи отходили, светало в третьем часу. Он просыпался с рассветом, маялся, иногда выходил к пустынному в это время каналу, подышать утренней прохладой. Недочитанная книга Ренана лежала на прикроватной тумбочке рядом с пепельницей. Вечерами он скромно попивал: грамм сто-двести коньяка, и пытался удерживать себя – с деньгами было неважно, а депрессия одолевала.

По питерским меркам, если пройти по переулкам, – жил он недалеко от салона Агнессы. Рядом с его домом был магазин «Дикси», но с некоторых пор он стал ходить к магазину напротив её салона. Обманывая себя тем, что, мол, нужно двигаться, поглядывая на часы, он подходил сюда за полчаса до закрытия салона. С благодушным видом торчал у магазина, на противоположной от салона Агнессы стороне улицы, курил, изображая равнодушного городского повесу. В один из вечеров он увидел Сафрона, входящего в салон и ноги сами перевели его на другую сторону проспекта. Набросив на лицо улыбку, он вошёл в салон вслед за ним. Сафрон обнимал Агнессу, что-то говоря, Таня смотрела на них, смеясь. Они не видели его, а Аркадий весело проговорил:

– Честной компании горячий привет! Простите, что испортил ваш идиллический настрой.

Агнесса с Сафроном повернулись. Таня запнулась, Агнесса побледнела, замерла, пытаясь улыбнуться, улыбка вышла вымученной и напряжённой. Сафрон стоял окаменело, Таня принялась суетливо перекладывать бумаги.

– Что это с вами? – рассмеялся Аркадий, подходя к ним. – Живая картина Репина «Не ждали».

Протягивая руку Сафрону, намеренно сильно её сжимая, он продолжил благодушным тоном:

– Не узнаёте друга Аркадия? Я жив, здоров, снимите чёрные повязки. Танечка, ты немного располнела. Сафрон, ты на диете? Нессочка, ты как всегда прекрасна и свежа. Как как дела, пишешь что-нибудь новое? Слышал, на юга выезжала.

Не сводя с него глаз, Агнесса взяла руку растерявшегося Сафрона в свою, крепко сжимая, сделала шаг вперёд, словно приготовилась к защите. Она смотрела в глаза Аркадию взглядом, в котором был разлит коктейль из укора, боли, отваги и тревоги. Играть во взаимные экивоки она не стала: ярость подступала к горлу, она хорошо видела грязную, недостойную игру человека, которого любила, ценила и уважала. Не сводя с него взгляда, всё ещё держа руку Сафрона, она попыталась изменить стиль разговора:

– Этим летом у меня было много важных дел.

Стороннему зрителю со стороны могло показаться, что непринуждённо беседуют давно знакомые приятели, и атмосфера вполне естественная, но он бы не увидел того, что видел сейчас Аркадий. А увидел он, как в её потемневших глазах, тает только что горевший счастливый свет, плещется страдание и немой укор, видел, что она разгадала намеренность его действий, действий не того благородного Аркадия, которого она уважала, ценила и была другом, а Аркадия нового, пошедшего против своих же принципов, Аркадия, который хотел сделать ей больно. С ужасом он понял и главное: он навсегда сломал хрупкий лёд надежды на примирение.

Эта сцена длилась секунды. Аркадий задержал тяжёлый взгляд на растерянно застывшем, не сводившем с него глаз Сафроне, руку которого Агнесса так и не выпустила.

– Всё хорошо… Я так и думал, окей… Что ж, всем добра и прощайте, – круто развернувшись, он пошёл к двери, как-то обмякнув, по-стариковски опав плечами.

И тут Сафрон бросился за ним с возгласом: «Аркадий, Аркадий, погодите!». Агнесса лишь успела прошептать срывающимся голосом: «Сафрон…», бросившись за ним, но Таня остановила её у двери, обняла за трясущиеся плечи, успокаивающе говоря: «Всё будет хорошо, Агнессочка Станиславовна, успокойтесь, вам нельзя волноваться». Агнесса глянула на неё, со слезами в глазах: «Что в сердце варится, то в лице не утаится, Танюша, он врагом становится, это другой Аркадий».

Сафрон выбежал из салона, ещё раз выкрикнув: «Аркадий!». Аркадий приостановился, повернулся к нему, злобно сверкнув глазами: «Ах, ах, Сафрон, наивный и добренький? А поговорить, да? Языком почесать?». Сафрон сделал к нему шаг и остановился, увидев выражение его лица, повторил растерянно: «Аркадий…». Тот устало махнул рукой: «Я с рождения Аркадий. Иди, иди к ней, утешь, береги её, герой нашего времени». Он быстро перешёл на другую сторону проспекта, под нервные сигналы притормаживающих машин. Сафрон смотрел в его спину до тех пор, пока он не исчез за дверью продуктового магазина.

Он вернулся в салон. Заглядывая ему в глаза, Агнесса приобняла, а он бессвязно и отрешённо бормотал:

– Я хотел его обнять, Нессочка, поговорить по-человечески, объясниться. Так плохо расставаться, так нельзя расставаться. Как же так? Я любил его и люблю, я думаю о нём, я всё это время думаю о нём.

– Танечка, закрывай салон, мы тебя подвезём домой, – сказала Агнесса.

Ехали молча. Одна навязчивая мысль вертелась в голове Агнессы: «Он всегда будет стоять между нами». Она сделала несколько необдуманных манёвров, ей тревожно сигналили. Когда попрощались с Татьяной, она не сразу тронулась, повернулась к Сафрону, взяла его руки в свои.

– Мальчик мой, это жизнь во всей её красе. От неё не убежать и не сказать себе забей, как сейчас молодые говорят. Думай о нашем малыше, мы не должны его мучить негативом, он всё чувствует. Ничто не должно разрушать наше счастье и не разрушит, любовь моя. Малыш наше спасение, эликсир, продолжение жизни, а Аркадий…

Она не договорила, скомкано рассмеялась, сжимая его колено.

– Я всегда буду с тобой, поцелуй меня.

Целуя её, Сафрон горячо шептал:

– Любовь моя, я такой ещё мальчишка, наверное, никогда не повзрослею… мне его жалко и стыдно, невыразимо стыдно.

– И оставайся мальчишкой, я тебя таким полюбила и всегда буду любить. – Агнесса тронулась, говоря: – Чуть не забыла! Звонил Потапыч, просил приехать на дачу, что-то мне сообщить важное, но по телефону не стал говорить о сути. Завтра воскресенье, давай сейчас приедем и будем собираться, а утречком и двинем за город.

– – –

А Аркадий в магазине открыл бутылку, отпил из неё, не останавливаясь, допил и швырнул в урну. Шёл без цели, не думая, куда идёт, задевая плечами недовольных прохожих. Демоны овладевали его сознанием, умом и сердцем. Большое сердце, всегда говорившее ему, что оно источник любви, умирало, скукоживалось, становилось ссохшимся на солнцепёке яблоком, потерявшим приток жизненных сил, маленьким – билось злобно и холодно, покрывалось ржой ревности и злобы. Ум терял трезвую логику, а с ней и доброту, вскипало обиженное тщеславие, побеждая все жизненные наработки. Где-то рядом с ними уже шевелились пока ещё неосознанные фантомы мести, виделся карикатурный Сафрон с глупо улыбающимся лицом, а презрительно кривящиеся губы беззвучно шептали: «Променяла меня на дурачка, идиота, провинциала из восточного дикого, варварского захолустья, пропахшего луком и бараниной, водила меня за нос в ожидании принца-идиота, а он пользуется моей, моей любовью, моей! Свинья, свинья, свинья!».

Так он дошёл Витебского вокзала, где очнулся и сел в такси. Из него позвонил декану, сказал, что уходит в положенный каникулярный отпуск, попросил перечислить деньги на карту, заявление вышлет по ватсапу. Позвонил знакомому, который давно облизывался на его раритетные книги, иконы и предлагал хорошие деньги. Выйдя из такси, зашёл в магазин и запасся спиртным. Когда приехал покупатель, он был уже пьян. Увидев расслабленного Аркадия, тот воспользовался моментом и выцыганил ещё гравюру и акварель девятнадцатого века.

– – –

В семье Головчиных царило смятение и раздрай, смех и радость покинули дом. Развод матери с отцом тяжело переносился всеми, а Верочка, узнав о ситуации, до такой степени разгневалась, что собралась тут же встретиться с отцом, устроить разборку, заявив матери, что готова на отречение от него. Мать, рыдая, уговорила её не делать этого, признавшись, что к этому всё давно шло и жаль, что всё так долго спускалось на тормозах из-за её излишней мягкости и терпимости. Любаша всё свободное время проводила дома с бабушкой и матерью, стараясь предугадать их любое желание.

 А беда, как водится, не приходит одна. Любаше позвонила общая с Надей подруга, сообщив, что Надя тайно сделала аборт. Клавдии Дмитриевне вызывали Скорую, у Тамары Мурадовны на некоторое время отнялась левая рука, Надю положили в нервно-соматическое отделение клиники. После выписки она замкнулась, никуда не выходила из дома, Любаша не покидала её.

Головчину ничего о случившемся с Надей не говорили, судьбой дочерей он не особо интересовался, точнее, увидеться хотел, но предвидя жестокую обструкцию жены и тёщи, решил не портить себе нервы. Он вёл тоскливую жизнь в своей квартире на Московском проспекте. Юридическая тяжба о разводе тянулась и приносила ему только озлобление и досаду. Очень поздно он осознал, что в горячке и озлоблении совершил непоправимую ошибку, отрезав себе все пути к примирению, ввязавшись в глупую тяжбу, отбросив вариант благородного решения вопроса, то есть безоговорочно и сразу отказаться от попытки раздела имущества.

Выглядел он на процессе нелепо, всё и все было против него. В его положении разумнее было бы по-тихому откатиться от разборок, чтобы не потерять лицо отца и мужа, но жлобство и ханжество парвеню, как однажды обозвала его тёща, требовало сатисфакции, что выглядело весьма мерзко и работало против него.

Нужно сказать, что зубастый юрист Клавдии Дмитриевны не ходил из стороны в сторону, не миндальничал, умело и доказательно приводил весомые доводы в пользу Тамары Мурадовны, главным аргументом которых были дети и аморальное поведение Головчина. Он даже однажды, тет а тет, заявил Головчину на перекуре, что безмерно удивлён его позицией, мол, в его практике было немало подобных дел совсем не бедных клиентов, но такого скаредного и при этом не нищего отца семейства, оставляющего трёх дочерей без приличных условий жизни, при наличии трёх квартир, он встречает впервые в своей практике.

С дачей Головчин, как говорит сейчас молодёжь, вообще ступи́л, – твёрдо зная итог, ввязался в бессмысленную глупую тяжбу. Уже через полчаса после подачи заявления он бил себя по голове, но злоба к тёще (виновнице всех бед!) не дала ему отрезвления. Клавдия Дмитриевна же предоставила расписки зятя в получении им от неё немалых сумм на строительство дачи, и главный, непобиваемый козырь – своё свидетельство о праве на земельный участок. Хранила она и все чеки на строительные материалы, на которые она выделяла зятю деньги, и его расписки в получении денег. Адвокат документально доказал, что зятёк крепко завышал цены на строительство (необоснованно щедро платил строителям), что выглядело благотворительностью), так же некрасиво выглядели и его транспортные расходы. К тому же выходил коллапс: земля ему не принадлежит, тёща землю ему не продаст, в завещании уже давно отписав её дочери, а его наивный довод, что он три года тратил и свои деньги, время и здоровье, вызвал не только смех адвоката Клавдии Дмитриевны, но даже ухмылку судьи, рассматривающего тяжбу.

Посоветовавшись с Клавдией Дмитриевной, адвокат неожиданно предложил выплатить ему моральную компенсацию за труды по возведению дачи и закончить разбор полётов. Предложение заставило Головчина краснеть и фальшиво беситься. Претензии на «трёшку» на площади Труда сразу же затрещали по швам. Он понимал, что всю квартиру ему не заполучить, мог только рассчитывать на раздел и то с оговорками, а адвокат, не особо церемонившийся с ним, весело расхохотался: «Господин Головчин, неужели вы собираетесь жить с дочерью и её мужем, при наличии такого количества собственного жилья? Или, возможно, вы будете сдавать свою часть гастарбайтерам, чтобы испортить жизнь дочери? Вы, мне кажется, уже достаточно преуспели в унижении своих близких. Клавдия Дмитриевна готова купить вашу часть по разумной цене, это было бы для вас лучшим выходом». Головчин чуть не кинулся на него, а после пил валокордин – никогда ещё ему не приходилось испытывать таких прилюдных унижений!

Тамара Мурадовна ужасно страдала на этих заседаниях, пару раз ей стало плохо и заседания переносились. Она часто звонила Агнессе, она, как могла, поддерживала подругу. Приглашала её к себе и однажды та приехала. Женщины выплакались, пообнимались.

Но дело о разводе неожиданно быстро окончилось звонком адвоката Клавдии Дмитриевне. Смеясь, он сообщил, что огорошен, мол, Головчин снял заявление и все претензии и отказался от иска. Такое решение зятя удивило и насторожило её, она подозревала его в жульничестве, но время шло и ничего не изменилось, всё вступило в законную силу. Ни тёща, ни бывшая жена не знали, о том, что он ездил к брату и разговор с ним подвигнул его к этому решению. Не знали они и о том, что он стал распродавать свою недвижимость. Оперативно быстро и выгодно продал квартиру на Васильевском и коммуналку, превращённую в хоспис у Московского вокзала.

Его компаньоны из фирмы лакокрасочных изделий и стройматериалов давно предлагали ему должность финансового директора и покупку по выгодной цене пакета акций. Дело стоило того, деньги были, но ему не хотелось терять юридическое агентство, поскольку новое место работы не позволило бы ему постоянно находится в агентстве, держать руку на пульсе, теряя неплохие деньги. Продать же долю мешала не остывающая злоба к Белоцерковскому – это выглядело бы обидным поражением, а он ещё надеялся на то, что Михаил может согласиться продать ему, потому что тот не подавал признаков действий в этом направлении, куда-то исчезнув. Подумав: «Как там дальше всё будет непонятно, собака лает, караван идёт», он решил, чтобы не терять место в компании, оставить место за собой хитрым способом. Он предложил Матвею должность зиц-председателя на весьма выгодных условиях с приличной прибавкой конвертной зарплаты. Матвей растерялся, думал неделю и согласился, в итоге состряпали соглашение.

– – –

Тому, что происходило сейчас в семье Голубятниковых, трудно найти определение. Сергей Андреевич был необычайно тих и нежен со всеми. Он не пил совсем, не острил, постарел, не лицом даже, а образом, так сказать: поскучнел, печальные глаза не вспыхивали озорным блеском, поселилась в них неизбывная виноватость. Даже ходил он теперь, по-старчески шаркая шлёпанцами; Саша сказал Герману, что у деда села батарейка. Герман стал приходить к ним. Сергей Андреевич всегда при встрече с ним светлел, обнимал, усиленно моргая глазами. Саша к деду был чрезмерно предупредительным, старался угадать любое его желание и спешил их исполнить, часто обнимал его, а тот прижимал его к груди. Даже Карацюпа, кажется, проникся общим настроением, с поджатым хвостом и печальными глазами он неотступно ходил за хозяином, тяжко вздыхая, совсем как старик, кряхтя, укладываясь у ног хозяина.

 Ольга Николаевна ходила ещё бесшумней, чем обычно, горькие морщинки появились у уголков рта, руки потрясывались. В разговорах Сергей Андреевич иногда мог замолчать, замереть, взгляд затуманивался, нездешний свет затепливался в глазах. Неожиданно вздрогнув, он приходил в себя, виновато улыбаясь. Ольга Николаевна долго искала определение этому взгляду мужа и решила, что так смотрят старики на улетающую на юг стаю журавлей.

Неожиданно случилось и радостное событие, поднявшее настроение у всех. Приехала дочь Сергея Андреевича от первого брака, долго не могла понять, что случилось в семье. Раскричалась, жёстко поднапёрла на сына, и Саша, конечно, не удержался и рассказал матери всю историю. С полчаса она сидела, безвольно свесив руки со стула, и решительно вскочив, бросилась к отцу. Прижимая к себе, плача, она целовала в щёки, голову, шепча: «Папа, папа, милый мой папуля, я так тебя люблю, я всегда очень тебя любила». Саша и Ольга Николаевна со слезами на глазах переглянулись, подумав об одном: вот оно долгожданное примирение и катарсис. После падчерица бросилась к мачехе. Целуя Ольгу Николаевну, и со слезами приговаривая: «Мамочка, моя дорогая, самая любимая, самая родная, самая лучшая, самая настоящая мама». А после произошёл и вообще экстазный всплеск! Поглаживая живот, она начала: «Господа, к вам едет…», сбилась и выпалила: «Папа и мама у вас будет внучка Ольга, у Саши сестрёнка, у Матвея, наверное, племянница!». Выяснилось, что в связи с поздней беременностью, разрешение возможно только с кесаревым сечением, Ольга Николаевна тут же заручилась помощью подруги опытного гинеколога.

На девятый день после похорон вместе с Татьяной семья ездила на кладбище, Ольга Николаевна испекла поминальный пирог и уговорила Татьяну зайти к ним. Сидели за столом, после Татьяна с Ольгой Николаевной уединились. Когда же Татьяна уходила, она неожиданно протянула руку Сергею Андреевичу, задержала его руку в своей с глазами, в которых плавилась горечь и жалость. Этой ночью Сергей Андреевич бесшумно встал. Жена тихо скользнула за ним: он плакал в ванной комнате, закрыв лицо руками! Ольга Николаевна накапала валокордина, поставила стакан на стол и так же тихо вернулась в спальню.

Матвей дома не ночевал. Несколько раз заходил, чтобы взять что-то из одежды, Саша ему рассказал о смерти Игорька, похоронах, умолчав о том, что касалось истории с дедом. Матвей пожал плечами: «Бывает, и дети умирают» и ушёл.

Гриша засыпа́л страницу Сафрона фотографиями и видео с маленьким Сафроном. Писал, что они с Софой мечтают о поездке в Питер, соседи часто спрашивают о нём, интересуются, как он устроился в России, передают приветы.

Захар навещал Сафрона и Агнессу. Они как-то спросили его об отношениях с Любашей. С непроницаемым лицом он ответил, что они переписываются. Он врал. Какое-то суеверное чувство сдерживало его выразить свою радость, рассказать о том, что они уже несколько раз встречались, гуляли в Летнем саду, ходили на матч «Зенита», в кафе, ездили в Петродворец, встречали развод мостов, что Любаша наврала матери, что идёт с институтской группой на развод мостов, чтобы быть с ним.

 

4.
 

Поездка на дачу вышла грустной. Потапыч встретил их собственным банкетом с шашлыком, печёными овощами, вином, как оказалось прощальным, и рассказом, расстроившим Агнессу. Тушуясь, он заговорил о том, что получил с родины весточку о том, что грядут большие перемены. Люди живут ожиданием большой войны, ходят слухи, что Россия вот-вот признает мятежные области и возьмёт их под своё крыло. Говорил, что не может оставаться в это время в стороне, обязан быть там, но он не бросит пригляд за домом до тех пор, пока не найдётся новый работник. Отчаянно краснея, сообщил, что у него есть на примете подходящий человек, земляк, из его родного Луганска, сосед, ровесник, бывший шахтёр, мастер на все руки, мыкается здесь, занимается ремонтом дач и за него он зуб даёт. Извиняясь перед Агнессой, он рассказал, что уже ввёл его в курс дел на даче, приглашал осмотреть фронт работ и сегодня земляк придёт для встречи с ней, а если не понравится ей, он готов ждать до тех пор, пока она не найдёт ему замену сама.

Закончив разговор, он опустил голову, руки положил на стол, прижав подрагивающую левую ладонь правой к столу. Глянув на него, Агнесса улыбнулась и погладила по плечу.

– Всё образуется, не переживай, дорогой человек, пойдём осматривать владения.

У роз она остановилась, проговорив, поглаживая живот:

– Золотой мой ребёночек, посмотри на эту красоту! Ты будешь мне помогать ухаживать за цветами.

Потапыч смотрел на неё растёкшимися во всё лицо зрачками.

– Станиславовна…

– Так, дорогой, так, – обняла она его.

– Так за это ж нужно выпить, – он радостно потёр руки, но в глазах метался вопрос и недоумение: она приехала не с Аркадием, а с Сафроном. За время служения в этом большом доме он, конечно же, не мог не заметить особых отношений хозяйки дома и Аркадия, а они приезжали сюда не только с компаниями, бывали и вдвоём. Их отношения казались ему странными и непонятными. Агнесса была с Аркадием ласкова, но он никогда не видел, чтобы они, как это бывает у любовников, ходили бы обнявшись, целовались, вели себя раскрепощённо, как дети. Он не видел радости ни в Аркадии, ни в Агнессе. Нет, они смеялись, но это был смех сдержанный, как бы попутный по ситуации.

 Бывало, в хорошую погоду за чаем они играли в карты в беседке в карты, приглашали его и он всегда удивлялся, чувствуя, что они убивают время, а игра их не раззадоривает. Невольно он вспоминал, как дома, в семье или с друзьями, соседями, они играли в карты или в лото с непременными подколками, подшучиваниями, анекдотами, кто-нибудь мог и глухо пройтись матерком при проигрыше под весёлый смех игроков. «Шведы какие-то, а не русские», – иногда думал он о загадочных отношениях этой пары. Он видел их надломленность и удивлялся. Агнессу любил и жалел отцовской любовью, зная, что её родители умерли и у неё нет близких родственников, в Аркадии же, его, простого работягу, университетами которого были тяжкий и опасный труд шахтёра, дружба и простота в общении с такими же трудягами, раздражала подчёркнутая вежливость.

Разговаривал он с ним только на вы, ни разу не произошло между ними этакой мужской стыковки, одновременной усмешки над чем-то, что понятно только мужчинам, дружеской переглядки. Такие простые отношения сразу же установилось у него с Афоней и его друзьями. Заметил он и то, как смотрел, весь светясь, явно влюблённый в хозяйку дома новый персонаж компании Сафрон, как ласково на него смотрела она, но это (ему так казалось) был взгляд матери на дитя. Знал Потапыч кое-что ещё. Однажды он поднимался в дом, чтобы сообщить Агнессе о встрече с участковым, предупредившим о том, что участились грабежи дач. Как всегда бесшумно он поднялся на второй этаж и замер перед открытой дверью: Агнесса сидела к нему спиной у зеркала, о чём-то задумавшись и без парика. Он бесшумно спустился вниз, не зная, что думать.

Агнесса посмотрела на него прищурившись, поняв его оторопь, озорно блеснув глазами, взяла под руку.

– За отца ребёнка я выпью с удовольствием. Пойдём и выпьем за него, он, наверное, заскучал один за столом.

Думая: «Женщина загадка», он изумлённо вытаращил глаза. Агнесса расхохоталась:

– Милый, милый Потапыч, пойдём, пойдём, к лучшему человеку мира.

Днём приходил луганчанин, крепко сбитый мужчина с мосластыми, обожжёнными руками, с чистыми голубыми глазами и с таким же южным говором, как у Потапыча, он слегка прихрамывал и был немного старше Потапыча. Агнесса с ним беседовала, он ей понравился. Его накормили, обговорили стажировку с Потапычем.

Ночью, обнимая Сафрона, Агнесса тихо заговорила о том, что давно держала под замком:

– Родной мой, я прекрасно понимаю твои терзания из-за неустроенности и подвешенности твоего положения, не перестаю об этом думать. Плёвое дело зарегистрировать тебя, но это решит лишь часть проблемы. Эти узлы пора разузловать быстро и решительно. Я никак не могу забыть твой рассказ о бакинском священнике, который сказал тебе, что ждёт тебя с женой. Я женщина мечтательная и давно об этом думаю, прям красочно-красочно представляю себе это священное действо. Я могу ускорить получение свидетельства о браке и пока мобильна, давай полетим, обвенчаемся, я увижу твоих друзей, город отца нашего ребёнка, а после займёмся и гражданством, и устройством нашей жизни практически. И ещё… такой случай, такой случай, родной! Ты только представь: священник будет нас венчать, он будет благословлять троих! Ведь во мне, вот тут (она погладила себя по животу), живёт наше дитя! Это же залог его счастливого появления на свет. Я так хочу этого, родной!

Сафрон сел на кровати, обхватив колени руками.

– Я за, за, Агнесса! Ты и так моя жена, жена по судьбе, по божьему усмотрению. Разве подписи на свидетельстве значат больше, чем скрепление наших сердец? Нет, я совсем не против, я горячо за официальный статус и венчание – это прекрасно, я за присягу перед Богом. Но останется очень важное для мужчины: чувство самостоятельности и кормильца, если хочешь – ощущение нужности и ответственности. В моей семье все всегда работали, у нас был общий котёл, всё необходимое кому-то из членов семьи приобреталось в первую очередь, мы не шиковали, но и не голодали, не ходили в обносках, вещи берегли. Бабулечка, мудрая бабулечка, однажды приколола на кухне лист, на котором своим каллиграфическим почерком вывела: «Нехватка придаёт достоинство вещам. Будь земля на каждом шагу усеяна жемчугом – его начнут топтать, как гальку. Покрой бальзамовое дерево все горные склоны – бальзам станет плебейской жидкостью. У всех вещей с увеличением числа и массы настолько же падает цена. И, наоборот, от нехватки самые низменные вещи бывали драгоценными: так среди жаждущих песков Ливии чуточка влаги в руках римского полководца вызывала всеобщую зависть». Это великий Петрарка писал! Я столько раз прочитывал этот текст, что запомнил. Согласись, сейчас обычные предметы больше не служат – они значат, создают статусность: «иметь» – значит быть счастливым. Разве может красота обрамления жизни удовлетворить чисто человеческие потребности? Это бегство от реальности, действительности, в которой не всё сияет, благоухает, доставляет удовольствие и дарит радость. Рама гениальной картины сделана трудолюбивыми руками умельцев – картина гением, мы восхищаемся ею. Эти выводы европейские мыслители сделали давно…

Она не дала ему договорить, прижала к себе.

– Как же ты хорошо можешь говорить, милый мой молчун. Но какая ж умница, твоя бабушка, Царствие ей Небесное! Какое счастье, когда рядом такой человечище!

– Да, родная, она была цементом семьи, все её любили. С тобой рядом, Нессочка, я совершенно не чувствую себя нахлебником, но в глазах твоих знакомых возможно таким кажусь…

– Разве кто-то из наших может так думать, что-ты говоришь?! – схватила его за руки Агнесса.

 – Я, наверное, мнителен, чувствую за собой вину, но однажды наш сын или дочь спросят меня: папа, кем ты работаешь? Я отвечу, мужем и отцом? Красивая отмазка! Питер – культурная столица, понятие статуса людей здесь особое, завышенное его понимание, а я не бизнесмен, не политик, не известный человек, без особых талантов. Я и не претендую на подобный статус! Сколько прекрасных обычных людей я здесь встретил без этого пресловутого статуса, просто живущих с самым лучшим статусом – статусом честного человека! Для меня самый высокий статус – это человек думающий, честный, добрый, но я хочу приносить пользу новой родине и семье. Что могу? Не знаю, ну, хотя бы, скажем, быть простым учителем, меня в школе ценили, дети любили, я весь отдавался работе… Не знаю, не знаю!

Он обхватил голову руками.

– Что-то я не могу сформулировать чётко свои мысли, Агнесса. Мне с каждым днём всё тревожнее, острее чувствую своё положение, но, честно говоря, путаюсь в своих мыслях, не знаю, как быть. Прости, пожалуйста, так чудесно быть всегда с тобой рядом.

Агнесса смотрела на него, невольно нервно сжимая и разжимая кулаки.

– Мой мальчик, это объяснимо, у тебя всё так резко поменялось. Из одной устоявшейся жизни ты попал в другую среду и столько всего случилось с тобой за очень короткий срок. Я всё понимаю, понимаю, примерно так же и я себя чувствовала в первое время здесь, но я была в лучшем положение чем ты, была юна, беззаботна и быстро адаптировалась в новой жизни. Сколько времени уже прошло, а совсем своей в этом городе царских фасадов, честно говоря, я себя не чувствую. Передо мной часто возникает мой южный край с низкими яркими звёздами, простыми людьми, отец с матерью. Правду говорят: где родился, там и пригодился. Но век другой, другие поговорки, другой уклад жизни…

Она резко замолчала, побледнела, не глядя на него, бросила:

– Пойдём на кухню, родной, выпьем чая.

Она встала, но не потянула его за руку, как обычно делала в подобных случаях, а накинув халатик, не глянув на него, быстро прошла в кухню. Сафрон проводил удивлённым взглядом её немного ссутулившуюся спину и встал. Она заваривала чай, но неожиданно резко повернулась к нему с мокрыми глазами, отбросив тряпичную куклу, которой собиралась накрыть заварной чайник.

– Ты никогда меня не спрашиваешь об этом, – она обвела рукой пространство большой просторной кухни, с современной бытовой техникой, телевизором на стене, заказной дизайнерской мебелью, – но ведь думаешь же об этом всём, о квартире, даче на взморье, салоне в центре города, автомобиле…

Сафрон только смог выдавить протестующе:

– Нессочка…

 – Молчи, молчи, мой судья. Молчи, любовь моя… молчи невинность, родной, так не может продолжаться вечно, мы должны всё знать о друг друге. Я статусная принцессе на горошине, палец о палец не ударившая для своего беззаботного существования! Принцесса с тонкой кожей, спящая на матрасах, набитых деньгами отца…

Он умоляюще протянул к ней руки.

– Агнесса…

Она быстро села к столу, закрыла ему рот рукой.

– Молчи, молчи, молчи…

Бесцельно сметая несуществующие крошки со скатерти, глядя в стол, она продолжила:

– Не у меня тонкая кожа, а у тебя, родной. Будь кожа у меня тоньше, я бы давно в петлю залезла, а как видишь, жива! Помнишь, я хотела рассказать тебе о своей семье, но ты, словно догадываясь, что это может стать для меня тяжёлым испытанием, не дал мне говорить, закрыл мне рот поцелуем, стал целовать, шепча ласковые слова? У меня тогда слёзы навернулись на глаза от нежности к тебе, ты говорил, что целуя меня, ты пьёшь меня, но, мой прозорливый, ты же понимал, видел, что в прошлом в моём в шкафу не один скелет.

Она подняла голову, поразив Сафрона: глаза потемнели, набрякли малахитовой тяжестью и болью, какими он ещё их не видел. Агнесса говорила торопливо, слово боясь, что её остановят:

– Мои родители безумно меня любили, я их боготворила, они были моими божествами. Маленькой я многого не понимала, получала всё, что мне хотелось, жила как принцесса во дворце. У меня были пони, козочка, игрушки, книги, что такое деньги, я не ведала – был папа волшебник, он мог дать мне всё, что я захочу. Была мама, тихая, нежная, никогда не повышавшая голоса, был лад в семье, так мне казалось до определённого возраста. О, мы не так жили, как твоя семья, нужды не знали, слова такого не знали, всё будто само с неба падало в наш дом. В школу я шла с ликованием, представляя, что встречу таких же счастливых девчонок и мальчишек, но совсем скоро обнаружила, что другие живут совсем не так, как мы, чувствовала недобрую зависть и злобу одноклассниц и подозрительную любезность ко мне учителей. Ни один учитель на меня не повышал голоса, они были до противности фальшиво предупредительны, хотя на других детей могли рявкать или даже матюгнуться! За детьми приходили бабушки и дедушки, за мной приезжал на машине водитель охранник. Я спрашивала у родителей о моих бабушках и дедушках, мне говорили, что все умерли. К нам не приходили родственники, у мамы не было подруг, разве только женщина, которая помогала ей по хозяйству. К отцу приходили какие-то хмурые мужчины, с которыми он закрывался в гостиной. Я смотрела на видео мультики про инопланетян, думая иногда, что моя семья марсиане, заброшенные на землю, чтобы вжиться в общество людей, я, правда, так иногда думала ночами. У одноклассниц были крестины, тётки, дяди, сёстры, братья, они в классе рассказывали о празднествах, а у меня была козочка и пони и всё, что я пожелаю. Я приглашала ребят на дни рождения, они меня – нет. Приходили, смотрели на меня, как на счастливицу, завидовали, я пыталась сдружиться, но ничего получалось, встречая стену отчуждения. Не было у меня и детской влюблённости, мальчики чуждались меня, а хуторские девчонки уже в пятом-шестом классе шептались об амурных встречах. Я жаловалась отцу, он говорил, что здесь живут одни кугуты, скопидомы, пьяницы, завистники и сплетники, что сейчас в стране бардак и каждый пытается, как-то выжить, что когда я подрасту, мы уедем в большой город, мама плакала и ласкала меня… Родной, вскипяти воду, мне, что-то зябко стало.

Сафрон принёс чай. Агнесса молчала, опустив голову. Ставя перед ней чашку с чаем, он надолго припал губами к её шее, она притянула его голову и долго не отпускала.

– Продолжу, присядь, – скорбно провела она пальцами по побелевшим губам. – Я росла. Читала книги, мы смотрели всей семьёй фильмы. Я уже кое-что понимала, но сказать себе правду боялась, в отрочестве не бунтовала и скажу почему. Стала понимать, что отец повязан людьми своего окружения, что у его окружения есть свой закон, который не переступить без последствий. Чётко это осознала, когда однажды мы всей семьёй смотрели фильм «Крёстный отец». Волшебная сила искусства! Мне тогда только-только пошёл четырнадцатый год, и я увидела зримо, как сильно окружение отца похоже на окружение дона Карлеоне. Здесь было всё то же самое только без голливудского лоска, с сельским антуражем и грубыми людьми с южнорусским говором – Сицилия областного масштаба. Потом была смерть мамы, она принесла в наш дом тягостную и глубокую тоску отца и войну кланов. Его окружение несло потери, волчья стая желающих урвать не церемонилась. В этот период отец стал распродавать угодья, а через Михаила (она накрыла руками руки Сафрона, болезненно заморгавшего глазами), да, да, того самого, отец переправлял с ним в Питер деньги на моё имя. Это отец купил мне загородный дом и квартиру, чувствуя беду, он готовил мое спасение и переезд в Питер. Сам он не хотел бежать, его держала могила жены. Когда его ранили, он написал завещание, в котором просил похоронить рядом с женой, а Белоцерковскому поручил увезти меня в Питер, доверил ему управлять моим наследством и вести мои дела. Мой отец – бандит, Сафрон, рейдер, который захватывал чужие земли, это он обеспечил мне беспечную жизнь…

Сафрон окоченело смотрел в её побелевшее лицо, а оно вдруг исказилось гримасой отчаяния, глаза набрякли влагой, он быстро накрыл её руки, Агнесса заплакала.

– Богатые тоже плачут, да?! Что мне делать? Распродать всё, раздать страждущим? Стать Ксенией Петербургской? Слаба я для таких подвигов, да и зачем, что я этим докажу, утешит ли меня такое? Сгинет прошлое? Снести деньги в храм, как это делают российские бандиты, владельцы Мерседесов и вилл в Испании, чтобы купить себе прощение и заветное местечко в царствие Божьем при жизни? И деньги эти, между прочим, уже не те, что были на моём счету при жизни отца. Я тратила их безрассудно, будто старалась избавиться от них. Грязные деньги можно отмыть только одним способом – добрыми делами: спасти жизнь безвинного больного ребёнка, я делала это, и сейчас, делаю; когда потеряла волосы, создала группу алапетянок, помогала девчонкам. Но… но всё своё мне придётся носить в себе до конца моих дней. И кровь… кровь, Сафрон, кровь, не позволяет мне презирать, осуждать и тем более, ненавидеть отца, давшего мне жизнь. Я не говорю себе, мол, такие были времена, не ищу оправдания таким способом, но с прошлым приходится жить. Это не перечеркнуть, не стереть, не забыть. Но сейчас, когда во мне живёт ребёнок, когда у меня есть ты, тем более нужно жить. Мне хочется верить, что милостивый Господь услышал мои покаянные молитвы и потому дал мне тебя, и ребёнка послал. Я должна была сразу рассказать тебе всё, но боялась разрушить дарованное мне счастье… счастье, которое я испытала с тобой… Я не боюсь рассказать тебе обо всех моих скелетах в шкафу, хочешь, я всё тебе расскажу, что было со мной позже, уже Питере, про Михаила всё расскажу…

Сафрон не дал ей договорить, вскочив, упал перед ней на колени, сжимая её подрагивающие руки и целуя их. Вглядываясь в её бледное лицо, заговорил, полушёпотом, сбиваясь:

– Ничего не нужно больше говорить. Родная моя… я люблю тебя, люблю… Ведь Бог и мне дал тебя, не другую, не другую, не другую, тебя! Родителей не выбирают… да, это истина, но когда они уходят, а ты остаёшься, приходится жить, жить с памятью о них в мире живых людей. Ничего нельзя изменить в прошлом, оно всегда с тобой. Знаешь, с мёртвыми даже труднее, чем с живыми, от живых можно спрятаться, от умерших невозможно – матрица живёт в тебе, омываемая кровью матери и отца. Времена не выбирают, они ни в прошлом, ни в будущем, лучшее время для любящих сердец – здесь и сейчас, здесь и сейчас, Нессочка. И знаешь, раз мы муж и жена, давай, давай в самом деле, это закрепим и земным законом и законом небесным, полетим в Баку, ты увидишь мой город, друзей, маленького Сафрончика. Ведь через некоторое время нам с тобой будет не до этого, а у меня ещё много денег…

Вытирая слёзы, Агнесса улыбнулась:    

– Господи, у него ещё много денег! Мальчик мой наивный, светлый и дорогой, что ты знаешь о деньгах! Присядь, в голове я вынужденно строила планы на то время, когда не смогу уже работать, а оно наступит скоро. У меня не государственное учреждение, частная лавочка, без законных отпусков по рождению ребёнка. Ты прав, что нам будет не до развлечений, а без твоей помощи мне будет не обойтись. Ничего не случится, если ты года на полтора станешь просто ответственным папой, а я мамой. У нас с тобой будет одна общая работа – забота о ребёнке, и мы можем себе это позволить, средства у нас есть. А работа… Таня вполне справляется с делом, в век интернета-то. Помогу ей, оформлю временно директором, в подмогу ей у меня есть человек, зарегистрирую тебя. ЗАГС… думаю, и там найдутся коны. Мы летим в Баку?

– Летим!

– – –

Что-то случилось с прухой Ивана Панкратовича. Судебный процесс с прилюдным унижением лишил его равновесия, зашаталось здоровье. Обострился его старый гастрит, мучили изжога, горечь во рту, противная кислая отрыжка, участились запоры. Благородное отступление от глупого иска и претензий не принесло покоя, поскольку он болезненно понимал, что оно могло бы считаться благородным, если бы он вообще не затевал тяжбы.

Утром из зеркала на него смотрело серое безжизненное лицо с зеленоватыми кругами под глазами. К тому же увеличилась нагрузка, впервые он стал ясно осознавать, что он, увы, старик. Если на прежнем месте работы он мог прийти на службу, когда ему хотелось, заткнуть рот любому работнику, был хозяином и богом, то на новом месте, в окружении акул бизнеса, это было сделать невозможно – сидение на двух стульях оказалась жёстким.

Прежде он лично контролировал весь рабочий процесс в агентстве, крепостнически держал руку на пульсе, видел коллектив, никто из работников не мог пойти против его решений, то в фирме существовала коллегиальность и жёсткая дисциплина, без скидок на возраст и положение в фирме – деньги вертелись большие, реноме терять не допускалось. Сейчас в его просиженном кресле агентства сидел Матвей, которого он всегда мог нагнуть, когда ему было нужно, но чёрт знает, что мог выкинуть этот пластилиновый человек сейчас за его спиной, без его соколиного пригляда, думалось ему теперь. Итог его размышлений был всегда один: устал, всё обрыдло, бросить всё, но тут же возникал вопрос – что делать дальше?

Но руку на пульсе приходилось держать, агентство нужно было продать в лучшем виде, не дать ему развалиться. С нового места работы он звонил Матвею три-четыре раза в день со строгими допросами. Говорил с ним и сегодня, ничего особого в конторе не произошло, но в конце рабочего дня Матвей позвонил сам. Запинаясь, рассказывал о том, что приходил в контору некий адвокат Пе́рченко. По-хозяйски, нагло обошёл офис, а в кабинете, ухмыляясь, заявил, что Белоцерковский предложил ему купить его долю, мол, зашёл посмотреть, что за товар продаётся.

Не дослушав Матвея, Головчин, вскричал:

– Как ты сказал, Ге́рченко?

– Пе́рченко.

У Головчина сорвался голос, он постучал себя по щекам, мотнув головой, ослабил галстук – это же тот самый ядовитый и усмешливый адвокат, которого наняла тёща в процессе!

– Что ты сказал ему про меня? – осипло спросил он.

– Как договаривались, поправляете здоровье.

Головчин чуть не задохнулся от злобы, представив растерянный и жалкий вид Матвея, выругался:

– Это всё?

Матвей замялся.

– Что? Что ещё? Чёрт бы тебя побрал! Чего ты жмёшься?

– О продаже говорил, как о деле решённом.

Швырнув телефон на стол, Головчин задумчиво пролистал контакты в блокноте, нашёл нужный номер, пробормотав:

– Вот, единственно верный и честный человек Сашка Клоков.

Мягкий баритон весело спросил:

– Какими судьбами, Панкратыч? Совсем меня забыл.

– Помнишь меня, спасибо, Саша, приятно. Скажи, чьи дела сейчас ведёт Перченко?

– Тёрки возникли с ним?

– На горизонте гипотетические.

Собеседник помолчал, Головчин слышал шелест листаемых бумаг.

– Так… Перченко, Перченко… он подрядился защищать одного не бедного, но и не из крутых предпринимателя. Бедолагу жена наркоманка ткнула «розочкой» в морду, глаз вытек, тип лежал в реанимации, жив остался и пошёл на поправку.

– Странно, что этот жадный хохол схватился за уголовку. Он же ведь дока по имущественным делам, разводам богатых сластолюбцев, делёжкам честно нажитого, – хмыкнул Клоков.

– Он такой же хохол, как мы с тобой португальцы, – хохотнул собеседник, – но жадность хохлацкая есть. Упёртый угорь, везде успевает.

– Обрадовал.

– Сейчас ты ещё больше обрадуешься. Шалаву эту знаешь кто защищает?

– Анатолий Фёдорович Кони воскрес, защитник бедной Засулич?

– Твой напарник Белоцерковский.

Возникла неловкая пауза. Головчин подрагивающей рукой сунул в рот сигарету, закурил:

– Кто? Мишель? Он-то с какого бока? Решил вернуться в профессию, адвокатскую славу добывать?

– Хрен его знает. Знаешь, мне эта история темноватой кажется, уж очень яро взялся за это дело Миша. Обычная бытовуха, быдло-мужик измывался над шалавой, бил, гулял направо и налево, а Михаил просто из шкурки вылезает и, заметь, – без гонорара работает, и даже сам всё оплачивает, девка-то нищебродка. Мне, Ваня, почему-то кажется, что битвы титанов не произойдёт, Перченко обязан слить одноглазого клиента – за неплохие деньги от сошедшего с ума Михаила. Он, конечно, мастеровой адвокатище, с репутацией, но только, когда клиент весовой и известный, от которого и прилететь может за плохую работу. На дорогого клиента он работает артистично, с отдачей, как верный алабай, а тут клиентишка какой-то, сошка, хозяин мелких магазинов автозапчастей. Ты же знаешь, что клятва адвоката, увы, штука эфемерная, а доказать сговор очень сложно.

– Ты думаешь, что…

– Я думаю, что в схватке денег против денег побеждают обычно бо́льшие деньги. Перченко жаден безмерно, но настроен боевито, будто на кон поставил всё, защищает лошка артистично, по-Станиславскому. Если проиграет дело, немного потеряет, деньги небольшие, ну, пострадает немного профессиональное реноме, ничего страшного, и на старуху бывает проруха – рейтинг штука резиновая.

Головчин помолчал.

– Знаешь, Саша, у меня есть вещественное доказательство твоим догадкам. Сегодня в мою лавочку заходил этот самый Херченко, осматривал владения, хвалился, что с Михаилом уже всё обтяпал.

– Да ты что?! – присвистнул собеседник. – Дела! Будем смотреть спектакль!

– Мне-то, Саша, каково? С Михаилом мы разосрались, у него бо́льшая доля, я хотел купить, но он, как с катушек слетел: продам любому, только не тебе. Прикинь, если он хохлу продаст, не жизнь, а какая малина у меня начнётся.

– М-да, грызня здоровья не прибавляет… А знаешь, Вань, продай ты ему нахрен долю, да подороже и дело с концом. Он мозги попудрит, но купит за твою цену, ты – нервы и здоровье сбережёшь. Ты же неплохо стоишь на ногах, не молод, чай, поживи для себя, подмолодись, я знаю о твоих семейных делах, женись, в конце концов, возраст-то…

Головчин заторможенно молчал с минуту, он слышал, как в кабинет собеседника кто-то вошёл, как женский голос произнёс: «Александр Иванович, клиент нервничает», слышал ответ: «Чёрт бы его говнюка побрал. Сейчас приму». Головчин пришёл в себя:

– Саша, спасибо, я твой должник, работай. Ты аналитик от Бога, я буду тебе позванивать.

Машинально перебирая бумаги на столе, Головчин раздумчиво и тихо бормотал: «Продать, продать, продать, продать. Продать?» и неожиданная мысль, которая никогда раньше не посещала его циничное нутро, захватила его: «А всё ведь когда-нибудь кончается. Сама жизнь кончается, я не бессмертен, такой же, как все, – мясо, кости, железы. За мной, как и за всеми, неслышно ходит братская бригада – рак, инсульт, инфаркт, Паркинсон в обнимку с Альцгеймером, как у отца, сосулька с карниза или обдолбанный гонщик на дороге. Как все, сдохну, не завтра, так послезавтра, но умру не в окружении любящей семьи – в одиночестве и похоронить некому будет. Может, сдохну в больнице среди стонущих обоссанных больных и бездушных врачей, почему нет? Или, как вечно молодая фея, проведу остаток жизни в коляске, с той лишь неуютной разницей, что обихаживать меня некому будет. И зачем мне всё нажитое? Кому достанется? Ни секунды не сомневаюсь в том, что моя гордая, надменных кавказских кровей супруга и каракатица тёща, даже гордо могут побрезговать принять мной нажитое, а сдохну, всё моё шакальё начнёт дербанить, квартиру отцовскую на торги выставят. Мудра русская пословица: «Как помер, и часу не пожил». М-да, девчонки, может… девочки… девочки всплакнут… Любашка, птенчик весёлый, в ней есть моё ёрничание… Надежка? Нет – вылитая мать, хотя и с моей пьянинкой в голове, но это пройдёт, перебродит. Верочка… опять же мать, в них, по какой-то генетической сшибке, материнской крови больше, чем моей, и воспитаны они не мной – мать с тёщей их лепили, они их образы впитывали, пока ты шалавился на стороне, правильно Игнат говорил. И что же делать?».

Он подошёл к окну. Глядя на пробку на перекрёстке, где боролись на асфальте водители столкнувшихся автомобилей, а толпа зрителей на тротуаре с интересом наблюдала за поединком, он неожиданно подумал: «Из-за какой-то помятой железяки такая битва! Нужно наши семейные столкновения разрулить заранее, не оставить девочек с проблемами. Всё нажитое положить на счета девочек, завещание оставить у Саши Клокова, он верный человек, тёща и Тамара не вечны, а девочкам жить и жить, может простят! Как бы хотелось этого! Отцовскую трёшку на Московском заранее запишу на Верочку, мой первенец, тогда я ещё крепко любил Тамарочку и не шалавился. Контору… к чертям собачьим, продать Херченко, Перченко, Хреновченко! Устал, устал! Куда самому податься, кто примет меня? Только Игнат в Выборге, если не помрёт раньше меня…».

Вывел его из транса служка в рабочем комбинезоне с эмблемой «Тиккурила», робко проговоривший:

– Иван Панкратович, фуры из Финляндии.

Головчин подошёл к окну. На площадке перед зданием офиса стояли три фуры с логотипом «Tikkurila». Бормоча отрешённо: «Тилли-тилли тралли-валли, это мы не проходилли, это нам не задавалли. Это ж надо – тикурилла! Что за язык? Ти курила, я курила, мы курили – все мы, все мы обкурились». Сгорбившись и шаркая ногами, он пошёл к двери.

– – –

Конец июля был жарким. Светлые вечера ещё были долгими и шумными, а рассветы ранними. Город в летнее отпускное время становился невыносимо шумным. Очереди у музеев змеились на проспектах, переполнялись кафе, бары, шумела ночная жизнь, в разы увеличивался поток машин, музыканты выходили на улицы, байкеры гоняли по ночным проспектам. Разморённые гости города стремились к воде, толпы бродили по набережным, по рекам неторопливо скользили прогулочные суда, сновали катера, жизнь на недолго замирала только перед рассветом.

Окно гостиной Аркадия и крохотный, узкий балкончик старого дома, вдавленный в квартиру, выходили на Фонтанку. По набережной ползли вереницы автомобилей, простаивая в вечной пробке у выезда на Невский проспект у Аничкова моста; затихало движение далеко за полночь. Окно было наглухо зашторено тяжёлыми плотными занавесями, дверь на балкон слегка приоткрыта. Обычно он выходил на балкон часа в два ночи, но вот уже неделю словно забыл про него, не выходил подышать речной свежестью.

Первая половина питерского лета с белыми ночами, с их замедленным ленивым угасанием и ранними рассветами – тяжёлое время для запойных горожан. Время течёт медленно и тягуче, ночи и дни спутываются, распад сознания тяжёлый, с непредсказуемыми последствиями, белочки белых ночей достойны глав в учебниках по психиатрии.

Алкоголизм явление всемирное. Что в Бурунди, что в Париже, что на Аляске, с примерно одними же и теми вызовами, чудищами, глюками, суицидами, изменением сознания, дичайшими преступлениями, утратой реальности. У питерских белых ночей – своё лицо, вернее, морда чудища. Именно во время белых ночей ужас запившего перед вечным адом нескончаемого дня может завести шарики за ролики. Растянутый во времени день, когда отключаешься и просыпаешься днём – и так бесконечно, и ты замурован в каменном колодце, где смотрят друг на друга немые окна, может легко снести ослабевшую проспиртованную крышу. Не потому ли здесь чаще прибегают не к верёвке или лезвию в ванне с горячей водой, а нырянию в Неву, в которой грезится тёмная ночь, прохлада и покой?

Дни и вечера Аркадий проводил в полумраке гостиной, ночь – в спальне, погружаясь в иллюзорный подводный мир алкогольных химер. Окно спальни, задёрнутое плотными зелёными шторами, смотрело на типичный питерский «колодец». За ним торчала верхушка худосочного несчастного тополя, осуждённого людьми на выживание в каменном плену. О приходе нового дня Аркадий узнавал по полоске искрящегося жизнью лучика солнца, пробивающегося сквозь скудную листву тополя в щёлку между шторами.

Это время он ненавидел. Струящийся, скачущий, жизнерадостный лучик бил в глаза, будил. Он боялся их открыть, смотрел на свет через смеженные подрагивающие веки, переворачивался на другой бок, зная, что этим не избавится от него: вскоре, отражаясь от зеркала на стене, озорной лучик, словно забавляясь, уже будет скакать по его лицу. Минут через тридцать он поднимался выше зеркала и потухал в светлых обоях. Это было время сбитого сна и очередной дозы водки. Ею он запасся, она была и в прикроватной тумбочке, и на ней, и в холодильнике.

Давясь, с колотящимся сердцем, он делал несколько судорожных глотков из открытой бутылки. Выпив, падал на подушку и через минуту, другую происходило долгожданное погружение в прохладный подводный мир грёз, где он сомнамбулически бродил между покачивающихся водорослей, окружённый хороводом разноцветных, молчаливых и ласковых рыбок и видел днища проплывающих судов.

Настенные часы стояли уже который день, показывая пятнадцать минут третьего. Сколько времени длился седативный момент сна-забытья он не знал. Разлепив глаза, по привычке он бросал взгляд на часы, каждый раз иронично отмечая: это самые точные часы – два раза в сутки показывают точнейшее время. Бодрствование – если это можно назвать бодрствованием – было тяжёлым испытанием: узкое пространство спальни его угнетало, из двора колодца несло сыростью, воняли нечасто убираемые мусорные баки. Он сбега́л в гостиную, в неё шёл через кухню, прихватывая из холодильника пачку холодного томатного сока и бутылку водки.

Солнце к этому времени перешагивало через крышу дома и день напоминал о себе только тусклым просветом между плотно закрытыми зелёными занавесями, но с набережной пробивался шум жизни города и это успокаивало. Электрический чайник и банку растворимого кофе он предприимчиво перенёс в гостиную на столик у дивана. Бутылку водки приговаривал медленно, периодически проваливаясь в дрёму. Последние глотки делал уже из бутылки – не было сил налить в стакан.

Время прихода короткой ночи он пережидал в гостиной, чтобы вернуться в спальню, где его ждало погружение в благодатную подводную стихию. Маясь на диване, впадая в короткие периоды забытья, он каждый раз оказывался на хоженой ногами тысяч путников бескрайней сухой степи: куда-то шёл, не останавливаясь, но казалось, стоит на месте, потому что пейзаж не изменялся. Это было страшно и в то же время в нём жило ощущение, что он должен непременно кого-то встретить, с кем-то должен говорить, – что это дорога встреч.

В молодости он интересовался восточными философиями. Такими мистическими явлениями, как аура, читал об эфирных, астральных, ментальных, каузальных, буддхических оболочках тела, статьи парапсихологов, пробовал заниматься йогой. Было время, когда стал прихожанином Николо-Богоявленского храма. Ходил на службы, причащался, исповедовался. Верно ходил года два, но крупно, бесстыдно и жутко загулял, а придя в себя, не решился пойти на исповедь, застыдился, и перестал в свой храм ходить. Но в другие храмы ходил, молился у икон: в заблудшей, когда-то причащавшейся овце жило благодарное чувство к тем счастливым дням единения с сердцами единоверцев и спокойствия.

Его увлечения экзотическими течениями прошли, но пятна – хотя ему было совершенно ясно, что аура не является реальным объектом, – в подсознании остались. И в гостиной, несмотря на своё состояние, его мозг, привыкший работать продуктивно с большими объёмами информации, пытался разобраться, казалось бы, с глупейшими мыслями о странном различии его сновидений от места лёжки в одной и той же квартире.

И неожиданно он открыл секрет кровати в спаленке! В этой кровати он провёл детство, юность и отрочество, в ней он читал «Двадцать тысяч льё под водой», «Таинственный остров», «Дети капитана Гранта», «Похождения Робинзона», пиратские саги, «Острова в океане», «Рыбак и море», «Пятнадцатилетний капитан», «Моби Дик, или Белый кит», Джека Лондона, Стивенсона, иногда с фонариком под одеялом. Здесь он грезил о морях и океанах, представляя себя бесстрашным юнгой. Аура! Его чистая юношеская аура до сих пор жила в этой спаленке и кровати! Открыв этот секрет, он заплакал, бормоча сквозь слёзы: «О, боже, где, где это время, куда оно ушло? Где тот я, наивный и счастливый?». Плакал долго и тихо, глотая слёзы, пил водку, слёзы она не останавливала.

С этого открытия его охватило упорное желание отгадать и тайну дивана, на котором любил посиживать перед телевизором покойный отец. Почему жаркая степь? Почему ожидание чего-то невероятного? До запоя он бы такие размышления ядовито назвал поглаживанием ума, но алкогольное отравление ослабило связь между нейронами мозга. И в очередной раз войдя в гостиную, ещё не подойдя к дивану, он остолбенело замер. На нём лежал отец и звал его: «Арик, Арик, сынок, дай мне холодной воды».

Такой родной голос! Аркадий закрыл глаза, прикусив губу, затряс головой, качнулся, чуть не потеряв сознание. Липкий страх сковал движения, он боялся открыть глаза. Сознание ему телеграфировало: «Глюк – мираж – водка». Пересиливая себя, он открыл глаза. Диван был пуст!

Озарение явилось незамедлительно! На этом диване последнюю неделю жизни лежал его отец, с этого дивана его увезли в больницу – его аура живёт в этом диване! Матери уже не было, за год до этого её съел рак, этот год отец жил один, а он тогда только женился и жил в квартире жены на Охте. Отец не просил его о помощи, но он приходил к нему с продуктами, к которым тот почти не притрагивался. Он умолял отца бросить пить, уговаривал лечиться, отец отмахивался. Тянулось это долго. За неделю до смерти ему позвонила соседка, сообщив, что дверь квартиры была открыта, отец лежал на полу с разбитым лицом, пытался встать, стонал, она вызвала скорую. В больницу отец отказался ехать, ему сделали уколы, обработали раны, он просил позвонить сыну.

«Незадолго до того, как его на скорой увезли в больницу, – вспоминал Аркадий, трезвея, – в квартире дурно пахло, отец сидел на диване в жёваной пижаме, босой, тапочки валялись в стороне. У окна стоял мольберт, на нём неоконченная картина, хорошая, притягивающая: под раскидистой грушей со спелыми плодами и медовыми каплями на попках, безмятежно спящая в шезлонге женщина с полуобнажённой грудью. Голова женщины чуть склонена набок, тело вольно прикрыто простынёй, у босых ног женщины лежит, словно охранник, овчарка, положившая голову на лапы. Губы женщины чуть раздвинуты, розовеет весёлая ямочка на щеке, одна рука с тонкой кистью свешивается безвольно, на лицо падают сквозь крону груши узорчатые тени. Мама! Усыплённая старая милая овчарка Медея! Дача в Сосново! Не та усохшая умирающая мама, а та, которая водила его в детский сад и целовала с рдеющей ямочкой на щеке! Как отец мог писать в таком состоянии, трудно было представить».

Он был у постели отца всю эту неделю, как оказалось, последнюю. Они много говорили. Тогда он спросил у отца, почему тот не разрешил ему идти в мореходку.

– Я только сейчас понял, что нельзя ломать волю юноши, направлять его туда, куда он не хочет. Юноша должен попробовать на вкус, на цвет, на запах, на боль свою мечту; испытать тяготы и лишения, узнать любовь, измену, увидеть смерть, бурно нагрешить, и в конце концов, самому выбрать свой путь. Поверь мне, ничего гениального, за редким исключением, не вышло из тех детей маститых художников, музыкантов, которых родители мучили учёбой. Выходил несчастный середнячок-профессионал с исковерканной жизнью. Прости меня, сын, да я и сам хотел быть поэтом, хе-хе «по ночам в тиши, я кропал стиши», – он горько улыбнулся, – но сломан родителями, наставившими меня на путь маляра, кем я и стал. Джек Лондон, О ́Генри, Ван Гог, Гоген, Хэм, Киплинг не по подсказкам своих родителей жили, прежде чем стали теми, кем стали. Я пошучу: если бы Маугли могли в джунглях научить рисовать, он мог бы стать самым выдающимся анималистом, понимаешь? Недавно я прочёл книгу «Когда я умирала» великого художника слова американца Фолкнера. Кроме его размышлений, меня, как маляра, – отец опять усмехнулся, – поразило композиционное и графическое изложение, совершенно без авторского текста. Писатель разделил персонажей по главкам, а они сами описывали свои действия в очень короткий период времени, периодически соскакивая в прошлое. Получился великолепный коллаж – каждый оказался на своём месте зрим и выпукл. Свои мысли писатель вкладывает героям; мне особенно запомнились размышления главной героини, простой многодетной женщины, битой и катаной беспросветной жизнью Юга Америки тех времён. На пороге смерти она размышляет о словах и делах людей. Говорит о том, что слова и дела людей идут рядом, но слова безвредно и быстро уносятся тонкой линией вверх, а дела людей тянутся ужасно долго, прижимаясь к земле. Эти две линии расходятся друг от друга и человеку невозможно держаться обеих сразу. Грех, любовь, страх, – размышляет она, – просто звуки, которыми никогда не грешившие, не любившие, не страшившиеся обозначают то, чего они никогда не знали и не смогут узнать, пока не забудут слова. Слово страх изобретено теми, кто никогда не знал страха, – говорит она, – гордость – теми, у кого никогда не было гордости. И материнство изобретено кем-то, кому нужно было это слово, потому что тем, у кого есть дети, всё равно, есть для этого название или нет. Меня эта простая и одновременно сложная мысль поразила. В самом деле, сынок, как много мы говорим слов, которые расходятся с делами, не осознавая, что стоит за ними! Героиня романа завершает свои раздумья воспоминанием об отце, который любил щегольнуть фразой: «Смысл жизни – приготовиться к тому, чтобы долго быть мёртвым», и горько, с сарказмом, иронизирует: «Много ли знает мужчина об уборке дома!». Понимаешь, Арик?!

Аркадий читал этот роман, но как-то этот эпизод не осел в нём. Он посмотрел на отца с любовью, погладил его по седым волосам. Отец хорошо улыбнулся и продолжил:

– Я сейчас всех читаю по-новому, особенно Достоевского. Он слишком был щедр, поспешно разбрасывая алмазы мыслей. Понимал, наверное, что часть читателей в навозе слов не увидит алмазы. По-Фолкнеру, для большинства людей драгоценные слова без осознания их ценности и значения без вреда улетают вверх. Но Фёдор Михайлович, ох, как хорошо знал цену словам и их связи с делами. Стояние с колпаком на расстреле, каторга, солдатчина, жизненные невзгоды, плотская страсть, похоть, деньги, для него были не просто словами, а реально испытанными земными делами, о которых он мог написать.

Он замолчал, глянул на мольберт, слёзы навернулись на глаза.

– Арканя, накрой меня, пожалуйста, одеялом, что-то зябко мне.

Аркадий накрыл и присел рядом с ним.

– Налей мне водки, – отец поскрёб щетину на щеке.

– Папа…

Отец рассмеялся.

– Налей, налей. Только когда подошёл конец, я наконец понял, что такое слово «водка», и что такое она сама.

Морщась, он выпил.

– Папа, почему, ты не дописал мамин портрет?

– Иногда невозможно, ухватив момент, донести его до холста – человек не фотоаппарат. Несёшь в голове этот миг к полотну, а ты уже другой и объект уже другой. Пишешь, понимая, что живую жизнь не написать. Это, знаешь, как стакан воды в жажду. Ты несёшь его ко рту, представляя наслаждение, но неожиданно воду проливаешь. Ты досадливо наливаешь воды ещё раз, но ожидаемого наслаждения уже не испытаешь. Может быть, поэтому хулиган и буян Караваджо писал свои картины сразу на холсте, понимаешь? После него не осталось никаких эскизов, и ещё… Кто только ни писал женщин, в каких только вариантах, многие шедеврами стали. Хитрый Да Винчи всех обскакал, изобразив свою Джоконду с лицом-загадкой, вынуждая зрителя-мужчину фантазировать. Не один раз я слышал от мужчин, видевших портрет вживую, что они невольно мысленно сравнивали лицо Джоконды с лицами женщин, которых познали, и во всех они находили что-то от Джоконды, какой-то её миг.

Думая: «Отец всегда был парадоксалистом», Аркадий сказал:

– Да, папа, кажется, Теофил Готье говорил, что Дон Жуан в каждой из тысячи соблазнённых им женщин видел отголоски Джоконды.

– Немного не так, но суть одна, Арканя, – зажегся глазами отец. – А обнажённые женщины… тут художники свои вкусы изображают, своё мужское восприятие. Своё, мужское восприятие! Понимаешь?! Кто знает, что думает кошка? Её понимает только кошка! Так видела себе подобных Вера Роклайн, женщина, художник, обожаю её работы! Ты был в Париже, видел её картины, мне не довелось, м-да… скоро, сынок, я долго буду мёртвым, не увидев Парижа, зная только дивное слово Париж, не зная Парижа. Он так и останется во мне фотографиями, фильмами, картинами.

А вскоре, не приходя в сознание, отец умер в больнице. Обмочившийся и залитый коричневыми рвотными массами.

– – –

В эту ночь Аркадий лёг на диване. Его охватило зудящее предчувствие встречи на тропке с тем, кто должен был на ней появиться. За день он прикончил бутылку и ополовинил вторую. Сон повторился, он вновь шёл по этой тропке под жарким солнцем с зудящим чувством долгожданной встречи – и увидел! К нему шёл старик с клюкой. Отец! В той самой старой пижаме, босой! Он кинулся к нему, холодея, обнял пустоту:

– Отец, отец, как я рад тебя видеть!

– Здравствуй, сын. Тебе не нужно идти дальше, рано ещё, пора обдумать правильный путь, – говорил отец, – посмотри, видишь там вдалеке перекрёсток с толпящимися на нём людьми? Они суетятся, выбирая путь, с него можно пойти влево или вправо. Это пути в обычную жизнь, пути слабых конформистов, смирившихся, принимающих жизнь с её отпущенными сроками жизни, тяготами и радостями, со всем тем, что в ней вечно происходит, и со смертью, естественно. Путь прямо, тяжёл, ты идёшь в неизведанную жизнь, тебе придётся испытать радости и горести, любовь и ненависть, болезни, потери и находки, узнать истинное значение слов: любовь, ненависть, отвага, горе, ревность, прощение, ум, щедрость сердца, смирение. Это путь отважных – из него выходишь мудрым, не обманувшим себя. К сожалению, никто не сможет вернуться назад, время не провернуть вспять – точка выбора на перекрёстке. Пойдёшь прямо, если всё перенесёшь, станешь сильным, простишь прошлое. Ты видел, как я умирал, некрасиво так умирать, вернись, сынок, к жизни, продолжи путь прямой, ты можешь, я знаю. Я оттуда вижу тебя, твоё одиночество, муки. Соберись, у тебя дочь, не убивай её.

– Отец, мне плохо, плохо, не вижу выхода, я в тупике! Я женщину потерял, потерял ту, которую любил… боготворил, она с другим, я не могу этого вынести… я бешусь, почти готов на насилие…

– Ты сейчас сказал любил, значит ты знаешь это слово, – вздохнул отец, – разве это не прекрасно? Ты познал это чувство, живи с этим, все ли могут похвастаться этим чудом? Миллионы людей, прожив жизнь, так и не увидели любви. Помнишь, в ту последнюю мою неделю я говорил о словах и делах, о Достоевском, об алмазах, которые он раскидал в своих книгах? В «Карамазовых» есть теза старца Зосимы: «Взять ли силой или смиренной любовью, всегда решай: возьму смиренной любовью» – решиться так раз и навсегда и весь мир покорить можешь. Смирение любовное – страшная сила, изо всех сильнейшая, подобной которой нет ничего». В твоём случае должно пересмотреть своё положение, не ступить на скользкий путь размышлений о себе несчастном. Антитезу этим словам Фёдор Михайлович выразил в «Идиоте». Что случилось с Рогожиным? Своевольная гордая любовь, страсть мучительная, злоба, сумасшествие – убийство. Я ухожу, Арканя, подумай.

– Отец, погоди! Как мама?

– Нам там хорошо, мы вместе на века, познаём новую жизнь, – отец повернулся и пошёл назад. Аркадий смотрел на его сгорбленную спину, пока он не исчез в мареве.

Кто-то взял его под локоть. Он вздрогнул: рядом стоял человек в чёрном, тот другой Аркадий, от него веяло холодом.

– Успокойся, это Я. Ты меня знаешь, мы два сапога пара, но почему-то ты гонишь и гонишь меня. Ладно, куда двинем? – сказало оно. – Момент подходящий, перекрёсток рядом. Твой отец, конечно, прав со своими тезами и антитезами совсем не монаха Достоевского, который со мной хорошо знался: душевед любил ковыряться булавкой в коростах души, но прости, они такие книжные, чёрт побери, тезы эти! У всех всё по-разному, дорогой, хотя суть одна и та же. Однако, как бы твой отец сам поступил на твоём месте – стоит задуматься. Ты же часто видел слёзы матери, прекрасного, не фальшивого, честного человека, понимал эти слёзы, страдал, и не ты один знал о сути её слёз. Платон Андреевич не удовлетворялся одними молоденькими натурщицами – любвеобильным был человеком, не брезговал замужними и «мовешками»-поломойками – страстно совращал, не задумываясь о печальных последствиях для себя и окружающих. Он, как и многие, оправдывал, хе-хе, страсть любовью, очень, очень хотелось быть любимым. Шаткое это дело, так и до мазохизма можно дойти – презирая, испытывать наслаждение. Конечно, тут и верный друг, русский гранёный стакан, помогал. Чем это закончилось, ты знаешь. Понимаю, понимаю, отец, кровь родная, но можно ли довериться советам такого человека? Всю жизнь изворачивался, лгал жене, ползал на коленях, вымаливая прощение, и снова обманывал. Что получил? Перестал быть интересен женщинам; Правдатворов, хе-хе, говорящая фамилия, то бишь, правдатво́рец. Знаешь, многие, многие втайне гордятся тем, что они грешники, дескать, я не такой, как все эти трусливые людишки, страшащиеся своих тайных желаний. Такие люди, как твой отец, рабы привычки, они довольно быстро перестают получать от женщин наслаждение, но им страстно хочется быть любимыми и убеждать себя, что любимы. Это наркотик и остановиться такие типы не могут. Останавливает, хе-хе, болезнь и импотенция.

Аркадий зачарованно смотрел на покачивающийся, как в зыбком мареве, силуэт себя второго, не в силах возразить, да и возразить, по сути, было нечего – аlter ego вещало неприятную, но правду.

– А тебе он наговорил кучу бесполезных советов… Легче всего врать себе, говоря правильные вещи, только ложь самому себе – худшая ложь. Дарить подарки нужно друзьям, любящим тебя, а не врагам. Вспомни, что сделал Одиссей с хамами, добивающимися тела его жены Пенелопы и его имущества? Лучшие годы ты отдал дурацкой аскетической любви к той, единственной, но любить в белых перчатках – сущий мазохизм! Ну, не смешно ли уподобляться восхищённому дуралею поэту Блоку с его прекрасной дамой, обязанной любить без постели? Нет, бывают, конечно, среди прекрасных дам такие, на которых нисходит наваждение платонически любить ангелков, слабых и нежных. Материнский инстинкт рождается, что ли, в такие мгновенья, когда они готовы кормить их своей грудью. Это и произошло с твоей Агнессой, верни её в жизнь, этому прекрасному князю Мышкину-Замухрышкину из Баку положен хороший пинок под зад, бить убогого жалко. И вообще, тогда, когда она тебя позвала в спальню, ты глупейше поступил, строя из себя провидца, философствовал в стиле баптистских проповедников и целибатных монахов. После и вовсе горделиво хлопнул дверью. Красавец! Спящую принцессу нужно было оживлять! До утра и до следующего утра, до потери сил, до изнеможения, реанимировать, хе-хе, дуру, и она стала бы твоей. Прости за такой мужицкий подход к интимным вещам, да проверено жизнью – баба и в Африке баба, а у нас, русских, говорят: быль мужику не в укор, так что исправляйся.

Аркадий хотел возразить, что он не может сделать ей больно, но чёрный Аркадий исчез, а он, трясясь, очнулся. Пошарив по тумбочке, нашёл бутылку и жадно припал к горлышку. Водки в ней было мало, отшвырнув бутылку, пошёл к холодильнику, больно ударившись виском об косяк двери. В холодильнике была последняя семисотграммовая бутылка. Он испугался, осознавая, что придётся выходить в мир. Расплёскивая дрожащей рукой водку, сделал долгий глоток и с бутылкой вышел на балкон.

Была та часть июльской ночи Петербурга, когда она вступает в свои права на короткое время. По набережной шла горланящая пьяная толпа, перевёрнутые силуэты домов мерно покачивались в Фонтанке; проезжали редкие машины, какой-то смельчак пытался взобраться на бронзового коня на Аничковом мосту, группа поддержки с бутылками пива, орала: «We Are the Champions!». Две машины полиции с мигалками остановились на мосту, толпа рассыпалась по Невскому, полицейские уговаривали парня слезть, он хохотал.

Аркадий выругался, перевёл взгляд на реку, неожиданно представив, как здорово было бы, если он смог бы совершить прыжок с балкона в реку и в полёте погрузиться в её безмятежную глубину. Он вздёрнулся нервно и, вернувшись в гостиную, присел на диван.

Глотнув из бутылки, вспоминал доводы Альтер-эго и в этот раз согласился с тем, что проворонил момент, когда можно было залучить Агнессу, и переиграл роль благородного и мудрого рыцаря. Он вспомнил счастливый вид Агнессы и Сафрона, выходящих из салона, держащихся за руки, и чуть не задохнулся от злобы – от злобы на обоих.

Он не заснул, ходил по комнатам, постанывая. К утру водка была выпита, купить пока было негде. Достав из пиджака бумажник, пересчитал деньги, прикинул, что дней на пять хватит. Когда зашумели за окном машины, отрубился.

 

5.
 

Неожиданное появление Агнессы в офисе смутило Матвея. Лёгкая, весёлая и подвижная, непринуждённо поцеловав его в щёку, пожурив за нездоровый цвет лица, она весело бросила ему, что офисная работа не лучший вид работы для здоровья, нельзя загонять себя, нужно двигаться, лето в Питере короткое. Она, естественно, не могла прочесть его мысли в этот миг, а он, не убирая с лица доброжелательной улыбки, думал: «Мне б твои деньги, я ещё как двигался бы», и услужливо предложил ей кофе.

Она отказалась, улыбнулась: «Матвей, я к тебе по делу и спешу», и выложила из сумочки на стол какие-то документы. Матвей не мог не отметить, что перед ним совсем другая женщина, чем та, которую он видел последний раз на тех её скандальных именинах: лицо свежее, уже немного загоревшее, с подвижной мимикой и живыми глазами. В этот раз она пришла не в обычном для неё элегантном деловом брючном костюме, а в лёгком платье с короткими рукавами и весёлым рисунком, ему показалось, что она немного поправилась. Когда же она спокойно и деловито объяснила суть своего прихода, а он взял в руки «Свидетельство о браке», где она уже значилась Тихомировой, он тут же сопоставил её полноту с новой фамилией, зло и завистливо думая, совершенно в стиле Головчина (с кем поведёшься от того и наберёшься!): «Быстро же бакинский Исусик провернул взятие лысой Бастилии!».

С растерянным видом, заторможенно, он вертел в руках свидетельство, словно не веря глазам, спохватившись, поздравил. Глядя на него с лукавым прищуром, она рассмеялась: «Матвей, у тебя вид футбольного вратаря, оторопело глазеющего на мяч в сетке своих ворот. Настоящее, настоящее, Матвей. Клавдия Дмитриевна помогла ускорить процесс, давай-ка уже к делу. Паспорт я пока не поменяла, но штамп о браке в нём есть, все ксерокопии перед тобой. Как-нибудь позже зайду, наш договор мы немного изменим».

И без того плохое настроение испортилось вконец. Череда неудач преследовала его. Вчера он в очередной раз крупно пролетел на ставке, а его юная пассия, с которой он жил сейчас на съёмной квартире, закатила ему скандал. Зло упрекала в жлобстве, в том, что они никуда не ходят, едят дрянь из сумок вонючих доставщиков, что он не покупает ей одежду, пользуется её телом, как альфонс, на кровати, оставшейся от прежних съёмщиков. Он психанул, ядовито назвав её принцессой из коммуналки. Швырнув в него кружкой и обозвав нищебродом, она ушла в слезах. После её ухода позвонила мать, как всегда тихо, вскользь, говорила о неважном состоянии отца. Он прекрасно понимал её намёки на его отсутствие, но психовал, сдерживая раздражение, говорил об аврале на работе, обещал зайти. После звонков матери его всегда охватывало мрачное настроение, какое-то беспокойство, он не находил себе места, не мог заснуть и спасался коньяком.

Агнесса коротко объяснила ситуацию. Попросила не тянуть и заняться подготовкой документов на гражданство России Сафрону. Перед встречей с Матвеем она посидела в интернете, просмотрела форумы, чтобы узнать алгоритм действий. Выяснила, что положение Сафрона по сравнению с общей массой претендентов на гражданство имело предпочтение, в связи с тем, что он родился в СССР, русский, с образованием, женат на россиянке. Сроки рассмотрения заявки были значительно короче, а для такой группы людей существовала упрощённая программа «Соотечественники». И конечно же, Клавдия Дмитриевна обещала помочь: в миграционной службе работал внук друга её покойного мужа, прежде работавший в этой же службе на высоком посту. О беременности она Матвею не говорила, но он уже уверился в этом.

Положив перед ним два конверта, она коснулась одного рукой.

– Здесь твой гонорар, во втором деньги на непредвиденные расходы, нужно будет ещё – звони. Проштудируй вопрос и, пожалуйста, Матвей, как-нибудь пооперативней, у меня совсем нет времени ходить самой по крючкотворцам, мы с Сафроном на неделю улетаем в Баку. Доверенность моя ещё действительна, я не расторгала договор с вами, ты по-прежнему мой агент. Когда пакет документов будет готов, мы втроём пойдём в миграционную службу. Да, Сафрона я уже зарегистрировала у себя, держи руку на пульсе, звони.

Матвей беспокойно перебирал бумаги, он не ожидал такой деловитости и расторопности от Агнессы, она смотрела на него внимательно и с удивлением.

– Что-то не так, Матвей?

– Нет, нет, я всё понял, Агнесса Станиславовна, – замешкался он.

Агнесса встала, глаза полыхнули малахитовой зарницей.

– Мы уже на вы говорим? У тебя такой вид, словно ты услышал невероятную и ужасную новость. Всё просто, Матвей, «люди встречаются, люди влюбляются, женятся», так бывает, не провожай меня.

Матвей растерянно встал. Когда дверь за ней закрылась, заглянув в конверты, он подошёл к окну, закурил. Долго смотрел в одну точку, дёрнувшись, сказал, словно выплюнул: «Чокнутая лысая сука с ласковым нищебродом с щенячьей любовью. Всё у них, блин, замечательно! А Аркаша-то, красаве́ц Аркаша, дурень, пролетел, как фанера над Парижем».

Ничего кроме растерянности и злобы не возникло в его забитой иллюзорными планами неживой голове. Нужно было звонить Головчину, сообщать о визите Агнессы. Собравшись, он позвонил, с тоской ожидая от него какую-нибудь очередную противную и колкую тираду, в которой и ему непременно найдётся место, и был удивлён. Он выслушал его не перебивая, помолчав, сказал каким-то не своим, ватным и бесцветным голосом: «Каждому своё, не вижу сенсации, так заведено – каждой твари по паре. Ты когда-нибудь думал о том, что не мы решаем свои планы? Каков человек, такая у него и судьба, ничего случайного в мире не бывает… – И на миг сбившись, быстро добавил: – Но и напрасного, Мотя, ничего в мире нет, всё очень просто и всегда справедливо. А работа… работа есть работа. Ты же, как все, за деньги работаешь? Без них никуда, вот и работай, когда платят. Пока, зайду дня через два».

Удивлённо глядя на замолчавший телефон, Матвей пробормотал: «Блин, Сократ! У старого волчары стали выпадать лошадиные зубы? Ударился в философию, что это с ним? Зашизовал старик?».

Он сел за стол, ещё раз глянув в конверты, скинул их в ящик стола и включил компьютер, поиграть в преферанс.

– – –

Встречал Агнессу с Сафроном Гриша. Жутко засмущавшись, когда Агнесса непринуждённо его обняла и расцеловала со словами: «Сафрон с такой любовью говорил о тебе, что я сразу тебя полюбила», он смущённо открыл ей дверь, не решаясь говорить на ты:

– Извините, что встречаю вас на таком лимузине.

Она рассмеялась:

– Меня отец на таком же учил ездить, отличная лошадка, и давай-ка на ты, мы же давно знакомы.

Тиская Сафрона в объятьях, совсем разомлевший Гриша, восхищённо шепнул ему на ухо: «Красавица!».

 Сафрон сел на переднее сиденье.

– Ребята, почему вы не взяли с собой Захара? – спросил Гриша, трогаясь.

Сафрон с Агнессой весело переглянулись.

– Захар-джан ушёл в подполье. Он влюблён и все силы отдаёт на закрепление достигнутых побед на любовном фронте, – рассмеялся Сафрон. – Мы-то знаем его тайну и зазнобу знаем, не спрашиваем, а он молчит, как рыба. Знаешь, он так влюблён, что, кажется, стал мистиком, признался, что суеверно боится говорить о своём счастье. Хохмит, смеётся, повторяет слова профессора Преображенского об окончательной, фактической, настоящей бумажке с подписью Любаши и печатью ЗАГСа.

– Мужик, уважаю! – восхитился Гриша. – Я его сразу просёк, кстати, я тоже успокоился, только тогда, когда «Свидетельство о браке» получил.

Они мчались по отличной современной автостраде, Гриша часто поглядывал в зеркало заднего вида, Агнесса с изумлением вертела головой, спрашивая Сафрона: «Что это? А это?». Неожиданно Гриша не свернул на шоссе, ведущее к дому, а въехал на разворот к центру города, лукаво подмигнув Сафрону, а он понимающе улыбнулся, оценив манёвр друга, решившего, пользуясь случаем, сразу показать гостье красоты центра своего города.

В тесном и плотном движении они проехали по центру города, доехали до площади «Азнефть», развернулись у фуникулёра перед Нагорным парком со скульптурой в круглом бассейне. В центре бассейна высилась почти пятиметровая бронзовая фигура мифического богатыря с занесённым за плечо мечом, собирающегося отсечь голову змею, из пасти которого била струя воды. Гриша чуть задержался у фонтана, чтобы Агнесса могла рассмотреть композицию, а она восхищённо воскликнула: «Какое прекрасное композиционное и к тому же полезное решение для вашего жаркого климата!».

Гриша щегольнул познаниями, объясняя, что это скульптура Бахрам-Гура – одного из персонажей поэмы «Семь красавиц» поэта Низами, жившего почти девятьсот лет назад.

– Вот как! – воскликнула Агнесса. – Он и у нас увековечен, ему установлен прекрасный памятник на Каменоостровском проспекте.

Сафрон расхохотался.

– Агнессуля, на вершине этого Нагорного парка в Советское время стоял огроменный памятник Кирову, как положено, показывающему рукой светлый путь к коммунизму. Но с площади это выглядело так, будто Киров показывает на скульптуру Бахрам-Гура с мечом…

Гриша, расхохотавшись, не дал ему договорить:

– И бакинцы шутили, мол, как только Киров махнёт рукой, так Бахрам-Гуру и отсечёт голову змею!

Сафрон добавил:

– Но Бахрам-Гуру не отсёк голову змею, поскольку Кирова самого снесли в начале девяностых.

Помолчав, Агнесса сказала:

– Памятникопад. Чужие памятники долго не живут, если они не являются предметом искусства, а символом идеологии. Афганские религиозные фанатики, талибы, правда, снесли памятники Будд, хотя это произведение искусства и это варварство. Вот памятник Воину Освободителю с девочкой на руках в Берлинском Трептов-парке стоит, и это не просто произведение искусства, это символ нашей победы, это символ победы добра над всемирном злом

Гриша опустил правую руку вниз и толкнул Сафрона в бедро. Сафрон глянул: Гриша держал кулак с поднятым большим пальцем.

По правую сторону парадного проспекта города открывался вид на море и зелёный Приморский бульвар, пышно цвели только что политые прекрасные композиции цветов на клумбах. К стремительно уходящему утру уже подступал беспощадный бакинский зной, но с моря прорывался прохладный ветерок. С левой стороны проспекта Агнессу поразила визитная карточка города Девичья башня. Гриша начал было рассказывать романтичную историю Башни, но Агнесса замахала руками: «Гришенька, после всё расскажешь, хочу всё рассмотреть сама, напитаться Востоком».

Жара уже ощущалась, ехали с открытыми окнами. У Дома Правительства, вывернув шею, Агнесса смотрела на это экзотическое фундаментальное здание до тех пор, пока оно не осталось далеко позади, воскликнув: «Вау! Багдад! Византия! Колоны, арки! Восток! Дух Востока! Как эпично! Сколько домов с восточным стилем удачно здесь вписаны в одну прекрасную линию!».

Совсем скоро они въехали в зелёный обжитой район с панельной застройкой советских времён, с чистыми дворами, придомовыми скамейками и крытыми беседками со столами и скамьями. Остановились у подъезда дома, словно скворечниками облепленного кондиционерами. Со скамейки под деревом, смущённо улыбаясь, поднялась София с голеньким ребёнком в памперсе. Забыв про Агнессу, Сафрон бросился к ним. Он то целовал голые ножки улыбающегося тёзки, то обнимал и целовал Софу, Агнесса стояла за его спиной, поедая глазами ребёнка. «Нессочка, Нессочка, посмотри, какой ангел мой тёзка!» – повернулся к ней Сафрон с горящими глазами.

– Здравствуйте, Агнесса! – смущённо сказала Софа. – Добро пожаловать!

Порывисто обняв, Агнесса расцеловала её со словами:

– Здравствуй, здравствуй, София-Мудрость, а можно ребёнка взять на руки? Он не испугается?

Софа рассмеялась:

– Сафрон очень доверчивый и любознательный, любит знакомиться.

– Прям весь в моего мужа… – Агнесса взяла малыша на руки, как нечто хрупкое. Он не захныкал, но стал вертеться, искать глазами мать.

– У малыша уже зубы прорезаются, а какой тяжёленький, – любуясь ребёнком, говорила Агнесса, поворачиваясь к Сафрону. – Дорогой мой, я тебя откормлю своим молоком, когда родится наш малыш».

Софа с Гришей расхохотались, глянув на засмущавшегося Сафрона, а Агнесса, неожиданно уткнувшись в памперс малыша, рассмеялась:

– Ах, боже мой, какой аромат! Когда же, когда, наконец, я стану вдыхать такой же аромат моего малыша?

Гриша с Софией еле сдерживали смех, из окон стали выглядывать люди, а малыш успокоился, он пытливо изучал лицо Агнессы. Поцеловав ему ножки, она передала ребёнка матери со словами: «Ребята, я люблю вашего малыша так же, как своего».

Гриша пригласил всех в дом, но к ним неспешно подошёл крупный седой мужчина, поздоровался, они с Сафроном обнялись. Мужчина что-то спрашивал у него на азербайджанском, вопросительно поведя глазами и головой на Агнессу, Сафрон рассмеялся, коротко ему ответив. Мужчина поднял указательный палец к небу, важно произнеся: «Машаалах!», и подошёл к Агнессе, почтительно, чуть склонив голову, проговорил на русском с сильным акцентом: «Добро пожаловать в солнечный Баку, уважаемая». Агнесса рассмеялась: «Спасибо, уважаемый…» – «Салах», – с серьёзным видом вставил он. Агнесса опять рассмеялась: «Я Агнесса, спасибо, уважаемый Салах».

Компания шла к подъезду, у входа Сафрон обернулся – Салах показывал ему вытянутый большой палец.

– Это тот самый несчастный Салман с шестью дочерями, о котором я тебе говорил. Человек говорливый, завтра весь дом на лавочках будет ожидать нашего выхода в свет, – шепнул он Агнессе.

– Какой галантный мужчина! От многодетного отца-героя веет таким достоинством, прямо гордый идальго, а его жену нужно похвалить за принципиальность, – прижалась она к нему, не сводя глаз с ребёнка, которого София передала Грише, открывая дверь квартиры.

Видимое напряжение Гриши и Софии, связанное с приездом долгожданной гостьи из Северной столицы, художницы, которую они представляли себе совсем другой, быстро рушилось под её раскованным и простым поведением – незримый лёд осыпался, растопив скованность первой встречи. В прихожей София извинилась, сказав, что ей нужно мыть ребёнка, а Агнесса возбуждённо вскричала: «Софочка, погоди, можно мне с тобой? Мне нужно учиться. Я в миг переоденусь».

Гриша с Сафроном вошли в кухню, долго стояли обнявшись, из ванной слышался весёлый смех женщин. Усадив друга на табурет, Гриша сел напротив.

– Я знал и верил, что ты не ошибёшься в выборе, – заговорил он. – Вы нашли друг друга. Так, как она смотрит на тебя, может смотреть только любящий человек. Сказать, что я рад, ничего не сказать, брат. Ты заслужил покой и счастье после потерь, страданий и одиночества. Как тут не поверить в награду небесного Смотрителя за смирение! Я реально чувствую сейчас, что за каждым человеком есть пригляд Неба и каждому воздаётся по делам его. Ключи от счастья любого человека, брат, всегда при нём, но путь к двери тяжёл и долог, мы часто тянем дверь на себя, когда она открывается вовнутрь. Для Смотрителя нет плохих или хороших людей, он долго ждёт, всем посылает испытания в надежде оживить холодные сердца. Дорогой мой брат, как же сильно мы с Софой любим тебя и Агнессу, вы часть нашей жизни.

Сафрон улыбнулся.

– А вы – нашей, Гришан. Но, я тебя не узнаю, брат, что за серьёзная лексика у тебя появилась? Ты будто чей-то коммент читаешь с сайта умников. Десять лет мы сидели за одной партой, ты всегда любил пофилософствовать, удивляя простым и твёрдым житейским взглядом, порою жёстким на многие вещи, недаром тебя ещё в школе прозвали мудрым Одиссеем. Сейчас же ты как-то высокопарно, по-книжному заговорил…

Гриша согласно закивал.

– Было дело. Я жизнь, брат, не по книгам изучал, а по окружающему меня миру, людям, а они почти все поступали одинаково, ничего героического в них не было. Этого от них и не требовалось: живи в рамках, иди в строю. Но оказалось, что в моих выводах крылась досадная ошибка: я был нахватан, но не образован, даже порой надменно считал себя владельцем истины. Весь этот год я читал книги из вашей библиотеки и краснел, как же я был невежествен! Честно скажу, я не всегда понимал странные шарады твоей бабушки, которую всегда видел с книгой в руках. Я не считал, что она, как все старые люди, просто говорунья, но она, нет-нет, да вклинивалась в наши с тобой разговоры с какой-нибудь неожиданной короткой фразой, ошарашивая меня совсем другими смыслами. Они всегда были словно сказаны как бы не к месту, совсем не из нашего молодого мира мыслей. Но они никуда не исчезли, застревали в голове, ответы я нашёл в ваших старых книгах, с карандашными пометками твоей бабушки на полях, царствие ей небесное…

Весёлый смех женщин из гостиной, – они шли в спальню укладывать малыша спать, – остановил размышления Гриши, быстро проговорившего:

– Мы ещё наговоримся, брат, скажу только, что первая встреча даёт самое верное мнение – Агнесса будет хорошей женой и матерью.

– Вот! Ты заговорил, как прежний мудрый и молодой Одиссей своими словами, – обнял его Сафрон.

Женщины вышли из спальни весёлые, Агнесса ушла в ванную, а София, уложив ребёнка, усадила мужчин за обеденный стол и занялась сервировкой. В центе гостиной появилась Агнесса, остановилась, поклонилась, по-восточному сложив ладони.

– Господа, позвольте северной Шехерезаде походить босиком без домашников, видите я уже знаю ваш говор.

София с Гришей смотрели на неё, замерев: стройная, воздушная, без парика, в белоснежной длинной майке навыпуск, лёгких просторных шёлковых шароварах и чалмой на голове на восточный манер с таким же рисунком, как и шаровары, она выглядела эффектно. Гриша и София уже знали о её беде от Сафрона, но пока видели её только в парике. Её беззаботное и воздушное появление ввело их в ступор. София сжимала руку мужа, не сводя глаз с Агнессы. Сафрон сиял: перед ним была та Агнесса, с того вечера в её квартире, вечера любви! А она села за стол, жалобно и жеманно сказав обнявшему её Сафрону:

– О светоч грёз моих, о мой визирь, твоя верная пери дико есть хочет, поухаживай за мной, мой повелитель. Именно есть хочу, лопать, а не культурненько кушать! Какой стол, какие яства, Софьюшка – золотые ручки, какой чарующий аромат Востока!

И лёд растопился хохотом, переглядыванием, оживлением! Гриша наполнил вином бокалы. Непринуждённое общение, шутки сопровождали весь обед, Агнесса была в ударе, рассказывала истории из жизни художников, хохмила, дурачилась, устроила фотосессию, её настроение передавалось всем. Сафрон наблюдал за восхищёнными лицами Софии и Гриши, который периодически переходил к Агнессе на вы, а она в такие моменты с серьёзным лицом говорила ему: «Нормально, Григорий!», заставляя его краснеть, а всех смеяться.

Когда проснулся ребёнок, женщины надолго исчезли в спальне, а друзья вышли покурить. Гриша повёл Сафрона в маслиновую рощу рядом с домом, они постояли у могилки Туи и поднялись на холм. Где-то далеко за ним, в низине, был крупный железнодорожный узел. Доносились звуки жизни металлических гигантов, лязганье вагонных приветствий, предупредительные зовы локомотивов.

– Когда-то мы с отцом любили здесь гулять, – раздумчиво говорил Сафрон. – Отец называл это место Гефсиманским садом, из-за маслиновых деревьев, он объяснил мне суть названия. Когда мы забирались на гребень холма, он всегда напевал битловскую «The Fool on the Hill». Здесь мы часто встречали старого пастуха с небольшой отарой овец. Он разрешал нам ласкать ягнят, мы брали с собой хлеб, кормили их с рук. Пастух совсем не знал русского, отец подолгу и оживлённо беседовал с ним на азербайджанском, а я уже немного понимал язык – в разноплемённом детском саду дети понимали друг друга. Пастуха звали Нариман, я его звал дядя Мариман…

– Я знаю, детство не покидает, уверен, ты мысленно продолжаешь здесь ходить, хотя и живёшь сейчас далеко от этой рощи, – обнял его Гриша. – Сейчас мы с Софой и с малы́м здесь гуляем, совсем скоро он станет шустро ходить ножками и будет кормить овечек, а ты приедешь со своим малышом, будем гулять вместе. А пастух Нариман, брат, умер, отару сейчас водит его пожилой сын Джебраил, мы с ним беседуем, не в этом ли, брат, магия жизни, в её повторениях в новых витках?!

– В ней, в ней, бро, надеюсь и хочу приехать сюда с нашим Игорьком, он подружится с твоим сыном, познакомится с Джебраилом, будет кормить ягнят, с удивлением слушая странную незнакомую речь. А после, даст Бог, и наши дети будут здесь гулять с нашими внуками, кормить овечек и познакомятся с сыном Джебраила.

– Как? – схватил его за руки Гриша. – Уже известно, мальчик?

– Пока ещё нет, это мои мечты.

– Машаалах! Да, бро, будем здесь гулять, если очередные мерзавцы в костюмах от кутюр не поссорят людей; последнее время, шаря в инете, я всё больше об этом думаю …

– Я тоже, особенно сейчас, когда мы с женой ждём ребёнка. Большеголовые мизантропы никак не угомонятся, и в России это уже многие хорошо понимают.

– Но мир не умрёт, он просто сделает виток, и дети с отцами так же будут здесь гулять и кормить овечек, а пастухом будет сын Джебраила, а после – сын отца, – сказал Гриша.

– Иншааллах, друг, – заключил Сафрон, обнимая его, – один богач, Гриша, как-то попросил учителя написать что-нибудь такое, чтобы процветание его семьи продолжалось от поколения к поколению. Учитель написал: «Отец умер, сын умер, внук умер». Богач рассердился: «Зачем ты так шутишь!». Учитель ответил: «Если твой сын умрёт раньше тебя, ты сильно огорчишься, если твой внук умрёт раньше твоего сына, это разобьёт вам сердца. Если в твоей семье от поколения к поколению будут умирать в том порядке, в котором я написал, это будет естественным ходом жизни и это истинное процветание». Это о том, о чём мы с тобой говорили, японцами сказано в пятнадцатом веке.

– Ты ещё восхищаешься дзен буддизмом?

– Много у них мудрого, а хорошие и мудрые мысли не мешают жить. В Питере я был в храмах, ты не можешь себе представить эту красоту и мощь, и какое же меня в них охватывало мление! Я видел великую историю России, историю народа и веры. Внутри себя я всегда верил в Христа, сейчас чувствую, что пришло время инициироваться. Давай пройдём «по местам боевой славы». Столовка с пивом наша ещё жива? Я бы выпил холодного не пьяного лёгкого бакинского.

Выходя из рощи, Гриша остановился, остановился и Сафрон.

– Знаешь, после рождения сына я так же себя ощущаю, как и ты. Мы не должны исчезнуть со страниц истории, не определившись в выборе пути. Пошли, только столовая теперь стала баром с пивом со всего мира, но и бакинское есть. Хозяин – сын покойного старика Аслана, и тут преемственность.

Уже у дверей дома Гриша придержал Сафрона:

– Когда узнаете о ребёнке?

– Вернёмся, узнаем.

Женщины не разлучались. Их жизнь вертелась вокруг малыша, они подолгу прогуливались с ним, когда спадала жара. За ужином Агнесса радостно делилась впечатлениями:

– Я перезнакомилась со всеми женщинами дома, старушки такие же любопытные, как и в наших дворах, все в платках, девицы скромные, тихие, мужчины молчаливы, взгляды изучающие, но не враждебные и не липкие. Софочка была моим толмачом. Я так понимаю, – продолжала она, повернувшись к ней и поглаживая живот, – старушек вот это сильно интересовало. Спрашивали?

– Спрашивали и радовались, говорили хвала Всевышнему.

– Я это видела. Софа, они все радостно восклицали машаалах, когда узнавали от тебя это. Догадывалась, что это значит по их светлеющим лицам, но что это конкретно, Софа?

– На то воля Аллаха или так хочет Аллах.

– Боже мой, а люди живут под одним небом и всё ещё делятся на чёрных, белых, жёлтых, узкоглазых, верных, неверных, на близких и чужих!

Когда женщины уложили малыша спать, они ещё долго не выходили из спальни, беседую о своём женском. В первом часу ночи, поцеловав Сафрона и Гришу, Агнесса сказала, что притомилась и улеглась на диван. Тридцатиградусная дневная жара неохотно и медленно отступала. Прокалённые дневным зноем дом и асфальт остывали, пришла долгожданная ночь, из маслиновой рощи потянуло свежестью.

Выключив свет, Сафрон с Гришей тихо сидели на кухне с окном, завешенным от комаров марлей; пили чай с лимоном из холодильника, курить выходили во двор. Они обсуждали план действий на стремительно убегающую неделю. Сафрон до поездки в Баку уже сообщил ему о планах венчания, сейчас они решили утром ехать в храм, обговорить детали со священником, а после помянуть близких Сафрона на кладбище. Если же отец Николай сможет провести таинство послезавтра, то провести день в храме, вечером отметить событие шашлыком, а дальше по обстоятельствам: экскурсия в город, вечерний поход на пляж, встреча с общими друзьями.

Гриша неожиданно занервничал, похрустывая пальцами, опустил голову.

– Что, Гришан? – Сафрон накрыл его руки.

Гриша смотрел на него загоревшимися глазами:

– Брат, а как бы ты посмотрел на то, если бы и мы с Софой обвенчались? Мы русские и крещённые, правда плохие христиане, в храм дорогу забыли, мы с ней об этом давно думаем, ведь когда ещё свидимся, брат, а? Такой бонус, такая память – парное венчание!

– Гриша! – чуть не вскричал Сафрон, сжав его руки. – Ты всё такой же практик, гений здравых решений! Замечательно! Нессочка, конечно, будет в восторге!

Гриша лукаво глянул на него:

– А после, не отходя от кассы, мы покрестим Сафрончика, такая оказия раз в жизни бывает, когда рядом оказываются венчанные крёстные ребёнка, а мы приедем в Питер крестить вашего с Агнессой сына, когда это можно будет сделать.

– Ты всегда был стратегом, Гришаня, – Сафрон сиял, – ты сказал сына?

– Конечно, сына, бро.

Сафрон тихо прилёг в третьем часу ночи, стараясь не разбудить Агнессу, но она сразу повернулась к нему, прижалась, шепча:

– Я не смогла заснуть. Я давно не чувствовала себя такой раскрепощённой и свободной. Я любила и люблю своих питерских друзей, но так, как покойно я чувствую себя здесь, в этой скромной и тихой квартире, в новом кругу, так я себя не чувствовала давно, невидимые рамки всегда сдерживали меня. Аура! Здесь своя аура. Я будто слышу тихие шаги твоей бабушки, вижу её у старинного трюмо, расчёсывающую прекрасные волосы. Никогда я не чувствовала себя такой! У меня такое чувство, словно я здесь жила всю жизнь, что здесь моя семья, что Софа и Гриша мои кровные брат и сестра, сладкий Сафроша – мой сын. Я вижу, как тебе здесь хорошо и радуюсь – ты оттаял, счастлив, румянец на щеках. Наш ребёнок растёт, скоро он будет требовать встречи с нами, родной мой. Есть, есть, аура всё же существует! Почему мне так мила оказалась семья Клавдии Дмитриевны, почему легко было в семье Голубятниковых? В Захаре увидела крепкий стержень? Почему я сразу приняла Сашку и Германа? И почему всегда чувствовала внутреннее отторжение и напряг к Головчину? А Матвей… из такой чудесной семьи, но такая в нём фальшивая желейность! Я внутренне всегда жалела его без причины на жалость, думая, что, если он попадёт в какую-то горячую жизненную ситуацию, то непременно растечётся на неверные поступки. – Она тихо засмеялась: – Сегодня я с Сафрошей играла без парика, он с таким интересом таращил на меня свои ясные глазёнки, рассматривал, ручонками изучал мою голову, поворачивался к маме, словно сравнивал меня с ней. Скоро, скоро, скоро, наш ребёнок так же будет гладить меня!

– Нессочка, у меня для нас есть прекрасная новость, – тихо прошептал Сафрон, целуя её.

Агнесса приподнялась на локте:

– Да? Обожаю хорошие новости.

Сафрон ещё тише проговорил, касаясь губами её уха:

– Гриша с Софой хотят, чтоб мы стали крёстными Сафроши после нашего венчания и сам…

– Господи, Господи, Господи… что ?! – приподнялась Агнесса. – Не тяни, я же вижу, у тебя ещё что-то.

Сафрон лукаво улыбался:

– Тише, тише, они хотят венчаться с нами в один день…

Он не договорил, Агнесса накрыла голову руками, выдохнув:

– Я им сама хотела предложить, они читают мысли? Аура, опять аура. Прекрасней новости не слышала! Я не засну теперь. Какой праздник выпадет нам всем, родной.

Она и не заснула. На рассвете, когда Софа тихо пробиралась в ванную с плачущим ребёнком, она вскочила и зацеловала её со слезами радости, шепча:

– Мы станем сёстрами, а Гриша моим братом, я всегда мечтала о сестре и брате.

Когда мужчины проснулись, нашли её на кухне весёлой, готовящей оладьи.

 

6.
 

Целую неделю в доме Клавдии Дмитриевны царило праздничное настроение. Любаша получила из Баку большой видеообзор с венчания и с кадрами времяпровождения Сафрона и Агнессы. Устроившись в гостиной, семья уже два раза просмотрела видео на большом экране. Тамара Мурадовна всегда сидела на диване с Надей, приобнимая её. Дочь медленно приходила в себя. Уже обедала со всеми, оживал румянец на щеках, стала говорить с бабушкой и сестрой, перестала плакать – молодость брала своё. К косметике она совсем не прикасалась, не простаивала, как прежде, подолгу у зеркала, телефон выключила. С матерью не расставалась, точнее было бы сказать, что не расставалась с ней мать, предугадывая все её желания, она даже спала теперь в комнате дочерей, где они подолгу беседовали.

Все заботы о доме, бабушке, Наде легли на её и Любины плечи, а на подмогу приходила Верочка, с которой Надя всегда была близка. Она часто после работы неслась поддержать родных, много времени проводила с сестрой, а с субботы на воскресенье оставалась на ночь в спальне с сёстрами. Люба на время отставила встречи с Захаром, запретив ему звонить днём, они общались ночью.

Когда дом затихал, она выскальзывала на веранду, и они подолгу говорили. Всё видящая Тамара Мурадовна рассказала матери об этом и та за обедом, ласково сказала Любе, как бы между прочим: «Стрекоза, ты бы как-нибудь пригласила Захара к нам посмотреть видео, пусть порадуется счастью лучшего друга». Люба просияла: Захар получил видео в один день с ней, и они уже обсуждали увиденное с ним. Великий помощник влюблённым интернет! Не нужно записки оставлять в дупле дерева, обкусывая ногти, ждать ответа, не нужно посланнику загонять коня с письмом для любимой, месяцами ждать письма из дальних мест!

Ночью Люба переговорила с Захаром, он пришёл, познакомился с Верой и Надей (он знал от Любаши про случившееся с ней), сел на диван рядом с Любой. Они ещё раз смотрели видео.

Венчание проходило по всем правилам, но без помпезности, скромно и без хора. С лица тщедушного, но подвижного священника в белом стихаре и белой митре во всё время обряда не сходило радостное возбуждение. Агнесса с Софией были в одинаковых белых платьях с белыми же кружевными накидками на головах, мужья в костюмах. Весь обряд Сафрон прошёл с красными пятнами на щеках и горящими глазами, умиротворённая Агнесса часто сжимала его руку, вся обратившись в слух. Гриша был необыкновенно серьёзен. Стоял, вытянувшись, не сводя глаз со священника, словно пытался запомнить каждое его слово, у Софии часто влажнели глаза. Малыш был на руках у незамужней подруги, с ней пришёл её парень и друг Сафрона и Гриши, Рома. Малыш ни разу не захныкал, таращил с любопытством глазки, захныкал только к концу венчания и во время крещения, но священник поцеловал его в лобик, и он успокоился.

В конце обрядов священник пригласил всех в тесную трапезную к скромно накрытому столу с фруктами и сладостями, водой и сладким вином. Вручил красочные свидетельства о венчании и крещении малыша, подарил «Святое писание» и «Молитвослов». Сказав короткую речь, когда венчаные пары подошли к нему, со слезами на глазах он закончил: «Если б вы знали, мои дорогие, какую вы мне радость сегодня подарили. Сподобил Господь раба Божева Николая в мои годы принять в нашу семью новых братьев и сестёр. Жив Господь, жив!».

Расставаясь с компанией, батюшка отвёл Агнессу в сторону, что-то ей говорил, наклонившись к её уху, но камера захватила только этот момент, переместившись на съёмку беседующей компании. Дальше была съёмка празднования с друзьями в бакинской квартире, экскурсия по городу, вечерняя поездка на пляж на закате солнца. Снимала София с малышом на руках. Агнесса не раздевалась, весёлая, в лёгком сарафане, она бродила у берега по мелководью, где сновали мальки. Гриша с Сафроном отплыли далеко от берега. Выходя из воды, Сафрон, смеясь, обрызгал Агнессу. Мокрый сарафан прилип к телу, подчеркнув наметившуюся округлость живота.

Ещё в первый просмотр видео Клавдия Дмитриевна с дочерью живо заметили эту деталь и ночью, когда девочки уже спали, радостно обсуждали. Впрочем, заметили это и Люба, и Верочка с Надеждой. Любаша, улыбаясь, повернулась к матери и бабушке, а Надя, побледнев, вдруг вскочила с дивана и убежала в спальню, мать бросилась за ней – дочь рыдала лицом в подушку. Вскочивших было из-за стола Любашу и Веру Клавдия Дмитриевна, вытирая заслезившиеся глаза, остановила: «Тихо, тихо, девочки, пусть выплачется. Дальше горе – меньше слез».

Через несколько минут Верочка, что-то шепнув матери, ушла в спальню к Наде, к ужину они не вышли. Захар ужинал с Клавдией Дмитриевной, Тамарой Мурадовной и Любой. Настроение за столом было приподнятое, но Клавдия Дмитриевна неожиданно стала рассеянной, дочь предложила ей прилечь, она согласилась. Когда же Любаша попросилась проводить Захара, Клавдия Дмитриевна, словно очнувшись, ласково сказала: «Идите, детки, идите, погода прекрасная, подышите».

Лёгкой птицей Любаша метнулась к матери и бабушке, чмокнула их и они с Захаром ушли. Тамара Мурадовна тут же прошла к окну, которое смотрело на вход в дом, чуть приоткрыв штору, с минуту постояла и повернулась к матери, грустно проговорив: «Целуются». – «Их время, доченька, – развела руками Клавдия Дмитриевна, – время целоваться, любить и радоваться. Не нами так заведено. Всему своё время, и время каждой вещи под небом, а наше время с тобой собирать камни. Мне Господь отпустил столько времени на их сбор! А я, бессовестная, всё прошу и прошу его милости, дать мне ещё пожить, увидеть счастье наших девочек! И, наверное, даже когда буду на смертном одре, не перестану просить. До чего прекрасна жизнь, доченька, со всеми её выкрутасами и сальто мортале! Летишь вниз головой к земле, а становишься на ноги и идёшь лицом к небу».

Из спальни послышался смех. Мать с дочерью напряглись, Тамара Мурадовна неслышно подошла к спальне, приоткрыла дверь, но не вошла. Постояв на цыпочках, вернулась к матери со слезами на глазах, обняла, прошептав: «Стоят у зеркала и смеются! Деточки мои! Верочка расчёсывает Надюшу». – «Такова жизнь, Томочка, она не может долго быть в печали», – вздохнула мать, перекрестившись.

Люба пришла через час, когда вся семья чаёвничала, но невесёлая, с расстроенным лицом. Тамара с матерью тревожно на неё поглядывали, ничего не спрашивая, а она через пару минут, молча всех расцеловав, ушла в спальню. Мать, было, встала, чтобы последовать за ней, но Клавдия Дмитриевна придержала её за руку. И на следующий день Любаша ничего им не рассказала, а её не спрашивали. Характер дочери и внучки мать с бабушкой хорошо знали: больше трёх дней хранить секреты она не могла и терпеливо ждали её исповеди. Но она так ничего и рассказала, а это как-то стёрлось и забылось.

Случилось же следующее. Не было дня, чтобы Люба не вспоминала об отце. Это как заноза сидело в ней, с болью, обидой, но и с острой жалостью к нему. На разговоры о нём, само собой, в семье возникло непроговорённое вето. Сёстры прекрасно осознавали тяжесть травмы матери и боль бабушки, они и сами были травмированы случившимся разладом. Об изменах отца могли только догадываться. При них мать никогда с отцом не устраивала разборок, но её частые ночёвки в последнее время не в спальне с ним, а на диване в гостиной, говорили сами за себя. Сёстры знали её решимость, что их терпеливая и тихая мать никогда не стерпит подлости, и способна поступать круто, и не раздумывая развязывать узлы. Однако и раньше на пути взросления они не могли не замечать довольно частые моменты отчуждения между отцом и матерью, особенно обострившиеся в последний год их совместной жизни. Словом, они были на стороне матери, но выкинуть из головы память о человеке, который никогда их не обижал, обнимал, целовал, баловал, не могли, да и кровь родная – куда от неё деться!

Распрощавшись с Захаром у двери дома, Любаша остановилась и решительно набрала номер отца. Он устало ответил:

– Слушаю… – но тут же вскрикнул: – Любаша! – услышав: – «Привет, папа!

– Любаша, Любаша… – радостно заговорил он торопливо: – Как ты? Как девочки? Я так скучаю по вашим голосам. Голос грустный, что-нибудь случилось? Все живы, здоровы?

– Всё хорошо, папа, все здоровы. Лето мы провели на даче. Верочка живёт в нашей старой квартире… она счастлива. Мы с Надей учимся… всё хорошо…

Отец помолчал:

– Понимаю, понимаю, учебная пора, а я сегодня пересматривал старые видеозаписи, смотрел видео нашего похода с тобой в зоопарк. Тебе пять стукнуло, это был день твоего рождения, Верочка с Надей уже несколько раз там были и отказались идти. Ты так забавно разговаривала с рыбками, дразнила обезьянок, кормила птиц, а после, когда мы вышли, задрав голову, смеясь, ты обняла этого гигантского зелёного мультяшного монстра у входа, а я тебя с ним сфоткал, как его… забыл…

– Шрек, – улыбнулась Люба. – Ты не болеешь?

– Нет, работать приходится много, некогда болеть. Прислать тебе денег? На телефон можно?

– Не нужно, не нужно, у нас всё нормально. Не болей, папа.

– Звони мне, пожалуйста, Любаша, это лучше всяких лекарств.

– Мне нужно идти, папа, береги себя.

Но в дом она не вошла сразу, остановилась на пороге, раздумывая. «Как же мне всех их жалко этих взрослых, проживших жизнь. Почему они так меняются к старости? Прячутся в какую-то скорлупу, в которой копят тайны, страшатся высунуться из неё, куда девается их радость, наивность, весёлое баловство, простодушие? Что это – фатум, неизбежность? Неужели и мы с Захаром станем такими в старости? Если да, то стоит ли создавать семью, где люди становятся «старыми»? Бр-р-р, что это за жизнь? Недавно мама мне читала Завет, то место, где Иисус призывал всех стать детьми. Мама подробно мне разъяснила, что детство – это дар Божий, который люди растрачивают бездумно, под грузом реальной жизни. Но этот дар не исчезает, он живёт в подсознании. Иисус призывал людей вернуться в состояние детей, стать такими же простодушными и смиренными детьми без зла, зависти, гордости, высокомерия, без забот к богатству, открыть себе забытый путь на небеса. Я это хорошо понимаю, но сколько же я вижу тяжести и усталости в поживших людях. Бабушка говорила, что груз грехов мучает старых людей…».

 Она вытерла выступившие слёзы, собралась, и вошла в дом, пытаясь не показать своё настроение. В спальне ей пришло сообщение: отец прислал сто тысяч рублей и настроение испортилось вконец. «Отправить перевод отцу обратно – обидеть его. Сказать матери? Неизвестно, что из этого выйдет при нынешних их отношениях с отцом. Узнает бабушка… даже предположить трудно ситуацию. Железная бабуля может позвонить отцу и в своей манере раздраконить его, ей от этого легче не станет, отцу тоже», – думала она, чуть не плача.

Во втором часу ночи она выскользнула на веранду и рассказала Захару о тупике, в котором оказалась. О разводе Тамары Мурадовны с мужем он знал без подробностей, как о свершившемся факте, и тактично Любу не расспрашивал. Сейчас он просто заключил, как всегда в своём, уже хорошо понятном Любаше стиле делать длинные философско-лирические отступления:

– Я тебе рассказывал о своём отце, ужасный шалун был, а его шалости нам всем пришлось терпеть всю жизнь. Мама сорок лет терпела, знаешь, типа, семья святое и всё такое древнерусское. Подростком я порой такую дикую злобу к нему испытывал, что убить был готов, честное слово, творил всякое, назло ему как бы. Я долго копил обиды, но вот теперь его нет, был и – нет. В гробу он такой жалкий был, как-то скукожился, тельце худое, лицо лилипута в морщинах, сморщенное. Когда поцеловал ленту на его холодном лбу, будто молния прошила меня и забрала все обиды – я всё простил. Вот так легко, просто, будто не было обид, а мать рыдала, по-настоящему, горько…

Люба раздражённо перебила его:

– Интересно, то есть нужно дождаться смерти человека, чтобы простить? Быть рациональным в чувствах? Так самому можно вперёд под трамвай попасть, так и не простив. Кому от этого легче?

– Ты не дала мне договорить. За эти короткие минуты, что я стоял у гроба, вся моя жизнь в семье пролетела перед глазами, все чудеса, которые я сам творил, укорял себя за многое, многое. Короче, не могу я объяснить… стыдно стало за всё, что творил, а главное, с отцом так и не поговорил нормально и не помирился, как-то так… Любань, ты своим ничего пока не говори об отце, что будет, то будет, тебя поймут, а то, что смолчала, тоже поймут, а деньги... пока отложи, дальше видно будет. Они всё не так, как мы, воспринимают, времени жизни меньше осталось, чем у нас, а дум мешок с довеском. Короче, я понимаю, как ты переживаешь ситуацию, но не всё, что мы делаем, нужно разбирать по косточкам – река течёт, она ведёт к людям, а они идут к ней.

– Какая река, Аристотель? Что ты несёшь? – расхохоталась Люба?

– Я тут потрясное видео смотрел. Короче, девчонка с отцом летели в самолёте над Южной Америкой и в самолёт жахнула молния. Девочку выкинуло с креслом, она застряла на дереве, но кое-как смогла высвободиться. Прикинь, блин, одна! Дикие дебри, зверьё, змеи, босиком, раненая, её москиты дико заедали. Она с отцом, учёным – он жизнь индейцев изучал, – долго жила в индейской деревне, других-то там не было. Ну и жила, как они жили, дружила с их детьми, играла с ними, понимать стала их детские беседы. Трое суток с ранеными ногами, покусанная москитами, девчонка искала людей и погибла бы, если бы не вспомнила, что умненькие дети природы индейцы говорили о том, что потерявшись, чтобы встретить людей, нужно искать воду, а она выведет к людям. Короче, девчонка нашла ручей, он вывел её к реке, где она встретила людей. Ищите воду, господа, чтобы встретить людей. Блин, что это я наговорил-то? Что-то суперумное хотел, короче – «с голубого ручейка начинается река, ну а дружба начинается с…» – я соскучился, Люб, давай и мы к воде, к людям завтра двинем: пока ещё тепло прокатимся по Неве?

Куда делось Любашино грустное настроение! Она от души расхохоталась:

– Знаешь, что я сейчас представила? Тебя отцом. Спросит тебя ребёнок: «Папа, что такое «глупец», а ты начнёшь ему объяснять и непременно скатываешься в дебри своих заумных ассоциаций. Предвижу, что твой сын скажет. Сказать?

– Скажи. Только, Любаша, не мой сын, а наш.

Люба расхохоталась:

– Широко ж ты губы раскатал, водовед. Во сне увидел? Так вот, твой сын быстро устанет тебя слушать, остановит и скажет, чтобы ты отвязался, что он всё понял.

– Наш сын, Любаня, – повторил Захар. – Любимый, которому мы врать не будем.

– Философ! Просто нельзя было сказать, что приглашаешь встретиться? Забыл про бабушку-чекистку?

– Со мной отпустит.

– Самоуверенный гордец.

– Ты к бабушке-то заранее подкатись, по-кошачьи, ты же умеешь, на всякий случай, любимой внучке не должна отказать. Кстати, Сафрон с Агнессой сегодня должны были прилететь, но он сообщение прислал, что они вылетают почему-то в Ростов-на-Дону и ничего не объяснил.

Люба бесшумно прокралась в спальню, шмыгнула в постель, закрыла рвущийся смех ладонью, уткнувшись лицом в подушку, прыснула: «Наш сын!», и через минуту заснула с улыбкой. Мать чуть приоткрыла глаза, вздохнув, улыбнулась.

В субботу Верочка ушла с Надей в театр. Вернулись они поздно, весёлые и голодные. Верочка вскоре уехала на такси к мужу, а Надя, не выдержав, рассказала Любаше о том, что Верочка беременна, но просила пока никому об этом не рассказывать. Девочки обнимались и плакали. Когда Надя заснула, Люба повертелась, повертелась и тихо выскользнула в гостиную. Став на колени, перед приподнявшей голову матери, она горячо зашептала ей на ухо: «Мамулечка, мамулечка! Верочка сказала Наде, что беременна».

Получил видеообзор из Баку и Саша. Смотрели за вечерним чаем. Был и смущённый Герман с худенькой тихой девушкой Дашей, весь вечер они держались за руки, словно боялись, что их разлучат. Ольга Николаевна всплакнула, когда смотрели венчание, Сергей Андреевич довольно покашливал, улыбался, но отмалчивался. Только один раз возбудился, когда смотрели экскурсию по Баку. Не удержавшись, едко раскритиковал руководство Петербурга, похвалив власть соседей, за короткий срок превративших Баку в современный город-красавец, не преминул раскритиковать новые современные стеклянные небоскрёбы, мол, торчат, как гигантские опрокинутые сосульки. «Что за архитектура? У нас такая же сосулька на Лахте, хорошо, что питерцы не дали построить это чудище на Охте, – выпалил он нервно, закончив угрюмо: – У них тоже нефть и газ, хотя и не в наших объёмах, а у нас Сибирь, Урал, Севера, Восток с бездонными запасами ископаемых, а где обещанное процветание?».

Когда обсуждали видео после просмотра, прихрамывая, он ушёл в спальню. Чуть позже пришла жена, застав его лежащим на спине с закинутыми за голову руками и открытыми глазами, в которых подкипали слёзы. Она тихо прилегла на бок лицом к нему, приластилась, тихо говоря:

– Что с тобой, дорогой мой говорун? Ты словно воды в рот набрал сегодня.

Он быстро повернулся к ней, глядя на неё нежно и жадно:

– Я никогда ещё, Оленька, никогда так остро не ощущал, как быстро течёт река жизни, что воды этой реки никогда не оскудеют людьми, и как близок мой ялик к устью. Как стремительно мы все пересекаем короткую стремнину молодости, вливаясь с потоком в размеренную и широкую её часть, не задумываясь, или отбрасывая мысли о том, что впереди неизбежное устье с последним причалом! Я смотрел жадно на счастливых и молодых Сафрона, Агнессу, в которой растёт новый пловец жизни, их друзей, поглядывал на Сашу, Германа и Дашеньку, думал о Матвее, дочке, матери, отце… Игорьке… Игорёк… Игорёк…

Он судорожно дёрнулся, всхлипнув, закрыл лицо руками, а она быстро обхватила его за шею, прижала покорную седую голову к груди, целуя и шепча:

– Мы все плывём, родной, и пока плывём – живём, и это прекрасно. Я люблю тебя, говорун, моё счастье, Серёжа, спасибо жизни, что я с тобой плыву рядом в этом ялике.

– Ты не подумай, – придушено шептал он, не отстраняясь и всхлипывая, – мрака нет у меня в сердце. Не страх смерти подступил, – радость, радость осознания того, что я плыл в этой бурной реке с людьми, что они плыли рядом и их дети будут плыть в ней, а после внуки, правнуки…

С болезненно искривившимся лицом он надавил на грудь у сердца, жена быстро потянулась к тумбочке с лекарствами. Накапывая капли, она говорила:

– И тебе ещё плыть и плыть, Серёжа, да только хватить упираться. Что за упрямство? И в первый, и во второй раз врачи скорой настоятельно рекомендовали тебе лечь в больницу, да ты упёрся, я видела, какие лица у них были разочарованные. Серёженька, прошу тебя, ляг в кардиологию. Ты много лет к врачам не ходил, пожалуйста, не упирайся. Недельки на три, прокачают, разберутся, пропишут лечение. У Витебского вокзала есть прекрасное кардиологическое соматическое отделение, соседка наша недавно там лежала, отличные врачи, комфортные условия, прекрасно отзывалась. Нам без кормчего плохо будет.

Сергей Андреевич улыбнулся:

– Согласен, Оленька, лодку пора подлатать, регата продолжается.

Ему в самом деле требовалось обследоваться: тяжёлое состояние было налицо, после смерти Игорька он сдавал на глазах. Как-то резко осунулось, пожелтело лицо, омертвели его живые глаза, седоватая голова совсем побелела, гусиные лапки у глаз стали глубже, давление скакало, подрагивали пальцы. К спиртному он не прикасался, но курил много.

С Сашей и супругой конец августа они провели на даче. Это была пора закруток на зиму, чем они без устали и занимались: собрали лук, немного картошки, чеснок, просушивали. Грибной сезон был в разгаре, Сергей Андреевич надолго уходил в лес и приходил с полной корзиной. Однажды он решил поправить протечное место на крыше и упал с верхотуры. Подвернул лодыжку, глубоко разодрал бедро. Вызывали скорую, в травмопункте оказали первую помощь.

Через три дня вернулись в город. В этот раз дорога домой стала для Ольги Николаевны настоящим испытанием. С ужасом она наблюдала, как её замечательный муж, лихой водитель со стажем, неуверенно ведёт машину, делает грубые ошибки и опасные манёвры. Несколько раз она притворно закрывала рот рукой, мол, её тошнит и просила остановиться. Во двор машину загнал Саша, Сергею Андреевичу стало плохо, вызывали скорую, от госпитализации он упрямо отказался. Сам он понимал и чувствовал, что стал другим, что дело плохо и нужно согласиться с женой и лечь на обследование, но как ребёнок упирался.

– – –

За два дня до отлёта в Россию в ночном разговоре с Сафроном, Агнесса сказала, что она сделала почти всё, что требовало сердце: она венчаная жена, беременна, нашла родных людей, помянула родных Сафрона, но сердце горчит и просит встречи с родителями. Удалось купить билеты до Минеральных вод. В Баку пришлось задержаться ещё на день к радости Гриши и Софы. Этот день они посвятили походу на восточный рынок и покупкам подарков для семьи Головчиных, Захара и Тани. Вечер провели за праздничным столом, а утром вылетели. Из Минеральных вод долетели до Ростова-на-Дону, а из него автобусом до родного городка Агнессы. Полдня провели на кладбище, приводя в порядок участок, сходили в храм, постояли в стороне у дома Агнессы. Агнесса совсем расклеилась, вид у неё был утомлённый и Сафрон предложил ехать в Питер поездом, где их встретил Захар с Любашей.

Через два дня, птицей влетев в квартиру, плача и смеясь, Агнесса затрясла Сафрона за плечи: «Игорёк, у нас будет Игорёк!».

– – –

Белоцерковский сговорился с Перченко, предложив ему свою цену. Тот покрутил, покрутил носом, поупирался, цену немного сбил, дал аванс и сделку они порешали. Но поскольку Перченко хотел быть полновластным хозяином, терпеть рядом с собой Головчина или кого-то другого он не собирался. Он понимал, что борьба с Головчиным будет не борьбой нанайских мальчиков: Головчин – хищник, упёртый и умный, и только возможно приемлемая цена может привести к консенсусу между ними, ведь он должен хорошо понимать, что двум медведям в одной берлоге будет тесно. Он был уверен в своей победе, ему очень был нужен свой личный юридический сарайчик со своими людьми.

Михаил же одержимо сосредоточился на деле Илоны. Это требовало напряжения и усилий, и он без раздумий скинул на время с себя головную боль борьбы с Головчином. Видеть его, возможно судиться, ждать подлянок с его стороны, не хотелось, пусть Перченко и собачится, решил он. Сердце грело мстливое чувство победителя, он представил себе, какую жизнь устроит Головчину Перченко, которого про себя он сразу окрестил шакалом Табаки.

Обвинение Илоны он успешно разваливал. В ход пошло и его красноречие, и подкуп, пригодилась справка из травмпункта, в котором Илоне зафиксировали перелом мизинца и гематомы. Михаил дотошно расспросил Илону о житье-бытье с боровом. Вспомнив её рассказ о двух его бывших жёнах, сбежавших от него через короткое время, он подробно расспросил Илону. Она рассказала, что они иногда прятались от напрягов борова у сердобольной пожилой соседки. Та ей, в свою очередь, поведала, что прятала у себя двух бывших жён пострадавшего борова. Михаил поехал к ней, рассказал об Илоне, соседка поохала и – удача: у неё были телефоны сбежавших женщин, с которыми она до сих пор созванивается.

Одиноких женщин не пришлось долго уговаривать: он хорошо заплатил, а обиженные и разъярённые женщины, почуяв запах крови и страстно желая отмщения, проявили женскую солидарность, согласившись стать свидетелями. В общем, удачно лепился непривлекательной образ буйного, пьющего, необразованного и неуправляемого монстра, мужлана садиста. Дело имело шанс изменения нынешней статьи на самооборону и даже могло закончиться условным сроком или даже оправдательным приговором с участием коллегии присяжных.

Адвокат пострадавшего борова Перченко вполне справлялся со своими личными задачами. Работал артистично, самозабвенно драл горло за бедного трудягу, на дуэли с Белоцерковским азартно отбивался, апеллируя к здравому смыслу, мол, несопоставимы деяния уважаемого подзащитного, честного трудяги на ниве снабжения населения автодеталями, создавшего в трудные времена рабочие места для граждан, с деянием взбалмошной девицы, чуть не убившей и искалечившей человека.

Зная успешный трудовой путь Перченко, Михаил вначале был удивлён тем, что он взялся за такое пустячное, не соответствующее его статусу дело. Он спросил его, с какого, мол, бодуна, он, успешный медийный адвокат, взялся за него. Перченко неохотно рассказал, что много лет назад молодым начинающим адвокатом он помог этому клиенту не схлопотать срок. Тот тогда начинал с нелегальных автомастерских в гаражах, на него настучали коллеги, и одноглазый Сильвер умоляюще просил помочь. Позвонил ему и сейчас, и Перченко взялся защищать урода, чтобы не сидеть без дела, а дело плёвое, а деньги лишними не бывают. «Какая же беспредельная жадность и подлость владеет этим злокозненным правоведом», – подумал Михаил, сдерживая отвращение к нему.

Уже под конец процесса он перетирал с ним в своей квартире последние нюансы сотрудничества. Перченко с удовольствием пил его коньяк, ел, курил его сигары, не говоря ни да, ни нет. По закону, одноглазый Сильвер (так они оба называли пострадавшего в разговорах) не мог ему предъявить серьёзные претензии, он рьяно вёл защиту, а суд есть суд, что поделаешь – он оказался на стороне девицы. Перченко предложил Сильверу подать апелляцию, но так красочно и душевно посетовал о его будущих финансовых потерях при таком раскладе, что его подзащитный как-то сник, призадумался и сказал, что подумает.

Взыскания коллегии адвокатов Перченко не боялся – доказать сговор дело нудное и долгое, а клиент, так себе клиент: ни депутат, ни владелец яхт, заводов, ни уголовный авторитет, и в то же время беспредельный изверг и алкаш, а таких даже упёртые судьи, особенно если это женщины, не любят.

Когда на столе появилась вторая бутылка, любознательный Перченко стал заходить в тылы Михаила: его до чесотки интересовало, даже мучило поведение Михаила. Поверить в альтруизм коллеги он не мог: с какой стати рвать задницу, тратить время и немалые деньги ради спасения какой-то дуры с ущербом для собственного кармана? По своей профессиональной гнилости и хитроумной рациональности он подозревал какую-то несомненную выгоду Михаила, уверенно думая: ну ведь не может же быть чего-то другого! Закурив, он зачастил постным голосом:

– Миш, извини конечно, но ты меня удивляешь. Понять не могу, чего ради ты задницу-то рвёшь за эту шалашовку? Стрёмная девка, нищебродка, ни рыба ни мясо, как баба – на разочек только и сгодится по пьяни, но не больше, ты прям, как Иисус, Марию Магдалену из неё лепишь. Хочется, чтобы она плакала над тобой, ноги мыла и мазала голову миро, служанкой стала? Или… – он ощерился, – бабушка ей в Канаде наследство оставила? Фи, не любовь же…

Ни один мускул не дрогнул в лице Михаила.

– А тебе и не нужно понимать. Мы люди деловые, делай, Лёня, своё дело, я своё. Может у человека прихоть появиться? Есть деньги, почти всё могу, мне жить в этой струе прискучило, захотелось хоть раз против ветра пойти.

– Против ветра известно, что не нужно делать. То есть, ты развлечься решил, для себя процесс устроил? – поскучнел Перченко. – Прискучило… ну, ну, бомбит тебя, Дон Кихот. Помнишь, как благородный идальго каторжников освободил? Освободил – а они его побили. Пить нужно меньше. Виляешь, голову даю на отсечение, ты с этой Магдаленой знаком был до суда, имел с ней какие-то чики-чики и дела… Ладно, ладно, моё дело – сторона. – С сардонической усмешкой он поднял руки вверх: – Закончим и разойдёмся, хе-хе, по своим прихотям, вызови мне такси, Мишаня.

Когда Перченко ушёл, Михаил вышел на балкон с сигаретой. Во дворе молодая женщина со счастливым лицом раскачивала девчушку на качелях. Та звонко и заливисто хохотала, захлёбываясь от смеха, когда качели летели вверх, так, что у Михаила звенело в ушах. Не сводя с них глаз, он думал: «Ей некуда будет идти, когда дело закончится, к тётке только или возможно ко мне. Предвижу, что наши отношения могут стать другими, одно дело, когда мы коннектились с ней свободно, по желанию, когда нам того хотелось. Совсем другими они могут стать, когда она вернётся к святому Михаилу-спасителю. Известно же, что лезть к человеку с помощью, забывая, что не все могут её принять, дело неблагодарное. Сейчас она её принимает, что после? Где-то я прочёл, что лечебное алое портит вкус мёда. Ещё есть аксиомка – нельзя войти в одну реку дважды. Ноги мне мыть Магдалена не станет – это факт, безбашенная, вольная птица. Мишель, ты уже долгое время похоть удовлетворял за деньги с кисками фальшивыми, обученными, делово и без разговоров – собачьи случки. Чёрт, так постепенно и самому можно стать бл…ю, забыть, что такое человеческое общение, что такое женщина! Утончённый порок? Ха-ха, роботизация производства. Да и наслаждения нет, нового не ждёшь, скучная повседневность, смешно сжимать в объятьях тёлку, которая до тебя обслуживала кого-то. С Илоной всё по-другому было, живой человек, хлебнувший лиха из долбанной нашей российской жизни был рядом, понятный, без хитринки и цыганщины бабской, ничего не просила, не нудила, не подлаживалась. Сотня баксов спёрла? Ну, плохо лежали, – с кем не бывает. И кстати, трахалась честно и с желанием. И, Миша, вы ни разу не поцапались, и тебя не нервировало, что она Марселя Пруста не читала и Курта Воннегута. Как это в песне: вот и встретились два одиночества… чего ж ты хочешь, Миша? И хочешь ли вообще чего-то?».

К женщине подошёл мужчина. Девочка соскочила с качелей, бросилась к нему на руки, он подбросил её, обнял женщину, не отпуская девочку с рук. Они шли к подъезду, со сжавшимся сердцем Михаил провожал их взглядом, а в голове продолжались его размышления: «Ей тридцать первый пошёл, она ещё может родить. Какая женщина этого не хочет, а ты, Миша, хочешь, признайся, хочешь. Хочешь перечеркнуть прошлое, хочешь тепла, заботы о ком-то, счастья хочешь, спать спокойно хочешь, чёрт побери! Хочешь ребёнка, своего, родного. Возможно ли это?».

Он потёр глаза, вздохнул тяжело, устало проговорив: «Делай что делаешь, что будет, то и будет. Надо подготовиться к завтрашнему суду».

 

7.
 

Первыми о мальчике, естественно, узнали Клавдия Дмитриевна, её дочь и Любаша. Но и тут же заработали телефоны, а о новости узнали все знакомые. Шквал поздравлений обрушился на Агнессу с Сафроном, а они по этому случаю решили устроить небольшой праздничный день для молодёжи в загородном доме. Сафрон разослал СМСки с приглашением, Саша попросил разрешения взять с собой Германа с его девушкой. Ольга Николаевна, поздравив, извинилась, сказав, что собирает мужа в больницу. Тамару Мурадовну и Клавдию Дмитриевну не стали приглашать, решив, что долгая дорога для Клавдии Дмитриевны будет утомительна и противопоказана. К ним решили приехать позже сами, со старыми же друзьями Агнесса собиралась отметить свой новый статус как-нибудь позже в квартире. Твердохлебов не мог поехать, но попросил принять заскучавшего у него Бориса.

Захар с Любашей по пути подхватили Сашу и Германа с Дашей, Таня приехала с ухажёром Антоном. Любашу мать отпустила с приказом вернуться домой под приглядом Захара не позже одиннадцати вечера, в общем, состав собрался молодёжный. Все уже знали, что Агнесса носит мальчика, радостно поздравляли её, настроение было приподнятое.

Потапыч сразу рассказал Агнессе, что его сменщику нужно было срочно ехать домой, поэтому он будет ждать его возвращения. Пока Агнесса, Таня и Потапыч готовили стол, а Саша, Герман, Даша с Любашей и Антоном обходили двор, Захар затащил Сафрона за хозяйственную постройку. Их пришлось искать, чтобы вернуть к столу.

В который уже раз Захар поразил Сафрона своей пиратской решимостью, без прелюдий перейдя к делу:

– Бро, дела обстоят, как у Ленина, типа, вчера было рано, завтра поздно.

– Что ты имеешь в виду? – удивился Сафрон такому началу и решительному виду друга. – Что-то случилось?

– Я обязан жениться, – с поигрывающими и порозовевшими желваками на скулах заявил Захар, нервно закуривая.

– Ты меня пугаешь этим обязан, – растеряно уставился на него Сафрон.

– Да, нет, не то, дурик, – отмахнулся Захар, – не то, не то, балбес бакинский, ничего не было и до свадьбы не будет.

– Что же тогда?

Захар опустил голову.

– Помнишь ты говорил… ну о молнии, которая поражает сердца влюблённых? От этой молнии точно сгореть можно, бро, этим нельзя долго гореть, нужно определиться…

– То есть, дико невтерпёж, не хочу учиться, хочу жениться? Так в чём же дело? Сделай уже предложение Любаше, – рассмеялся, не дав ему договорить Сафрон.

– Да делал вчера! Испугал, обалдела, стала говорить, мол, с какой стати, она, типа, об этом даже думать не думала, что это, ха-ха-ха, неожиданно и даже смешно. Смешно ей! Я поднажал: любишь? Покраснела, как малина: зачем же так, я жизни совсем не знаю, учусь ещё, бабушка, мама, что-то ещё, не помню уже. Я-то знаю – любит, любит, понимаю, страшно малявке. Короче, прошу тебя, прими участие в судьбе Ромео.

– И как? – Сафрон уже еле сдерживал смех, ожидая от Захара какой-нибудь очередной и необычный поворот.

– Не скалься! Короче, в воскресенье ты с Агнессой и я едем к Головчиным, вы моими сватами будете.

– Жених на максималках, – расхохотался Сафрон. – А Любашу, надеюсь, ты посвятил в свои планы?

– Ты не понимаешь, в этом-то и фишка. Хочу показать свои честные намерения при бабушке и матери, всё по чесноку, посмотреть хочу на их реакцию. Короче, едем?

– Захар, Захар, это же жестоко и как-то коварно, незнамо что из этого может выйти! Обычно такие вещи делаются при обоюдном желании и согласии. А так… эффект может быть неожиданным, травмируешь девушку, мать, бабушку, в семье с Надеждой проблемы, развод матери, и вообще, ты же знаешь атмосфера там не очень. Слишком тяжёлому испытанию всех подвергаешь, не знаю, не знаю…

– И что? Я что-то плохое делаю? – насупился Захар. – С лучшими намерениями открыто прихожу к родителям, честно прошу руки их любимицы. В старые времена жених просил руки дочери у родителей, ещё даже не целовавшись с ней, и даже случалось, что они и незнакомы были, а на сватовстве всё на места становилось. Я хорошо помню, как ты сам горел и как стал дымить, когда мучился терзаниями любви, а ведь невесту твою, извини, могли выкрасть, х-мм, вместе с забором, хорошо звёзды сошлись, в конце концов.

– Ну, не знаю, времена не Гоголевские, да ты же ещё сам учишься, и где, кстати, я до сих пор не знаю.

– Где, где, в Караганде, чего ты докапываешься?! Фармацевтика, кафедра управления и экономики фармации, отец надоумил, типа продолжишь моё дело. Я и в армии служил, год мёрз в Мурманске, тебе биографию в письменном виде выслать?

– Не злись. Остынь, подумай.

– Времена, брат, всегда одинаковые. Короче, не хочешь, я сам пойду и будь что будет – раньше сядешь, раньше выйдешь. Чего тянуть, мы любим друг друга, что ещё нужно? Скажет да, а не скажет…

– Вот видишь, ты и сам в мандраже, уверенности маловато, нас для поддержки тянешь.

– Первое слово дороже второго, – упрямо заявил Захар.

– Ладно, ладно, не кипятись, мы пойдём, но всё же переговорил бы с Любашей, а мне с Агнессой нужно обсудить.

– Э, нет! Больше говорить не буду, хочу глазами увидеть реакцию бабули и матери Любаши. Как ты говорил? Первый снимок самый верный?

– Ты садюга. Неужели не догадываешься, что они знают о вас, доверяют Любашу тебе.

– Первое слово дороже второго, – повторил Захар, глядя в землю.

Посланный на поиски друзей Саша нашёл их, и они вернулись к столу, к компании прибавился опоздавший Борис. Весёлое и радушное настроение Агнессы быстро растопило скованность юных гостей. Они приняли настроение хозяйки, даже Герман со смущённой и тихой Дашей заулыбались. Антон оказался остроумным и весёлым собеседником, через минуту стал раскован и Саша. Он без устали тараторил, живо вклиниваясь в разговор на любую тему с довольно разумными и остроумными комментариями. Саша явно пытался подражать манере ведения беседы своему деду остряку, чем забавлял и радовал Сафрона. Молодёжь пила сок, Агнесса, Антон, Таня, Сафрон и Борис вино. Захар не пил, ухаживал за Любашей, она краснела и смущалась. В какой-то момент он положил ей руку на плечо и прижал к себе, она покраснела, но не отстранилась. В перерыве женщины ушли в дом, а мужчины вышли покурить, поболтать.

Антон рассказывал, что работал переводчиком в солидной фирме, связанной с морским судоходством, попал под сокращение из-за западных санкций. Сейчас рассылает резюме в разные фирмы, а ночами вынужденно «бомбит». Захара почему-то именно это жутко заинтересовало, он принялся его живо расспрашивать. Интересовали его не заработки Антона, а то, как ему таксуется, и попадал ли он в передряги и разборки с клиентами. Посмеиваясь, он сообщил, что три года назад тоже попробовал ночами подзаработать на своей машине, но выдержал только одну неделю: три раза успел подраться с клиентами-кидалами, одного агрессивного залил перцовым газом, раза два выкинул из машины домогавшихся пьяных девиц, пытавшихся его развести на деньги.

– Ты и такси?! – расхохотался Сафрон. – Представить трудно! Не удивлюсь, если ты однажды нам сообщишь, что играешь на бирже и содержишь сеть тайных игорных клубов.

Захар отмахнулся и повернулся к Антону.

– Шумит ночная босота на Невском, Думская гуляет?

– Как положено в выходные, в городе есть, где оттянуться. Гудит ночной Питер, злачных плацдармов завались, – усмехнулся Антон, – с вечера пятницы до рассвета понедельника, правда, некоторым гулякам приходится его встречать в КПЗ.

– Да что же там такое происходит на этой вашей Думской, сатурналии патрициев Культурной Столицы? – спросил Сафрон под смех Саши и Германа.

Захар с Антоном, смеясь, переглянулись, а Захар сострил:

– На Думской не думают, ум оставляются дома до понедельника.

– Пару раз и я совершил ночные променады по злачным местам Питера, – сказал Борис. – Это, конечно, не Репербан Гамбурга и не улицы красных фонарей Амстердама, но тенденция так называемого «пятничного расслабона» хорошо просматривается – молодёжь тусит шумно и безбашенно, это же три священных дня недели современности перед понедельничным распятием на работе.

– Ах вот оно, что! – кивнул Сафрон. – У нас тоже молодёжь тусит, но в разумных пределах, за рамки приличий в людных местах не выходит. Кому приспичит чего-нибудь этакое, могут сейчас в любом месте мира найти в инете это самое этакое без глаз любопытных…

Тут, не выдержав, в разговор возбуждённо вклинился Саша, не дав Сафрону договорить:

 – Мы с Герой как-то ради интереса поздно вечером прошвырнулись посмотреть на восьмое чудо света. Чуть люлей не схлопотали, дядька крашеный приставал, гопники у Герки телефон хотели отнять, пришлось ноги делать.

– Дедушке рассказали о вашем приключении? – рассмеялся Сафрон.

– Да, конечно! – рассмеялся и Саша. – Ещё и от него схлопотать? Да знает он об этих тусовках, они же не только на одной Думской и Невском, по всему городу. По телеку репортажи смотрит, ругается, бурчит, что в России любые перемены и послабления власти рождают самодеятельность ширнармасс в самых уродливых домотканых формах. Вы же знаете, Сафрон, дедушку, он мастер красиво завернуть. Бабушка иногда зовёт его Дон Кихотом, защитником сирых и обездоленных со сломанным копьём.

– Что за зверь такой – ширнармасс? – спросил Сафрон.

Саша с Германом расхохотались.

 – Широкие народные массы, – рассмеялся Саша.

 – Я этой планктонной офисной жизни наелся сполна с ширнармассами, – раздражённо проговорил Антон, закуривая. – Характерный анекдот на эту тему: «Если ты опоздал на работу в офис и никто этого не заметил, значит ты выбрал правильную работу». Правда в том, что сирые и обездоленные ширнармассы считают себя продвинутыми владельцами телефонов, в которых отражён новый прекрасный мир, и следуют его подсказкам. О содержании жизни, последствиях не задумываются, для них важнее форма жизни. Тоскливая обыденная планктонная офисная жизнь после трудов праведных взывает к расслабухе, тянет к встрече с единоверцами. Пять дней в неделю планктон безропотно выполняет указания шефа, ожидая благословенной пятницы. Слово ответственность, во всех его проявлениях, в их лексиконе отсутствует. Перекладывать риски на других – это пожалуйста, последствия не интересуют. Брать ответственность на себя – оно мне надо? Уволят? До лампочки, такой работы завались. Борис, Таня мне говорила, что вы из Канады, приходилось работать в офисах тамошних?

– Я бы не назвал офисом места, где я работал, это были учреждения с определённым направлением работы, я работал в IT отделах. За бугром для обозначения офисной челяди, о которой ты говоришь, есть более точное буржуазное определение – клерк. Офис с греческого – змей, змей с коллективом, иерархией, надсмотром вышестоящих больших драконьих голов, которые в общем-то, опираются на давно придуманный закон Парето, стараясь выжать пресловутые 20% эффективности, которые гипотетически обязаны дать 80% прибыли… – начал было Борис.

– Парето! – расхохотался Антон, не дослушав его. – Этот закон возможно и работает в некоторых отраслях настоящего капитализма с условным хозяином какого-либо дела, вложившим в него свои деньги. Он даже при плановом СССР работал, где коллектив понимал задачи, как задачи государственной важности, где работали рационализаторы, где все заинтересованы в результатах труда и работают с максимальной отдачей. Когда же вот такие однотипные по всей стране офисы, в которых мне пришлось работать, где глава офиса назначен кем-то, неизвестно где находящимся, а сотрудники делают работу, конечный итог которой они никогда не узнают, а зарплату получат за дни просиженные у компьютера и на побегушках, то такой офис, в самом деле, змея, пожирающая жизнь и мозги. Отсюда и синдром отвязанных выходных со стартом в пятницу.

– Возможно, возможно, – кивая Антону, продолжил Борис, – но интересно то, что сам Парето не обобщал, не выводил какой-то всемирный закон – он проводил анализ экономики Италии, а для простоты приводил пример со стручками гороха, мол, 20% стручков гороха дают 80% урожая …

– И пришёл к страшному выводу, что 20% итальянских семей имеют 80% капитала, – рассмеялся Антон, а с ним и компания, а Саша, хохоча, резюмировал:

– Короче, как ни крути, 20% богатых семей грабили и будут грабить 80% итальянцев, ирландцев, французов и прочих людей. Отличный закон!

– Саша, ты прав на 100%, устами младенца глаголит истина, – кивнул Борис. – Но вообще-то, конкретные цифры развития могут быть любыми и не обязательно 20 к 80. Этот закон, или скорее условное умозаключение, иногда странным образом срабатывает в самых неожиданных отраслях. Например, учёные, работающие над созданием процессоров, заметили, что если из 80% редко используемых команд оставить только 20%, можно сделать схему проще, а значит дешевле, а эффективность станет выше.

– Бог с ним с гороховым Парето, всё же скажи: священные три дня работают в тамошних змеиных офисах или это наш российский тренд? – приступил к Борису Антон.

– Ты же их фильмы смотришь, это мировой тренд. Бары, клубы, прочая развлекуха в эти дни тоже насилуется закон Парето, иногда по-чёрному.

Долго молчавшего Захара неожиданно прорвало.

– Блин, что за бодягу вы завели! Парето, амаретто, бандито, гангстерито, кастето-пистолето, о йес…

Он не окончил, подошла женская часть компании, и Агнесса позвала всех к столу. Время летело незаметно, ели арбуз, мужчины устроили турнир в настольный теннис. Играли азартно, женщины болели, в доме пили чай, смотрели новую серию популярного сериала, беседовали. В десятом часу Захар захлопал в ладоши: «Молодёжь, подъём. Собираемся к предкам» и отвёл Сафрона в сторону: «Бро, вы собирались проведать старуху и Тамару Мурадовну с подарками из Баку, я думаю, это повод к вам присоседиться. Не тяни, Агнесса, надеюсь, не будет против стать сватьей. Звони старухе сегодня же, а я к вам пристегнусь довеском. Клавдия Дмитриевна говорила, что они всегда рады меня видеть, вот и подоспел случай».

Сафрону ничего не оставалось делать, как отрешённо кивнуть. Таня и Антон остались на ночь. Борис хотел вызвать такси, но Агнесса предложила ему остаться, а утром всей компанией вернуться в Питер на её машине. Сафрон с Агнессой азартно резались против Антона и Тани до полуночи в «дурака», Борис задумчиво пил пиво, периодически выходил на лоджию курить, улеглись далеко за полночь.

Уже в спальне Агнесса, готовя постель, спросила:

– Что там у Захара? Он такой серьёзный и ответственный был сегодня. Ты с ним долго говорил, как дела на любовном фронте?

Он рассказал ей о плане Захара, уверенный, что она не поддержит авантюру Захара, но такого хода мыслей он от неё не ожидал. Присев на постели, обхватив колени руками, она со минуту помолчала, и чему-то улыбаясь, взъерошила Сафрону волосы:

– Какие же вы мужчины бываете иногда сумасшедшими! Ну, Захар, – Македонский, Суворов! Пришёл, увидел, победил! И, в общем-то, что ж здесь предосудительного и страшного, родной? Мужчина не ходит окольными путями, честно и прямо хочет заявить о своей любви родителям девушки. Авантюрная линия в его плане, конечно, просматривается, я о том, что наш хитроумный стратег и психолог ставит неготовую к такому обороту Любашу в трудное положение при бабушке и матери, желая увидеть их реакцию, это прямо-таки нечто одиссеевское. Думаю, что многомудрая бабушка, с её воззрениями, эту шараду мгновенно разгадает. И в самом деле, жених традиционно, не виляя, просит руки внучки. Ну, Захарий! Он не был бы собой, чтобы не выдумать оригинальный ход, не особо ковыряясь в деталях. Родной мой, да они с Любашенькой всю жизнь будут весело вспоминать этот день сватовства, а мы с тобой должны ответственно отнестись ко всему этому, мы как бы поручители, гаранты жениха.

– Гаранты, – рассмеялся Сафрон и поцеловал её в живот, – вот наш гарант.

Агнесса легла на спину, подложив руки под голову, и мечтательно проговорила:

– А как всё чудесно складывается! Мы встретились и соединились, обвенчались, стали крёстными, у нас будет ребёнок, наш друг непременно женится на Любашеньке, будет свадьба, у них будут дети, Клавдия Дмитриевна и Тамарочка обретут мир… мы будем стареть… вместе проводить дни… дни… мы будем… с детьми… – голос её слабел, губы что-то ещё шептали невнятное.

Облегчённо вздохнув, она перевернулась на бок.

Сафрон долго лежал на спине с открытыми глазами, слушая её ровное дыхание. Обычно это вызывало успокоение, и он быстро засыпал. Сейчас сон не шёл к нему, он чувствовал в себе нарастание невнятного беспокойства. В комнату пробивался беспокойный свет, ветерок с близкого моря шевелил неплотно закрытые занавески, вызывая движение смутных теней на стенах, а внутреннее напряжение росло, будто невидимый оператор медленно двигал движок реостата, наращивая напряжение и тревогу.

 Сафрон чувствовал, что в тихом и безопасном пространстве спальни завис невидимый, давно не посещавший его мучитель и палач – страшный фантом из детства. Он боялся закрыть глаза, в тёмных углах спальни ему мерещились хорошо спрятавшиеся в темноте хищные сущности. В детстве в такие моменты он нырял под одеяло к бабушке защитнице, обретая покой. Рядом лежала его защитница, в которой жил их ребёнок, они спали, их нельзя беспокоить. Встать, встать, встать! Тихо, чтобы не разбудить Агнессу, на цыпочках уйти на кухню, включить яркий свет, пить кофе, дождаться её пробуждения, встретить с ней новый день, обрести рядом с ней покой и спокойствие. Но тело одеревенело, глаза предательски слипались и не было сил подняться. Последней мыслью перед тем, как погрузиться в иллюзорный мир сновидений было: «Тварь ждёт моего сна, жаждет насладиться своим могуществом». Сафрон стремительно проваливался в конус пенного водоворота.

Водоворот утягивал его на дно, он барахтался, задыхался, пытаясь всплыть и вырвался! Он стоял у игрового барабана, рядом с ведущим в чёрном смокинге и цилиндре. Ведущий был болезненно бледен, в седых усах таилась ухмылка. «Крутите барабан, милый храбрец», – сказал он притворно ласково.

В секторах игрового круга стояли номера и значилось: счастье – надежда – богатство – смерть – жизнь – болезнь – любовь – предательство – расплата за грехи – нищета – счастье – пустые хлопоты, чередуясь с секторами «приз». Чувствуя трепет и ужас происходящего, он послушно толкнул круг, замелькали разноцветные секторы. Когда вращение замедлялось и барабан остановился, стрелка смотрела точно на линию, разделяющую секторы «жизнь» и «смерть». Потирая руки в чёрных перчатках, ведущий философически воскликнул: «Надо же! Впрочем, так и в жизни. Жизнь и Смерть вечные побратимы, но жизнь – заложница времени, а Смерть, извините за тавтологию – бессмертна. Ни один из секторов на этом барабане не может противостоять ей. Как ни крути, хе-хе, рано или поздно все мы выигрываем нулевой сектор, а Смерть и Жизнь становятся пустыми хлопотами. Две-три строчки на могильном камне и вечное забвение. Вся жизнь, храбрец, любой живой твари, в принципе – пустые хлопоты. Я предлагаю вам ещё одну попытку, поскольку такой итог никогда ещё не выпадал в нашей рулетке». – «Нет, я больше не буду играть в ваши игры, – сказал Сафрон, – я не фаталист, мне дарована великая ценность – жизнь и я люблю её. А смерть… за ней жизнь Вечная». «Храбрец, – усмехнулся ведущий, – мой барабан никогда не лжёт. Он показал, что вы на той черте, где Жизнь и Смерть стоят лицами друг к другу. Идите, идите вон в ту дверь, и подумайте об этом».

Сафрон пошёл, он знал, где окажется. За дверью было темно, он сделал шаг и будто наступил на выключатель: серое небо в облаках, он на руках у отца, до подъезда метров тридцать, гортанные крики с балкона, страшные бородачи, девочка в голубом платье на из руках… и картинка искривилась, размылась. Он вытянул себя из этого морока: трясущийся, мокрый от пота, вытянувшийся струной, ладони закрывают глаза, давя на них.

Неслышно соскользнув с кровати, потрясываясь, прошёл в кухню, стуча зубами о край стакана, жадно выпил воды и бросился в прихожую. Схватив рюкзак, высыпал содержимое на стол. Дрожащими руками перебрал блистеры с таблетками, названия расплывались. Проглотил две таблетки, ясно осознавая, что быстрого эффекта сразу не будет и вышел на балкон босиком и в трусах.

Занималось утро, за окном была жизнь. С залива задуло влажным холодом, взбудоражено шумели кроны деревьев, воробьи устроили гвалт у лужицы. Паническая атака отступала, она не проявила себя конкретным откровением, но в подсознании осталось чёрное пятно страха, ожидание чего-то близко ужасного, как у человека, входящего тёмной и ненастной ночью под низкую арку.

Наконец он ощутил, что продрог, дрожит, тело покрылось мурашками. Не закрыв балконную дверь, достал из холодильника бутылку водки, сев к столу, отшвырнул от себя таблетки и налил полстакана. Выпил, ничего не ощущая, сдерживая рвотный позыв, и, неожиданно почувствовав за спиной поток тепла, обернулся.

За ним с широко раскрытыми потемневшими глазами стояла Агнесса, через миг, горячая после постели, она целовала его в губы, шею, голову, прижимая к себе, шепча: «Родной мой, родной мой, ты ледяной, дрожишь. Сейчас, сейчас, сейчас», она выбежала. Вернулась с махровым халатом, накинув ему на плечи, втащила в кухню, усадила, кинулась к плите, включила чайник, оглядываясь на подрагивающего на стуле Сафрона и бормоча: «Мелисы, я мелисы, заварю», кинулась к шкафу, достала коробку с лекарствами, вывалила всё на стол принялась лихорадочно рыться, бормоча: «У меня есть «Атаракс», мне его Алексей Данилович прописал, очень хорошее седативное средство. Я его принимала, он мне помогал, когда нервы сдавали», но неожиданно яростно смахнув упаковки на пол, села рядом с ним, закрыла глаза руками и разрыдалась, шепча сквозь слёзы: «Родной мой, родной мой, родной, Господи, Господи, Господи!». Сафрон прижал её к себе: «Всё хорошо, Нессочка, всё хорошо, всё уже позади». Она сжала его руки: «Нужно обращаться к Твердохлебову, он гений…».

Не договорив, она вскочила, принесла стакан с чаем, присела рядом: «Выпей горячего настоя, родной мой, счастье моё, сердце, любовь моя. Всё будет хорошо, хорошо, я всегда буду с тобой рядом, всё будет хорошо, всё будет хорошо, я всегда буду рядом с тобой». – «Я спать хочу, Нессочка, только ноги не идут». «Пойдём, пойдём, пойдём», – она подняла его, довела до кровати, уложила, укрыла одеялом, примостилась рядом и обняла. Сонно пробормотав: «Я люблю тебя, фантом больше не появится, он исчез, я ему надоел, он больше никогда не появится», Сафрон уснул.

– – –

Антона высадили в Питере у метро. Когда подъехали к салону, Борис зашёл в него. Прошёлся, похвалил, ненавязчиво сказав, что раритетные книги были бы здесь к месту. Сафрон с Борисом вышли на проспект и остановились. Борис помялся:

– Дела?

– Буду дома маяться до вечера.

– Может посидим где-нибудь, пивка попьём, жарища такая?

– Я не против. Давай найдём бар попрохладней здесь их море.

Они спустились в полуподвальный пустующий бар с кондиционерами. Тихо звучала блюзовая музыка, тихо плакала гитара Джо Бонамассы, их моментально обслужили.

– Пиво у вас не хуже европейского, а цены гораздо ниже, – отпив пива, сказал Борис и подмигнул Сафрону, – в Баку, кстати, тоже приличное.

– Как? – развёл руками Сафрон. – Ты побывал в Баку?

– Не люблю тянуть, я вольный ветер. Ты меня заинтересовал рассказом о родине, решил пополнить список посещённых мной мест – век железный, усаживайся в самолёт и лети.

– Что ж ты не позвонил? Я бы дал тебе телефон друга, он бы повозил тебя по городу.

– Привык без гидов, всезнайка телефон под рукой.

– И как впечатление?

– Старый город очаровал. Дома в восточном стиле органично вписаны в улицы, но эти новейшие стеклянные, подсвеченные а-ля Дубайские небоскрёбы, ужасны, словно Гулливеры возвышаются над роем домов лилипутов. По мне это отсутствие хорошего вкуса и тона у архитекторов и планировщиков, а может быть и незнание основ этичного градостроительства… или, скорей, обычное высокомерное восточное бахвальство власти, мол, и мы можем.

– Многие жители города согласились бы с твоим мнением, но всё, как всегда, решили деньги.

– Без денег и сарай не построить, – кивнул Борис. – Где ещё был? В старой Крепости, на бульваре, восточном базаре, в «Музее искусств», русская коллекция небольшая – Айвазовский, Верещагин, Кандинский есть, ездил к храму Огнепоклонников, ел не в ресторанах, а в экзотических харчевнях. Кухня восточная хороша, чай отменный, народ общительный и весёлый, девочки красивые, но без эпатажа во внешнем виде, хотя и перебарщивают с косметикой, отели обычные. Резюме: жить можно везде, но лучше там, где сердце прикипит. Откровенно скажу, никакого негатива и напряжённости не ощущал, но жить бы там не стал, извини, жизнь замедленная какая-то, ленивая, размеренная, тягучая, а я привык жить в шумных городах, с движухой. Я много раз бывал на Ближнем Востоке во многих городах большого мусульманского региона, куда во времена оные когда-то давным-давно заходили проповедники, жившие во времена Христа и могущественного Рима, вот где окунаешься в невыразимо кипучую и яркую жизнь. Но очевидным достоинством Баку (он рассмеялся), можно считать то, что мужчины курят без ограничений, на улицах, в подвальчиках-забегаловках, скверах.

– Есть такое. Согласен, в самом деле жизнь там тягучая, сонная, словно незачем спешить к тому, что всех нас ожидает. Мне пришлось немного поработать в офисе одной большой компании. Мужчины опаздывали на работу, по несколько раз за день чаёвничали, перекусывали, работать не спешили, выходили покурить, по телефону болтали. Когда там родился, кровно с городом связан, это считаешь данностью и сам так же живёшь. Город, конечно, люби́м жителями, а установки места действуют на бессознательном уровне – ни один, даже ребёнок, не пройдёт мимо куска хлеба на земле, поднимет и отнесёт куда-нибудь в сторонку, чтобы не затоптали, поздороваться со стариками – святое, встать нужно, если сидишь. И какие у тебя дальнейшие планы? Полетишь к цивилизованным народам? У тебя семья, дети?

Борис не ответил, повернулся к бармену.

– Дружище, отличное у вас пиво, принесите, пожалуйста, нам ещё по кружечке.

Отпив пива, он задумчиво помолчал.

– Напряжно, но в Канаду придётся лететь, к третьей бывшей. Требует дом за ней узаконить, мне сына хочется увидеть, он в Штатах, в Сиэтле. После, даст Бог, домой, в Новосибирск, наелся я свободного мира, впрочем, как всё обернётся, не знаю.

В голове Сафрона отложилось про третью «бывшую». Он смотрел на задумавшегося Бориса, а тот рассмеялся.

– Да, каюсь, многоженец, трижды был женат. Ты читал Льва Гумилёва о пассионарности, комплиментарности народностей, о нормальных отношениях между одними народами и враждебных, не складывающихся с другими, так сказать?

– Несколько раз читал эту замечательную маленькую книжку с беседами двух замечательных философов Гумилёва и Панченко.

– Одной этой маленькой книжки, – кивнул Борис, – вполне достаточно для думающего человека, настоящими умами ней всё разжёвано и понятно. Я эту книжку ещё школьником прочитал, понять-то понял, но думал, что это о больших временных циклах истории человечества, собственно авторы и говорили об исторических надломах и взлётах государств и причинах этого. Жизнь, однако, показала, что эта самая комплиментарность благополучно работает и на микрофакторах, на личном опыте пришлось проверять. М-да, первый раз был женат на нашей немке из Казахстана, второй – на шведке с финскими корнями, ну, а третья… па́ночка-славяночка, как оказалось позже, образец гоголевской паночки-хохлушечки.

Сафрон рассмеялся.

– Я думаю, что такие па́ночки уже перевелись в наши времена, сейчас всё больше Элочки-людоедочки с запросами. Разве есть разница между славянкой украинкой и славянкой хохлушкой в век интернета? Только на украинском говорила?

– Маленько хекала, от этого не избавиться, но на русском прекрасно говорила, а разница, именно в моём случае, разительная, Сафрон, разительная! И особенно она заметней и оголённей становится, когда между соседями происходит разлом, как в последнее десятилетие между нашими странами, когда одна из сторон заражается негативной идеей, вроде манихейства с нехорошим душком агностицизма, о котором ярко писал Гумилёв. Ты читал, наверное, о жучке ломехузе?

– Враг муравьёв, утилизатор муравейников?

– Хитрый и коварный! Образно говоря, муравейник, это своего рода модель государства с обществом трудяг муравьёв. Беда в муравейнике случается, когда к ним подселяется их ленивая, но коварная родственница ломехуза, о шести ножках, как и у муравья. Она обживается, соблазняя тружеников своего рода наркотиком, который мурашки слизывают с их брюшка. Они попадают в наркотическую зависимость, а ломехуза в итоге становится нахлебницей муравейника. Свои личинки ломехуза выкладывает с личинками муравьёв, муравьи выхаживают их вместе со своим потомством. Эти злокозненные оккупанты высасывают отложенные яйца хозяев, а подрастая, пожирают, да и сама ломехуза жрёт их не стесняясь. И вот, когда незваные гости размножатся сверх нормы, а муравьи продолжают их кормить ради получения наркотика, забыв о потомстве, а их собственные личинки в это время голодают и растут недоразвитыми, не способные ни род продолжать, ни пищу добывать, – муравейник деградирует и гибнет.

– Предвижу, что ты как-то хочешь связать сказанное с комплиментальностью и твоими интернациональными браками, но ломехуза как бы выпадает из контекста, я не догоняю, Борис, честное слово.

– О, нет! Я уж постараюсь связать свою идею в единое понимание. Курить дико охота, – обернулся Борис к бармену. – Дружище, вы сами где курите?

Бармен открыл им внутреннюю дверь, они оказались во дворе колодце с урной и закурили.

– М-да, комплиментарность… – начал Борис. – С русскими девушками за бугром у меня не срасталось. Они приехали за счастьем, естественно, все искали себе мужа из местных, ну, чтобы всё у него уже было – дом, машина, деньги, а у меня ещё этого не было. Не похотью женской я был побеждён, как в летописи писано о Владимире Святославовиче, по борделям не ходил, семью хотел создать, крепкую, детей хотел, много, как в моей семье и у моих дядьёв. С казахстанской немкой поначалу складывалось. В ней ещё работала советская прививка, образование, родители, бо́льшую жизнь прожившие в СССР, но детей она категорически не спешила завести. Через полтора года – «Я полюбила другого». При этом на немецком заявила: ихь хабэ айнен андэрен гелибт. Гелибт, блин! На этом чёртовом языке звучит, как стук деревянного молотка судьи, выносящего смертный приговор. Такой вот вышел гелибт, вроде и комплиментарность работала, х-мм, аж два года, да закончилась. Загадочный продукт женщины! Чехов говорил, что женщины – такой опьяняющий продукт, что их пора обложить акцизом. Со шведкой другая песня была. Горение с обеих сторон и скандалы с её стороны уже через месяц совместной жизни. Адская рациональность и расчётливость! Я поесть люблю, гостей встречать не хлебом с солью, а с мясом, с выпивкой, с шумным застольем. С выпивкой она ещё как-то мирилась, они, кстати, не прочь заложить за воротник, но с мясом и тратами на застолье почти сразу разбор полётов начался. Застолья она взяла на себя. Ох, мама дорогая, это невозможно забыть: кусочки ветчины на шпажках, оливки, нагетсы, бутербродики величиной со спичечный коробок с колбасой, нарезанной тоньше анатомических срезов. И всё это стоя! Гости курсируют на кухню к раздаточным блюдам, берут себе что-нибудь с разделочного столика, что видят, и посасывая дохлатый коктейль, мило беседуют друг с другом – с голодными!

– Такое трудно на Кавказе, да и в России представить. В плане хлебосольства в дикой России полная комплиментарность со всеми её народностями, мне грустно стало от твоего рассказа, – покачал головой Сафрон. – «Умей у людей погостить и к себе запросить, до ворот проводить и опять воротить», сказано предками.

– Большой Европейский муравейник-суперэтнос, пройдя через циклы нескончаемых кровавых и свирепых войн, чумных моров, голода, антропофагии, разделился на государства со своими языками и обычаями, не совсем для нас, варваров, понятными и приемлемыми. Главное другое. Детей Инга планировала строго после тридцати, а после я попал на работе под сокращение и как-то стремительно появился господин Бьёрнстранд: 56 лет, сеть семейных кофеен со столетней историей, прадеды которого содержали их ещё при Христиане Андерсоне, может быть, даже сказочник заходил к ним кофейку попить по-свойски. Давай вернёмся в бар.

Взяли ещё по кружке. Борис задумчиво смотрел в стол, на лбу собрались горестные морщины. Сафрон попытался разрядить возникшую паузу шуткой, сказал, улыбаясь:

– Но нет же худа без добра, Борис, лучший способ изучать язык на близком контакте с его носителями.

– О, да, – хмуро улыбнулся Борис, – мне пришлось на весьма плотном. Комплиментарность, притёртость, между народностями, – дело большого временного отрезка времени. В браке это ко́ротко, все противоречия обнажаются быстро и могут стать непреодолимыми. А противоречия эти могут быть серьёзнее, чем любовь одного к музыке, а другого к огородничеству.

Он вздохнул.

– С Оксаной я познакомился уже в Канаде, переписывались в сети, стали встречаться. Кстати, о Канаде, вернее о тамошних женщинах. Живя там, я пару раз летал на родину в Новосибирск. Какая разница! Для мужчины ведь дорогого стоит, когда он видит изучающий или благожелательный взгляд женщины, в такие моменты ты мысленно, невольно и горделиво повышаешь свой статус. А в родном Новосибирском аэропорту я распрямлял спину, осанку держал, улыбался девушкам, поглядывающим на меня оценивающе. Прилетаешь в Канаду – ты никто и звать тебя никак, чужой, всем всё по барабану: бегут головы в арафатках, кипах, бейсболках, шляпах, косынках, куфиях, беретах, втягиваешь голову в плечи и бежишь, как все. Да, Оксана… до поры у нас всё ладилось, поначалу мелочи были, но быстро рассасывалось примирением. А главное, мы оба хотели ребёнка, а он родился, любимый и ожидаемый, но закончилось всё даже не нихт гелибтом – военно-политически-цивилизационным, нерегулируемым раздором. Как ты к стопочке беленькой, Сафрон?

– Я пас, мне за Агнессой ещё заезжать.

Борис повернулся к бармену.

– Дружище, а беленькой допускается накатить в вашем заведении?

Бармен глянул на часы, принёс стакан и оливки. Борис выпил.

– Я не мизантроп и не женоненавистник – стойкий оловянный солдатик. Всё шло хорошо до так называемого времени «Крым наш». Когда нашему Андрюше шёл второй годик, комплиментарность дала трещину. Я не ожидал, что моя радость по поводу возвращения Крыма в родную гавань может так сильно её раздосадовать. Она так обиженно губки дула, злилась, что я стал аккуратно обходить эту тему и щадить её патриотизм. Но в шестнадцатом году рядом с нами поселились так называемые беженцы из Донецка. Так называемые, потому что это были не шахтёры, не беженцы в рубище, а одетые вульгарно дорого, с соответствующими автомобилями и хуторскими вальяжными манерами, как я сразу и предположил, родичи тех, кто выкопал Чёрное море. Полагаю, им не очень понравились обстрелы Донбасса родным Киевским режимом. И случилось страшное! – Борис состроил трагичную мину. – Соседи услышали Оксанин говор и возопила кровь! Балладу о зове крови я укорочу, это большая и противная нудятина, до сих пор вспоминаю её с содроганием. Оксана с ребёнком зачастила к дорогим землякам, меняясь на глазах. Стала упрямой, придиралась ко мне по пустякам. Зная мою позицию о происходящем у неё на родине, постоянно издевательски высказывалась с критикой действий России, которая во всём виновата. Нетрудно было догадаться, откуда ветер задувает, я не сомневался, что это влияние соседей, меня, кстати, они словно не замечали, будто я ноунейм. И, чёрт подери, хлопцы натурально тосковали в сытой Канаде, тосковали и пели, как домовой комитет Швондера в «Собачьем сердце»! Я тогда работал в корпорации IBM с хорошей зарплатой, местом дорожил, на работе задерживался, перерабатывал, но напряг присутствовал – шли сокращения. Меня не сократили, но в должности понизили, соответственно, я потерял в зарплате. Возвращался я домой поздно, усталый, и приходилось Оксане звонить, чтобы загнать её в дом от земляков. Упрёки голодного и усталого мужа её раздражали, нервировали. Я терпел, она была беремена второй раз, шла пятая неделя…

Вскинувшись и нервно хрустнув пальцами, он повернулся к бармену.

– Маэстро, нижайшая просьба повторить.

– Не нужно, Борис, – тронул его за плечо Сафрон, а бармен глянул пристально на Бориса:

– С вами всё окей, уважаемый?

– Окей, окей, океюшки, даже ол райт, братишка. Я норм, норм…

Бармен принёс стакан, Борис быстро выпил, с минуту помолчал, с болезненным видом потирая висок.

– Да, беременная… В один из дней я вернулся домой позднее обычного… она лежала на диване с заплаканными глазами, глядя в потолок мёртвым взором…

Он побледнел, нервно вытащил из нагрудного кармана пачку сигарет, сунул одну в рот, порыскал глазами по столу в поисках зажигалки и, осознав ситуацию, швырнул пачку на стол, смял сигарету, подрагивающие руки бросил на стол, глядя вдаль.

Сафрон смотрел на него разлившимися зрачками, сцепив пальцы. Борис очнулся, горько улыбнулся.

– А мы уже имена с ней согласовали второго ребёнка, мальчика она хотела назвать Николаем в честь своего отца, согласилась и с Еленой для девочки. Она пыталась говорить, оправдаться, мол, тебя понизили, двух детей мы бы не потянули. Я не мог говорить, вскочил: «Убью тварей!». Она схватила меня за руку: «Не нужно, не нужно, ты же знаешь, конная полиция будет здесь через пять-десять минут». Пожалела! И выдала их и себя! Я предложил ей переехать в другой район, она согласилась, но тут случилось худшее, прилетела утешить дочку мамо – тёща Агриппина, хе-хе, Андриевна. Она изначально была против нашего брака, но теперь превратилась в настоящую кусачую змею. И что она сделала первым делом? Правильно ответили все: пошла с варениками к соседям! Всё! Финита ля комедия! Дочь напора матери не выдержала, приняла её сторону окончательно. Как-то ещё мы жили по наклонной, до шестилетия Андрюшечки. Мамо решила поехала в Сиэтл проведать брата на пару недель, взяв с собой Андрюшу. Я дал разрешение, такой там закон, без согласия родителей детей не выпускают. Кстати о законах, гомосятина и всё подобное там приветствуется в разных аспектах, например, в работе, в социалке. Страна эмигрантов, м-да, скажу тебе, что я не сразу понял, что мы все им не нужны. Да, они подкидывают понаехавшим разные плюшки, но им нужны наши дети, там родившиеся, ведь им придётся весь этот инклюзив впитать, стать частью этого Содома.

Борис обернулся к бармену, Сафрон тронул его за плечо: «Борис…», он замедленно, непонимающе глянув на него, кивнул: «Да, да, да».

– Разговора тут на пару-тройку бутылок, укорочу. Суды, развод… я несноснейший человек-зверь, унижал мать Оксаны при ребёнке, угрожал побоями, пил, добрые соседи гуртом подтверждали шум и крики из нашего дома, а внука, оказывается, тёща увозила в Сиэтл от сумасшедшего отца, тайного пьяницы и изверга. Я пытался жену уговорить, тщетно, но последней каплей стал коллективный донос соседей и моей супруги на наших соседей – русскую семью из Таджикистана, с которыми я дружил. Работяги, глава семьи дальнобойщик, сын на стройке пахал, жена сына – сиделка в хосписе для стариков. Суть? Шумно себя ведут, дерево какое-то спилили за забором. У главы семьи уже были предупреждения за споры с дорожным инспектором, штрафы, а там с этим строго, такие находятся на пробации, то есть под наблюдением полиции. Их положение из-за доноса стало критическим. Я опустил руки, и… давай закругляться, – резко закончил он.

Он не дал расплатиться Сафрону, пожал руку бармену, и они вышли на проспект. Несколько минут шли молча, пересекая скверик Борис присел на скамью, похлопав ладонью по ней, Сафрон присел. Борис закурил, заговорил, нервно покручивая сигарету в пальцах.

– Разумеется, Сафрон, случай мой частный, из категории обычных бытовых житейских историй с тёщами-злыднями, мужьями и жёнами. М-да, бытовой, если бы не моя рефлексия и особый окрас событий. Разумеется, обо всём народе на примере упырей нельзя судить. Римляне давно вывели: «Ad singula non valet universale», то есть, для единичного случая общее правило не применимо, или проще: индукция, как метод обобщения, приводит к ошибочным выводам. Однако… однако есть многовековая история наших отношений, а она заставляет мозг индуцировать. Ну, а теперь о ломехузах, приносящих деградацию в человейники. В плодородный славянский муравейник наших братьев, живших на западной окраине вблизи просвещённой Европы, ползучий гад заползал постоянно. Ещё в былинные времена с Востока, с хазарами, монголами и иже с ними, с Запада частили монахи католики, да чёрт знает кто ещё, – живенько там было всегда. У гастролёров с нами как-то не заладилось: с первой немчурой разобрался Александр Ярославич, вековое монгольское иго надорвалось под нашей сплочённостью, поляков из Москвы мы нагнали, победы праздновали в Париже и Берлине, шведов Пётр окоротил. Худо-бедно у себя мы шли в Сибирь, на Восток, дошли до океана, чаще встречая комплиментарное отношение местного населения. Но хватит истории, ты всё это знаешь. Украина всю свою историю, если применить медицинский термин, страдала иммунодефицитом к предательству, а ломехуза предательства – так называемое украинство, облюбовало эти чудные места давно. Болезнь прикрывалась свободолюбием, борьбой за независимость, что они сейчас выражают лозунгом «Украина понад усэ», звучит, как Deutschland über alles, и мы знаем, как часть Украины боролась за эту «независимость» вместе с фашистами. Ломехуза любит раздрай и раздор в муравейнике, так и произошло с развалом Союза. Сила солому ломит, я имею в виду Советскую власть, когда этой силы не стало, ломехуза разных националистических направлений пробралась в республики, сея хаос и кровавый националистический беспредел, на твою родину вползла, известно, что там происходило в тот период. Украина обязана была быть поражённой сильней всех – тлеющее украинство свидомых возгорелось, а западная ломехуза увидела слабое звено и не проворонила свой шанс создать врага России. Все мы видели майдан 2014-го, пылающий Дом Профсоюзов в Одессе, уничтожение советских символов и невинных памятников русской истории и культуры, слышали кличи: москаляку на галяку, Украина це Эвропа. Все их президенты, за эти тридцать лет, все, Сафрон, изначально были поражены ломехузой украинства! Оставалось только красиво привести к власти клоуна, по мне, не проявившего пока себя в полной мере в роли злобного клоуна Пеннивайза, но ждать от него мира и порядка, учитывая роль его западных кукловодов, мысль сомнительная. Сергей Андреевич и Алексей Данилыч, люди бывалые, с чуйкой, абсолютно правы в том, что столкновение неизбежно и правы в том, что наша власть не дооценивает остроты положения. Я с ними согласен и даже думаю, что война уже у нашего порога.

– Ладно, – встал Борис, за ним и Сафрон, – нужно собраться и лететь, может быть удастся сына увидеть. Обнимемся?

Сафрон порывисто его обнял, задержав в объятии.

– Возвращайся, Борис, дома и стены лечат. Позвони, если будет возможность, мы тебя будем ждать.

Борис рассмеялся:

– Я недавно перечитывал роман Чернышевского «Что делать». После, как всегда, рефлексировал о дне сегодняшнем и, знаешь, подумал, что идея Николая Гавриловича о товариществах и кооперации имела бы смысл в нашем новом прекрасном мире. Объединение ячеек здравомыслящих единомышленников в товарищества и не под лозунгами квасного патриотизма, спускаемого сверху, а по принципу – помоги ближнему делом и плечом, могло бы стать первым шагом к объединению. Я об этом думал с момента знакомства с твоим кругом. В нынешних обстоятельствах это вполне возможно, пусть вначале на дружеских отношениях. Уверен, такие сообщества возникнут и у них есть шанс к объединению.

– Удивительно! – воскликнул Сафрон. – А я уже давно об этом думаю, сколько прекрасных людей я здесь встретил! Я даже название придумал сообществу – «Свои люди».

 – Отличная фишка! – усмехнулся Борис. – Без этих помпезных упоминаний национальности, хотя некоторое коррупционное эхо присутствует в этом свои. Шучу, шучу, я бы укоротил название партии до просто «Люди». Держитесь друг друга и… береги Агнессу, она замечательный человек, Сафрон. See you in Russia, friend!

– Погоди! – остановил его Сафрон с загоревшимися глазами. – Сегодня утром, как только я встал, в голове у меня навязчиво вертелась абракадабра с этим Парето, стручками гороха, процентами. Собственно, только из вчерашнего разговора я узнал о существовании этого закона. Я сейчас вспомнил! Моя бабулечка! Она обожала всякие научные передачи, смотрела до конца и тревожить её во время просмотра было нельзя. И вот как-то она сидела у телевизора смотрела какую-то экономическую передачу с умными дядьками в очках, а мы с другом Гришей – нам по тринадцать, – сидели на кухне и играли в шахматы, а она смотрела телевизор. Входит к нам и говорит: «Чтобы стать человеком в высоком смысле этого слова, нужно сделать всего-то 20% усилий, чтобы получить 80% результата. А если 20% всего человечества станут вкладывать усилия в этом направлении, оно достигнет 80% результата, а сильным мира сего больше не удастся морочить голову населению, угнетать его и отправлять на войны».

– Какая замечательная бабулечка! Советская! – восхищённо воскликнул Борис. – Ассоциативное мышление! Это то, что сейчас стремительно исчезает в людях, вернее то, что выбивают из голов человечества. Не прощаюсь, брат, я вернусь.

Он уходил твёрдой походкой, остановившись, помахал, Сафрон провожал его прямую спину взглядом, пока она не скрылась за поворотом. Домой он ехал на трамвае, осмысливая трагический рассказ Бориса. Та его страшная часть о нерождённом, убитом ребёнке словно вросла в него – ни о чём другом думать он не мог. Уже дома, нарезая мясо для ужина и порезав палец, он отбросил нож и вышел на балкон, думая о рассказе Бориса.

«Аборт по медицинским показаниям – мера вынужденная. Разные могут быть для этого причины, это не зуб вырвать. Угроза здоровью матери, какие-то серьёзные аномалии плода, всё это после серьёзных анализов определяется, – думал он. – Иногда это так называемые трудные жизненные обстоятельства женщины. У моих дорогих Гриши с Софочкой эти обстоятельства были: ютились за ширмой в крохотной однушке старых родителей Григория без шансов улучшить условия жизни. Но была спасительная любовь и жажда жизни, они скрепляли их сердца. Какие были трудные обстоятельства у Оксаны? Дом, благополучие, любящий муж, состоявшийся мужчина, любимый сын – её и Бориса, и, если судить по рассказу Бориса, оба ждали появления на свет зачатого в любви плод. Как смогли эти новые канадцы, беженцы земляки из вильной убедить Оксану сделать то, что она сделала? Какая чёрная родовая ненавистная кровь бурлила в холодных сердцах этих упырей? Но можно ли наговором победить любовь? В тёмных веках отец белой венецианки Дездемоны был против очень уж интернационального брака дочери с мавром Отелло, но победила любовь. Но рядом был Яго, обиженный тем, что Отелло обошёл его в карьере, с коварным планом мести. Он его вероломно выполнил. Невинная Дездемона погибла от рук переставшего слушать своё любящее сердце Отелло, поверившего своим ушам и голове. Голова, сердце… равнозначно ли уравнение: голова – сердце, сердце – голова? Казалось бы: 2 +1 = 3, как и 1+2, но это холодная математика. Голова – шаткий довод при замолчавшем сердце, она зацикливается на проблеме, а сердце человека – источник жизни и любви, и оно не соврёт! Сколько раз бабуля поддерживала меня словами: «Не доверяй голове. Умей выйти из головы и войти в сердце». Я тогда уже знал это выражение мудреца Ошо и следовал ему – оно работало безотказно. Негативный опыт любви Бориса закончился его личной трагедией, но это же трагедия и Оксаны! Она, женщина, носила ожидаемый плод, разве сможет она такое забыть? Это никогда не исчезнет из её жизни. Возможно, однажды она ещё ответит себе словами Дездемоны, которая на вопрос о виновности ответила: «Никто, я сама».

Сафрон вернулся в кухню, присел к столу. Он бездумно вертел стакан с остывшим чаем, глядя в тихо бормочущий телевизор. Шло политическое шоу. Участники горячо обсуждали удар Украины беспилотниками «Байрактар» по югу ДНР, неожиданно поставленные Турцией. Быстро пробежали кадры разрушений. Передёрнув плечами, он отвёл взгляд от экрана. невольно думая, что новости из Украины за последние десять лет, – а он смотрел их на разных ресурсах, – были полны крови, разрушений, какого-то безумного варварства. Был кровавый пир зверств на Майдане в 2014 и май в Одессе, где молоденькие девчонки весело разливали в бутылки коктейли Молотова, а мерзавцы добивали горящих людей: мир видел зарёванные мордашки детей и слёзы матерей Донбасса, раскиданные для любопытных детей мины «лепестки», удары по больницам и рынкам, факельные шествия нацистов в Киеве, памятники, сброшенные с постаментов ликующими ордами.

«Сказились люди», – прошептал он, вспомнив выражение бабушки. Так она говорила, крестясь, когда видела по телевизору какие-либо страшные дела людей. «А ведь и правда сказились братья, – подумалось, – а вернее, сказил их коллективный Яго – свои предатели и Запад. Заокеанская ведьма, мадам Нуланд, накормила отравленными печеньками с чёрной кровью белотелую, чернобровую, певучую неньку, открыла вьюшку адовой печи; вылетело на волю бесовское племя и растлило ещё вчера бывшее людьми человеческое племя. И прав был Борис со своей теорий о злыднях ломехузах, обольщающих муравейник, применительно к человеческому обществу».

Он взглянул на часы, пора было ехать к жене. В полупустом трамвае, глядя в окно на ставшие такими родными места, он вернулся мыслями к истории Бориса. Он вспомнил, как рассказывал отцу Николаю перед поездкой в Питер о любви к Агнессе. Как обрадовался батюшка, и как вдохновенно, с горящими глазами, окрепшим голосом, говорил он из послания Павла о любви. В церковной тишине слова звучали, как гимн любви. Беззвучно, одними губами, Сафрон прошептал: «Любовь долготерпит, милосердствует, не завидует, не превозносится и не гордится. Она не ищет своего, не раздражается и не мыслит зла, а сорадуется истине. Любовь всё покрывает, всему верит, всего надеется и всё переносит, и никогда не перестаёт, в отличие от других даров».

По привычке он ушёл мыслями в мифы древней Греции, зная, что там можно найти примеры, которые в той или иной аллегорической форме дошли до наших дней, став в нашем мире общими местами по отношению к деяниям людей. «Но в мифах за всем стояли всевидящие могущественные Боги. Они карали, возносили, убивали и оживляли, принимали чью-то сторону или вредили упрямцам, – думал он. – Беременную Корониду, изменившую ему со смертным человеком, Аполлон убил, но пожалел её ребёнка, вынул из её чрева и отдал на воспитание кентавру Хирону. Ребёнок стал тем самым врачевателем Эскулапом у римлян, а у греков Асклепием. Он воскрешал умерших, но когда Эскулап стал воскрешать людей за деньги, Зевс поразил его молнией, но и обожествил позже. В истории Бориса убийство младенца было санкционировано не олимпийскими богами, оно разрешено демократическими законами: мать сама решила убить дитя, по сговору с подземными чудищами и со знающими дело пособниками в белых халатах, то есть, то есть… это убийство людьми, возомнивших себя богами! Заказное и неподсудное деяние 21-го демократичного! Всё оформят юридически, будет и заявление матери, и справочка врачей с печатями. И никакие Зевсы с Юпитерами не смогут защитить мать. А Борис? Борис, любящий, ожидающий проявление своего семени в мире людей. Как можно это вынести?!

Слёзы навернулись на глаза, он обхватил голову, быстро проговорив: «Этого я не расскажу Агнессе! Это нельзя говорить, это убьёт её».

 

8.
 

Утром за завтраком Агнесса молча вглядывалась в его бледное лицо и он, не выдержав, рассмеялся.

– Техосмотр пройден?

Агнесса покачала головой.

– Внешний осмотр на сомнительную четвёрку, а что внутри, дорогой мой? Как ты себя чувствуешь?

– Да правда, всё хорошо, голова не болит, настроение бодрое, овсянка – пальчики оближешь.

– Не отмазывайся. Наш малыш тобой недоволен, говорит, что хочет видеть папу здоровым. Я звонила Алексею Даниловичу, он готов с тобой работать.

– Согласен, я же практически серьёзно не занимался своим здоровьем, а указаниям врачей забывал следовать. Отдых в Кисловодске дал мне некоторую нервную разгрузку. Может быть, если после Кисловодска не произошло бы столько роковых событий, я, наверное, ещё долго мог продержаться в норме, но, увы, жизнь нас не спрашивает, что ей делать. Нессочка, ты не забыла, что мы должны сосватать Захара?

Агнесса устало вздохнула.

– Может, попросим его повременить с этой акцией, а вначале ты встретишься с врачом? Он поговорит с тобой, выпишет на первое время какие-нибудь новые поддерживающие препараты: фармакология не стоит на месте. А Захар… Захар должен понять ситуацию.

– Что ты! Нельзя! Понять-то он поймёт, виду не подаст, но представляешь, как обломается и обидится? Ты же знаешь эти его штучки, типа, пацан сказал – пацан сделал.

– Родной мой, давай я с ним переговорю, постараюсь убедить его немного переждать. Здоровье друга должно для него чего-то стоить, а Любаша никуда от него не убежит.

Сафрон умоляюще сложил руки на груди.

– Нессочка, Нессочка, я же не лежачий, голова в порядке, ноги ходят. Давай покончим с этим делом. Завтра, послезавтра, какой смысл тянуть? Знаешь, наш Захар не хиромант и не любитель быстрых решений, но всегда удивляет меня своей сверхрациональной жизненной интуицией. Уверен, здесь не дурость его, не упрямство, не закипающие гормоны, думаю, он прочувствовал нечто, какую-то суть момента, что заставляет его спешить.

После завтрака он позвонил Клавдии Дмитриевне. Она обрадовалась, расспрашивала о Баку, здоровье Агнессы, о Захаре, сказала, что ждёт их завтра часа в четыре пополудни. Звонил Захар, долго и довольно пыхтел после сообщения Сафрона, пробурчав: «Ты там вначале не встревай, пусть Агнесса начнёт, от женщины к женщинам лучше заходит». – «Психолог», – расхохотался Сафрон.

Они ехали к Головчиным в машине Захара. Он, по всему, недавно вышел из парикмахерской, волосы были уложены волосок к волоску, лицо идеально выбрито, парил пряным парфюмом. Новый серый и строгий костюм на его спортивной фигуре сидел безукоризненно, белейшая рубашка и новые же туфли, которые по всему ему жали, дополняли имидж серьёзного делового человека.

Сафрон видел, что друг, привыкший к свободной молодёжной одежде и спортивной обуви, злится, скован, и с трудом сдерживал смех, думая, что не хватает только розы в нагрудном кармане и ещё о том, что Захар не сбежит, как Подколесин со сватовства. Вспомнил он, как Захар потешался над ним во время сборов на именины Агнессы, и как он сам проклинал тесные дорогие туфли и одёргивал по-школьному пиджак, чувствуя себя в костюме водолазом в скафандре. Но подтрунивать над Захаром он не решился, а уж тем более хвалить его новый костюм было опасно: «комплимент» костюму в таком нервном состоянии он мог вполне принять за подколку.

Агнесса тоже прочувствовала истину момента, говорила ни о чём. Захар был взрывоопасен, молчалив, явно мандражировал. Только уже когда припарковались у дома Головчиных, он жалобно начал: «Агнессочка Станиславовна, ты уж это…», и не окончив, с отчаянием махнул рукой: «Короче…».

Дверь им открыла Надежда. Оторопело оглядев компанию, вытаращила глаза на Захара, с ног до головы оглядела Агнессу и пригласила в дом. Встречала их Тамара Мурадовна, погладила по плечу Сафрона, Захару подала руку, расцеловалась с Агнессой. Усадив их на диван, выкатила мать, гости привстали с дивана, бледный Захар стеснительно топтался.

– Чего это вы, как перед генералом встали? – сверкнула глазами Клавдия Дмитриевна. – Присядьте, в ногах правды нет.

Она оглядела компанию, задержав взгляд на Захаре, хмыкнула:

– Захар, ты с какого-то светского раута к нам?

Захар было открыл рот, чтобы ответить, но Клавдия Дмитриевна, усмехнувшись, повернулась к Агнессе:

– Аганя, ты прекрасно выглядишь.

– Спасибо, мама, как вы?

– С божьей помощью, доченька. Сафрон, ты нездоров? Опять похудел, бледен. Аганя, ты плохо его кормишь, мужчинам нужно мясо, много жирного мяса. Вы не на модное ли вегетарианство подсели? Не всё, что хорошо рисоеду буддисту, хорошо русскому.

– Мы едим, что захочется и когда захочется, – рассмеялась Агнесса.

Тамара Мурадовна неслышно отошла к столу помогать наводить последние штрихи Надежде. Надежда периодически бросала взгляды на гостей, задерживаясь на окаменело застывшем Захаре с весело вспыхивающими глазами.

Клавдия Дмитриевна вздохнула, повела глазами на Захара, но опять ничего не сказав, отвела взгляд, сказав:

– Любаша звонила, едет домой, она уже рядом. Приедет, сядем за стол, никого больше не ждём сегодня.

За отрытой дверью гостиной послышался дробный постук каблучков с лестницы и в гостиную влетела раскрасневшаяся Любаша. Как вкопанная она остановилась и уставилась на заёрзавшего на диване Захара, заторможенно оглядела всех, тихо сказав:

– Здравствуйте.

– Иди мой руки, стрекоза, и за стол, мы всех уже уморили голодом, ожидая ваше величество, – сказала Клавдия Дмитриевна. – Дорогие гости, прошу к столу.

По обе его стороны было по три стула. Клавдия Дмитриевна в коляске и Тамара Мурадовна расположились в торцах стола, друг против друга. Агнесса, Сафрон и Захар сели на одной стороне стола, на другой стороне сидела Надежда. Когда из ванной комнаты, опустив голову долу, вышла Любаша и села рядом с сестрой, Клавдия Дмитриевна, пристально глянув на любимицу, вздохнула, придирчиво оглядела стол и подняла брови.

– Доченька, а это откуда? – показала она на блюдо с фаршированными портулаком солёными баклажанами.

– Агнесса с Сафроном из Баку привезли, мама. И ещё много чего, что у нас закончилось: сумах, душицу, мяту, сушёную алычу, семена кинзы, виноградные листья для долмы, корень сельдерея, вино, коньяк, настоящий сгущённый гранатовый сок, кизил, шекинскую пахлаву, две большие сумки.

Клавдия Дмитриевна довольно крякнула:

– Молодцы, уважили, а у нас, господа, сегодня плов. Что кому нравится ищите на столе, Надюша, Любаша, поухаживайте за гостями. Сафрон, налей мне коньяка, пейте, что кому хочется: вино, коньяк или сок. Общий тост за встречу, за то, что мы с Божьей милостью живы, и за то, что впереди лучшие времена.

Опустив голову, Любаша ковырялась вилкой в тарелке, какое-то время все молчали, напряжение за столом росло. Пригубив коньяка, Клавдия Дмитриевна нарушила молчание:

– Захар, ты какой-то квёлый сегодня, как воробью плова себе положил, не пьёшь.

Захар, вздрогнув, оторвал взгляд от тарелки, брякнув:

– Я за рулём, Клавдия Дмитриевна.

– Так я не предлагаю тебе пить. Разве правила дорожного движения запрещают сытно поесть? У тебя вид влюблённого юноши, у которого пропал аппетит.

За столом стало тихо, все уставились в тарелки, Любаша побледнела. Захар покраснел, поняв, что сморозил несуразицу и ляпнул ещё большую:

– Правила не запрещают, но умеренность в еде показана склонным к полноте.

Сафрон с Агнессой еле сдержали рвущийся смех, Тамара Мурадовна, со смешинкой в глазах, сосредоточенно смотрела в тарелку. Надежда стала быстро поправлять рассыпавшиеся салфетки, Любаша покраснела ещё гуще, а Захар, кажется, осознав свой прокол, заёрзал, растерянно заморгав.

– Браво, Захар, ну прямо-таки, как английский аристократ выразился, – Клавдия Дмитриевна быстро глянула на Любашу. – Человек, который во всём находит рациональное и позитивное, никогда не пропадёт. Ну, ладно, Аганя, расскажи, как себя чувствуешь, о впечатлении, которое на тебя произвёл Баку, о друзьях Сафрона, о венчании, всё рассказывай.

Клавдия Дмитриевна и дочь уже знала о предложении Захара Любаше – сработал «испорченный» семейный телефон, Любаша, конечно же, не смогла долго носить в себе тайну и рассказала сестре о предложении Захара. Та, однако, восприняла новость спокойно и даже сказала, что это нормально, мол, если любишь, нечего тянуть, Люба надула губки, а Надежда сразу нашептала матери. Тамара Мурадовна в свою очередь рассказала матери. Они обсудили историю и сошлись на том, что это не худший вариант. Захар им нравился, а когда Любаша рассказала им об истории с хулиганами кавказцами и его отважном поведении, Клавдия Дмитриевну восхищённо воскликнула: «Ай да молодец, мужчина! Джигит!».

В разговоре с дочерью она здраво рассудила, что новомодные молодёжные отношения уже сыграли плохую шутку с Наденькой и Верочкой, что такие случаи у молодых нынче сплошь и рядом, а запретить любить они не в их силах. Они решили, что если Любаша скажет да, не будут противодействовать этому, а скажет нет, – что ж, нажимать не будут, поберегут девичью гордость и волю, подождут дальнейшего развития событий – время всё поставит на свои места, как водится в жизни.

Когда отдали дань кулинарному искусству Тамары Мурадовны, а Агнесса и Надя с Любашей привели в порядок стол, сели чаёвничать. Улучив момент, Захар толкнул Агнессу коленом, выразительно на неё посмотрев, она кивнула.

Выждав, она взяла Сафрона за руку, они поднялись. Поклонившись Клавдии Дмитриевне и Тамаре Мурадовне, которая в этот момент накидывала шаль на плечи матери, она сказала:

– Дорогие Клавдия Дмитриевна и Тамара Мурадовна, мы пришли сегодня к вам по поручению нашего друга Захара, который доверил нам деликатнейшую миссию просить от его имени руки вашей внучки и дочери Любаши…

Любаша поперхнулась чаем, опрокинув стакан, бросилась в спальню, закрывая лицо руками, мать и Надя ринулись за ней. Захар с плотно сжатыми губами и малиновыми пятнами на щеках положил руки со сжатыми кулаками на стол, глаз у него дёргался.

– Вот как?! Начинание прекрасное, присядьте, дорогие сваты, в ногах правды нет. Захар, успокойся, пожалуйста, мне, старой вороне, такое сватовство приятно, сынок, честно скажу. Но каково стрекозе-то, дружочек? Пришёл бы один, без приглашения, спокойно бы поговорили вместе с Любашей, а там бы, глядишь, и решили бы проблему, – спокойно и ласково произнесла Клавдия Дмитриевна.

Агнесса встала.

– Извините, мама, я пойду к Любаше.

– Иди, детка, иди, погорюйте, хе-хе, за бабское счастье. Не расстраивайся, Захар, стрекоза никуда не улетит, но ты, однако, хват, – хихикнула она по-старушечьи, – психолог, одним махом решил всё разведать, посмотреть, как мы все поведём себя. По мне, это неплохо, все пути к любви хороши, кроме подлых и корыстных. Мужчина должен быть стражем семьи, а человеческая хитрость и ум ему не помешают, мудрость же – дело наживное, жизнь заставит. Говорят, дуракам везёт, но им до поры везёт, мужчина не должен быть дураком и слюнтяем – вот мои критерии, сынок.

Из спальни вышли Агнесса с Тамарой Мурадовной, сели за стол. Тамара Мурадовна, улыбаясь, погрозила Захару пальцем.

– Захар, не всегда нужно себя держать бесстрашным гладиатором или решительным самураем, иногда женщине важно, чтобы самурай склонил перед ней голову, стал на колено и поклялся в любви.

Сафрон смотрел на друга и ему казалось, что тот вот-вот спрячется под стол. Он с обожанием посмотрел на Тамару Мурадовну, прижал руки к груди, воскликнув:

– Тамила ханум, какое же вы дорогое восточное чудо! Да не оставит вас Бог, он вас видит, видит...

Клавдия Дмитриевна вытерла платком глаза.

– Золотые слова, сынок. Давайте сделаем так… без обиды, Захар-джан. Сафрон, Аганя, оставьте мне его, хе-хе, на съедение, вызовите такси и езжайте домой. Приезжайте ко мне в ближайшее время, нам нужно поговорить.

Агнесса с Сафроном, тушуясь, встали, до входной двери их провожала Тамара Мурадовна.

Когда она вернулась в гостиную, мать говорила Захару:

– Женитьба – дело важное и серьёзное, сынок. С милым рай в шалаше – прелестная поговорка, но истина хрупка и часто разбивается об острые шипы не всегда доброй жизни. Отвези меня в мою келью, сядем и спокойно побеседуем, мне бы хотелось узнать о тебе и твоей семье побольше.

Захар встал, как деревянный, и покатил коляску. Проводив их взглядом, Тамара Мурадовна, крадучись, прошла к девичьей комнате, дверь была чуть приоткрыта, она остановилась. Из комнаты доносился хохот. Она заглянула в проём между краем двери и коробкой: Надежда стояла с книгой в руке, Любаша придушенно хохотала в подушку. Давясь смехом, Надежда с выражением читала: «Если бы губы Никанора Ивановича да приставить к носу Ивана Кузьмича, да взять сколько-нибудь развязности, какая у Балтазара Балтазаровича…» – «Да, пожалуй, прибавить к этому дородности Ивана Павловича», – оторвала голову от подушки, залившись смехом Любаша, и они с Надеждой, закончили, расхохотавшись дуэтом: «Я бы тотчас же решилась». Люба вскочила с кровати, девушки обнялись, а Любаша, прыснула: «А Захару на голову надеть тогу, лавровый венок римского патриция, костюм на нём сидел, как на дровосеке».

Сдерживая смех, Тамара Мурадовна закрыла рот ладонью и на цыпочках вернулась в гостиную, бормоча: «Какие же они ещё маленькие, какие дурашки, мои смешливые мартышки».

 

9.
 

Целуя Сафрона перед уходом на работу, Агнесса сказала, чтобы он не волновался, не переживал и не приезжал за ней сегодня, поскольку она едет с Саввой на его машине в область в загородный дом богатого Буратино, горячо желающего получить средневековый интерьер в своём дворце. Они могут задержаться, домой её привезёт Савва.

Когда она вышла, Сафрон вышел на балкон дожидаться её выхода на улицу, это у них стало ритуалом. Перейдя улицу, Агнесса останавливалась, задирала голову к балкону, улыбаясь, махала ему рукой, а он ей. Перед тем, как исчезнуть за поворотом, она ещё раз останавливалась и ещё раз попрощалась с ним.

Всегда после этого Сафрона охватывало кратковременное чувство неизъяснимой пустоты, возникшей в квартире, но это чувство быстро проходило, когда он совершал обход квартиры. Везде он видел её: в спальне жил её запах, в гостиной корзинка с клубками шерсти и спицами возвращала её уютный образ, сидящей с поджатыми ногами на диване со спицами, в кухне каждая мелочь говорила о пунктуальной хозяйке, у которой всё под рукой и рационально распределено.

Больше всего он любил бывать в студии. Работая, Агнесса любила, чтобы он сидел в уголке на табурете, и часто спрашивала его мнение. Выслушивала его молча, принималась за работу, отходила в сторону и опять спрашивала его мнение, а заканчивая работу, целуя, непременно говорила: «Ты мне очень помог, родной», а он смеялся: «Как муха, сидевшая на рогах пашущего быка». – «О, нет, – смеялась она, обнимая, – ты пахал вместе со мной, оттого и нюансы получались».

Вот и сейчас он зашёл в студию. «Что-то изменилось в «Балтийском пейзаже», что-то придавшее чуть больше спокойствия волнам? Когда успела? Ночью вставала?» – с нежностью думал он. В средневековом Сафроне в флорентийском берете тоже нечто неуловимо изменилось. Сафрон включил софиты и рассмеялся: «Горчинка в улыбке! Она её всё же поймала». Он просмотрел листы с карандашными набросками: Головчин – в тоге римского сенатора с лавровым венком на седой голове скалил лошадиные зубы, чуть заметные рожки торчали из венка, в лице чванливость и похоть. Троица обнявшихся весёлых и чумазых молодых парней в гимнастёрках весело смотрела в мир, на земле валялись автоматы и каски. Сафрон вгляделся: «Савва, Иннокентий, Афоня!».

Недавно он расспрашивал о них у Агнессы. Она рассказала, что лет шесть назад познакомилась с ними на вернисаже, они пригласили её в свою тусовку. Это был такой неформальный тёплый и тесный клуб продвинутого питерского андеграунда. Было весело, интересно и без пошлятины, она несколько раз ходила туда. Рассмеявшись, говорила, что Афоня, стоя на колене, галантно просил её руки. «Да он же и сейчас в тебя влюблён! Он так на тебя влюблённо смотрел на твоих именинах!» – воскликнул Сафрон. «И я его люблю сестринской любовью, – ответила Агнесса, – не будь мавром, родной, пожалуйста». Дальше её отношения с троицей друзей соединились и делом. Савва с Иннокентием, выпускники архитектурного института, и свободный художник, недоучившийся в Литературном Афоня, пригодились ей, став друзьями и надёжными компаньоны.

Когда у неё случались так называемые дизайнерские халтурки, они работали вчетвером. Они подбирали надёжную бригаду строителей, которые выполняли грубую строительную работу, электрику, сантехнику и прочие пожелания владельцев домов. Друзья были не только мастеровиты, они были людьми, знающими своё дело, профессионалами с крепкой теоретической базой, практическим опытом, пространственным мышлением и знаниями распределения красок и тонов, универсалами. Для напыщенных негоциантов Иннокентий мог отлить и гипсовых Венер, наяд с лицами их жён, чванливого бизнесмена в полный рост в царственной позе, карнизы отлить «как в Эрмитаже», панно цветное сотворить. В общем, троица была не заменимой командой, поскольку кроме своей работы они строго контролировали работу строителей и не давали им наделать «косяков». Денежки команда делила поровну на четверых, а если скупые хозяева начинали ловчить при расплате, в дело вступала Агнесса со своим очарованием, а однополчане, как три былинных богатыря, всегда были готовы отстоять свои кровные деньги.

В мастерской на полке он заметил большеформатный альбом, который раньше не видел, и открыл его. С удивлением он просматривал листы. Агнесса отдавала предпочтение пейзажной живописи, но здесь были эскизы обнажённой хрупкой женщины. Женщина с распущенными длинными и волнистыми волосами стояла у кустов папоротника, покрытого росой, чуть наклонясь к кусту, лицо вполоборота обращено к зрителю, сложенные рядом ладони с каплями воды поднесены к лицу. Альбом весь был в эскизах этой женщины у кустов в разных вариантах. На последнем листе эта же женщина стояла у кустов с девочкой, спинами к зрителю, их лица вполоборота были обращены к друг другу, они держались за руки. Что-то мучило Сафрона, что-то было спрятано в этих рисунках, притягивало. Он ещё раз просмотрел рисунки, но ничего не вывел из обзора.

За чаем на кухне он стал дочитывать «Чёрный обелиск» Ремарка, но прочитав две страницы, закрыл книгу, захандрил, вспомнив, как мама с отцом по очереди читали эту книгу, иногда похохатывая, как отец с друзьями обсуждали книгу и смеялись. Книга, должно быть, весёлая, решил он тогда, и сел в кресло с книгой, но отец сказал, что ему ещё рано читать такое. Он удивлённо спросил у него: «Это же весёлая книга? Вы же так хохочете!» – «Не очень-то весёлая, – ответил отец с улыбкой, – а, впрочем, читай. От этой книги худа не будет, перечитаешь, а лет в восемнадцать ещё раз прочтёшь по-другому, а в тридцать совсем по-новому». И он читал, погружаясь в какой-то фантастический мир и время людей, жизнь которых не укладывалась в то, что он знал и видел в свои двенадцать лет. Читал и ему не было смешно – становилось страшно.

Он закрыл книгу, думая: «За каждой прочитанной книгой какой-то кусок твоей жизни, изжитое время других мыслей, бед, радостей, людей», он прошёл на балкон. День сиял, небо было ясным, проспект жил шумной воскресной суетливой жизнью. «Целый день ничего не делать?» – зудело в голове, и он позвонил Захару. Тот шёпотом, перед кем-то извинившись, тихо проговорил: «Брат, не могу сейчас говорить, мы с сестрой у нотариуса, я перезвоню, здесь сплошной юридический абырвалг».

Сафрон уже решил собраться и сходить к Соборной мечети и в Петропавловскую крепость, но его остановил звонок Саши.

– Привет, нас тут с Герой дед конкретно припахал. Вот сжалился, объявил на полчаса перекур, – смеялся Саша, – я и решил вам позвонить. Как жизнь молодая?

– Один дома, скучаю, чем же он вас нагрузил?

– Обои клеим. Вчера мы с Геркой весь день старые снимали, мебель переносили, стены чистили, грунтовали, мусор выносили. Бабушка прибралась, мы сегодня всего две полосы за три часа наклеили, третью испортили. Нелёгкое это дело, доложу я вам, особенно когда дедуля командует и злится.

Сафрон мгновенно отбросил свои планы. Пообщаться с Сергеем Андреевичем, Ольгой Николаевной, мальчишками, поработать? То, что нужно сегодня, чтобы не закисать!

– Я к вам. Через полчасика буду. Я специалист высочайшего класса по поклейке обоев, раз пять с отцом клеил, опыт есть.

Через полчаса с пакетами из KFC он звонил в дверь Голубятниковых. Карацюпа был начеку, с удовольствием обнюхал пакет, повиливая хвостом. Сергей Андреевич пожал руку, но без прежней демонстрации силы, рукой вялой, безжизненной. Мальчишки с весёлыми мордашками улыбались, Ольга Николаевна обняла его, тихо спросила о здоровье Агнессы. Ему нашли треники и старую майку. Такие обои, в метр шириной, ему ещё не приходилось клеить, прочитав инструкцию, он расхохотался.

– Техника в руках дикаря груда металла, инструкции нужно читать, неучи. Один мой знакомый, как-то вместо закрепляющего препарата выпил слабительное, представляете, что с ним случилось? Вы что, обои клеем намазывали? Так и месяц можно их клеить и косяков наделать. Это какая-то новая технология, в инструкции рекомендуют клей наносить на стену, нарезать полотна не нужно, а рулон просто раскатывать по ходу наклейки

– Без отвеса клеили, на глазок? – посмотрел он на стену.

Саша толкнул Германа в бок, рассмеялся:

– Дедушка сказал, что у него глаз, как алмаз.

Сергей Андреевич засмущался.

– Ну, маленько накосячили, вижу.

Сафрон приказал принести шнур, какую-нибудь большую гайку, карандаш, канцелярский нож, рулетку, ножницы, молоток. Из гайки и шнура сделал отвес, отмерил на стене ширину нового полотна, показал Гере, как намазывать валиком клей на стену, сам залез на стремянку. Через полчаса было наклеено одно полотно. Ещё через час дошли до угла комнаты. У окна работа замедлилась, и довольный Сергей Андреевич объявил обед.

Сафрон выложил на стол свои дары, Ольга Николаевна принесла блины и компот. Сергей Андреевич был бледен и молчалив, это действовало на всех, обычной дружеской беседы не выходило, мальчики переглядывались.

– Серёжа, может, ты приляжешь, передохнёшь? Ребята теперь сами справятся, – глянула на мужа приметливая Ольга Николаевна.

Согласно кивая, он встал.

 – Пожалуй не повредит, лапонька. Орлы, через полчаса за работу, слушаться Сафрона.

– Дед плохо себя чувствует сегодня, – тихо сказал Саша, когда Сергей Андреевич ушёл.

– Так зачем его тревожить? Он, и правда, неважно выглядит, справимся сами, пусть отдыхает, – встал Сафрон, – доклеим стену у окна и перейдём на другую сторону. Давайте стол отодвинем.

В это время из спальни выскочил Карацюпа и рванул в прихожую. Из неё послышался грохот, матерная ругань, возглас: «Отвали, псина», затем появился пятивший задом Карацюпа с поднятым загривком, а за ним пошатывающийся Матвей с пылающими щеками.

– Блин, что это вы прихожую завалили? – вскинулся он, а увидев на стене обои, ухмыльнулся: – А-а-а, труд сделал из обезьяны человека… Привет всем правильным людям. Оба-на! И Сафрон вездесущий здесь, хе-хе, как же без него… Я вам не помешаю, работайте. Всего на пять минут забежал, чемодан соберу и выметусь, такси ждёт. Сафрона слушайте, он широкопрофильный специалист, всё может.

Сафрон вспыхнул, нельзя было не услышать в словах и тоне Матвея грубой издёвки. Саша, побледнев, растерянно заморгал, Гера затоптался с пунцовыми щеками, Карацюпа рванул в спальню, а Сафрон ничего не успел сказать – Матвей скрылся в своей комнате, хлопнув дверью. Когда он появился с чемоданом, из спальни вышла Ольга Николаевна и замерла.

– Матвей! Куда ты, сынок, милый, присядь, поешь…

– В рот не полезет, – скривился он, – всем пламенный привет, будьте здоровы.

Сафрон всё ещё стоял, окоченев. Для выяснения отношений с Матвеем момент был совершенно непригоден: нужно было пощадить Ольгу Николаевну и тут появился Сергей Андреевич, а с ним трусивший за ним с поджатым хвостом Карацюпа.

– Что за шум? – начал он и осёкся. – А-а-а, блудный сын вернулся.

Матвей осклабился, глумливо поклонившись.

– Блудный, приблудный, дражайший папочка, моё вам почтение.

Ольга Николаевна закрыла лицо руками, выдохнув жалобно:

– Сынок…

– Далече собрался? – сузил глаза Сергей Андреевич.

Жена схватила его за руку:

– Серёжа, Серёжа…

– Отсюда не видно, – ухмыльнулся Матвей.

Сергей Андреевич сделал к нему шаг, мягко освободившись из рук жены.

– Спокойно, спокойно, давай-ка пройдём к тебе в комнату, поговорим. Тебе не стоит никуда сейчас ходить в таком состоянии, – Сергей Андреевич сделал ещё один шаг к сыну.

Сафрон смотрел на Матвея, он видел наполняющиеся влагой глаза, видел, что тот еле сдерживается, чтобы не расплакаться, а пьян основательно.

– Не о чем говорить, – Матвей взялся за ручку чемодана, – всё переговорено.

И тут Сашу как приподняло! Подлетев к Матвею, он схватил его за руку, умоляюще проговорив:

– Погоди, Матвейка, погоди, не уходи, поговори с дедушкой, прошу тебя, ты даже представить себе не можешь, как ты нам сейчас нужен, как нам всем тяжело.

– Обои-то клеить? – скривился Матвей, выдернув руку. – Успел уже доложить любимому деду Павлик Морозов? Моя жизнь – моя жизнь, всё, всё, прощайте, не доставайте.

Сергей Андреевич недоуменно глянул на жену, Сашу, с красными пятнами на щеках.

– Александр Сергеич, он назвал тебя Павликом Морозовым? Что за тайны Мадридского двора, Саша, Ольга?

Саша опять схватил Матвея за руку.

– Если уйдёшь я сейчас же всё расскажу дедушке!

– Вот привязался, пусти, щенок! – опять вырвал руку Матвей.

Сергей Андреевич придержал зарычавшего пса за ошейник. Саша повернулся к деду.

– Дедушка, Матвей…

Матвей не дал ему окончить. С яростью в лице он замахнулся на Сашу и ударил бы, если бы не Сафрон, сделавший быстрый шаг и не перехвативший его руку. Побагровевший Матвей пытался вырвать её, но Сафрон держал крепко, глядя ему глаза.

– Ты-то ещё зачем здесь, дурачок бакинский, миллионер из трущоб? – хрипел Матвей, пытаясь вырвать руку, а Сафрон неожиданно убрал руку и сказал, глядя ему в глаза:

– Бей! Бей! Может легче станет.

– Матвей! Господи, Господи, сынок! – срывающимся голосом простонала Ольга Николаевна, Сергей Андреевич смотрел на сына оторопело.

Сафрон глядел в глаза Матвею, тот, трясясь, стоял с занесённой для удара рукой, но вдруг обмяк, и шепча побелевшими губами: «Идиот, идиот, идиот», как ребёнок шмыгнул носом, обмяк, схватив чемодан, пошёл к входной двери. Сафрон, безвольно опустив руки, подрагивая, остался стоять там, где случилась их стычка с Матвеем.

– Матвей! – выкрикнул Сергей Андреевич, бросаясь за ним, но перед его носом оглушительно хлопнула входная дверь, а из комнаты послышался истошный крик Саши: «Бабушка-а-а!». Сергей Андреевич заторможенно повернулся. Через миг он уже обнимал оседающую на пол жену, которую пытались поддержать Саша с Герой. Сафрон дёрнулся и подбежал помочь.

– Оленька, Оленька… – трясущимися губами шептал Сергей Андреевич со слезами на глазах.

Её уложили на кровать. Саша предупредительно открыл окно, Сергей Андреевич, поглаживая её по голове, всунул ей в рот таблетку валидола, она открыла глаза и улыбнулась. Саша плакал, обхватив голову руками, его крепко обнимал красный от напряжения Гера, Сафрон жадно и нежно смотрел на такое милое лицо Ольги Николаевны, а она тихо сказала:

– Сафрон, подойдите ко мне, пожалуйста.

Он заторможенно приблизился, она взяла его руки в свои:

– Прости его, пожалуйста, он всё осозна́ет, я уверена, и извинится.

Сергей Андреевич приобнял Сафрона с повлажневшими глазами.

– Добре, добре, бакинец, не уходи. Герман, и ты погоди.

Он вышел из спальни через полчаса, присев к столу, оглядел всех светлым взглядом.

– Оленька заснула, такие вещи, господа конспираторы, нельзя скрывать, их нужно на корню рубить. Чего вы молчанием добились? Ждали, когда он сам поймёт? Скрывать преступление, тоже преступление. Жаль, что он в армии не служил и желательно было б в погранвойсках, там бы его вразумили по-братски, м-да, на всю жизнь.

– Дедушка, но ты же заскандалил бы с ним, знаешь же, как он воспринимает твои нотации, и бабушка бы расстроилась, – сказал Саша, – мы тебя жалели.

– Дожалелись, – вздохнул Сергей Андреевич, – съел волк кобылу, оставил хвост да гриву. Ладно, утро вечера мудренее, разберёмся.

– Мы доклеим обои, дед, – сказал Саша, поворачиваясь к Сафрону, тот кивнул.

– Оставьте, какая уж тут поклейка, – устало махнул рукой Сергей Андреевич. – не стоит делать работу на нервах. Спасибо, Сафрон, что пацанов просветил, они сами теперь доклеят, да, пацаны?

– Акуна матата, нам ещё Даша завтра поможет, – рассмеялся Саша, а с ним и Гера.

– Матата, матата, маета человеческая, – рассмеялся и Сергей Андреевич и посмотрел на Сафрона.

– Прости нас за испорченный день, дружище. Агнессе горячий привет, она у тебя замечательная. Заходи к нам в любой час, с ней приходи, с Захаром.

 Сергей Андреевич с Сашей и Карацюпой проводили Сафрона до двери. Когда они вошли в кухню, Ольга Николаевна с Герой накрывали на стол. Стол чайный – чай, варенье, горячее печенье хворост. Сергей Андреевич, посмотрев на жену, как коты смотрят на разделку рыбы, погладил её по плечу.

– Ты прям хвостом сейчас завиляешь, – улыбаясь, она принесла из холодильника графинчик коньяка, – одну рюмочку, котяра.

Сергей Андреевич, поцеловал ей руки и, крякнув, выпил, мальчишки рассмеялись. Немного помолчав, похрустывая хворостом, Саша сказал:

– Такого Сафрона я себе не представлял. Ну… он как бы такая белая ворона, умница и тихоня, которого все уважают и любят и вдруг такая решительность.

– Дорога ложка к обеду, – задумчиво произнёс Сергей Андреевич. – Служил у нас в отряде паренёк, упокой, Господи, его геройскую душу, Синцов Алёша. Тихоня, «Евгения Онегина» наизусть знал, три языка, один у мамы. В наряде его пара нарвалась на вооружённых перебежчиков. Одного гада напарник, Тимур Оздоев, сразу завалил, второй из-за камня выскочил с автоматом, а Серёжа грудью Тимура прикрыл, м-да. Оля, я выпью за героя?

Жена погладила его по голове, а он, выпив и помолчав, сказал:

– У Сафрона сердце чистое, отсюда и ум у него сердечный.

А Сафрон шёл к дому пешком. Солнце припекало, улицы были заполнены гуляющим людом, по Неве оживлённо сновали катера. Шёл, словно на автопилоте, а в голове прокручивался один и тот же кадр: злобное перекошенное лицо Матвея, его занесённая и подрагивающая рука и расширенные безумные глаза. Они смотрели друг на друга. Матвей с яростью, он – смиренно. Нечто мучило сейчас Сафрона, чему он никак не мог дать определение. В голове опять и опять прокручивался этот кадр, и он остановился, пытаясь сосредоточиться. И озарило! Перед тем, как он опустил руку, выражение глаз Матвея несколько раз за секунды менялось. Они влажнели, злоба сменялась растерянностью, болью, раскаянием, а в последний миг – растерянностью и стыдом! Сафрон рассмеялся, проговорив: «А это его – «идиот, идиот, идиот», было уже холостыми выстрелами в воздух, сделанными механически – ему стало стыдно. Наконец-то!».

 

10.
 

Агнесса в сообщении писала, что будет дома часа через два. В квартиру он поднимался, прыгая по ступенькам, как школьник, сдавший экзамен, напевая: «Моя Агнесса, Агнесса моя, моя Агнесса, Агнесса моя скоро придёт!».

К её приходу он пожарил котлеты, нарезал салат из помидоров и огурцов, сервировал стол на двоих и украсил вазой с нарциссами. На звонок радостно кинулся к двери. Хохочущая Агнесса была не одна, с Савелием, но прижала его к себе, задержав в объятьях, глянула в глаза пронзительно и нежно, расцеловав, Савелий крепко пожал ему руку.

– Ребята, занесите сумки в кухню, я сейчас быстро соображу перекус, – бросила она, направляясь в кухню, и тут же из кухни раздался его вскрик: – Ба, да тут мой милый муж уже накуховарил!

Савелий, принюхавшись, стукнул Сафрона по плечу, весело воскликнув:

– Дай колбасы, отчаянный мой кормчий! Разбей о скалы мой усталый челн!

– Любовь моя, котлету мне, котлету! – шутливо вписалась и Агнесса.

Сафрон поставил на стол приборы, через минуту достал из микроволновки котлеты. Агнесса была оживлена, весело потирая руки, села за стол, возбуждённо тараторя:

– Как же я голодна, родной, и как приятно, когда тебя ждёт заботливый муж. Нужно было бы обмыть состоявшуюся сделку и аванс, но Савва за рулём. Сафрон, жаль, что ты не видел весь процесс, это конгениально! Барин наш, как Плюшкин, бился за каждую копейку, мои мушкетёры Афоня, Кеша, Савва и я, контратаковали крупными силами, убеждениями и доводами. Это поистине было Ватерлоо местного значения! А когда мы ему показали сайт с нашими работами, отзывами богатеев и чудное портфолио с образцами наших работ, он стал таять. Его как громом поразила статуя одного его коллеги, сидящего в крытой беседке с поднятой рюмкой, просто глаз не мог отвести, у него был вид туземца, увидевшего велосипед! А когда Савва сказал, что мы в качестве подарка, бесплатно вставим в панно русалку с лицом его молодой жены с окунёвыми губами, а она, сжав ему локоть, проныла: «Васенька!», он потёк. Фу-у, что-то меня понесло! Нужно было снять видео.

– Охмурили сообща, – продолжил Савелий, – под сладкий лепет мандолин, как говорил Остап Бендер. Прикинь, Сафрон, тип внёс в будущую копию себя важные коррективы, потребовал значок с флагом России на лацкане пиджака, прибрать живот, а на правую руку надеть элитные часы!

Сафрон рассмеялся.

– Да я же такого делового че́ла видел в поезде, когда ехал с Захаром в Питер.

– Да их таких… – махнул рукой Савелий. – Дальше смешнее. Я нежно подковырнул, мол, какой марки должны быть часы, заставив призадуматься, наверное, не одними владел, а я вежливо спросил: «А может быть, уважаемый, во время застолий в беседке, вы будете надевать на руку вашей гипсовой копии настоящие часы, так чуть дешевле выйдет?». Он задумался, бросил взгляд на боевую подругу и сказал: «Я подумаю над предложением».

Cафрон расхохотался, а Савва покачал головой.

– Непростой чёрт, калькуляторщик, крови он ещё у нас попьёт. Преданный России гражданин, один из пристроившихся к какому-нибудь бюджетику и посасывающий. Сколько же таких «преданных» чертей, развелось сейчас, насиживающих хлебные места! Чехов как-то сказал, не берусь за точность высказывания, мол, чтобы вырастить на Северном Полюсе финики и ананасы, нужно послать туда всяких чиновников. Лучше них никто не нагреет места. Спасибо, Сафрон, котлеты изумительны. Станиславовна, покажешь свои работы?

За чаем, когда они остались вдвоём, Агнесса поинтересовалась чем он занимался без неё. Сафрон коротко рассказал об эпопее с поклейкой обоев у Голубятниковых, закончившейся с приходом пьяного и неадекватного Матвея и его отвратительным поведении при матери и отце. О гадливом тоне к себе, стычке и идиоте в свой адрес он умолчал.

– Поднять руку на Сашку? Он с ума сошёл?! За что? При матери и отце? – поперхнулась чаем Агнесса. – В чём причина? Алкоголь, конечно, может подействовать на человека, но должна быть причина. И на Матвея это не похоже, всегда такого вежливого, предупредительного, я бы даже сказала – излишне предупредительного, он словно методичку выполняет при общении. Что этот славный пацанчик такого сделал, родной?

Видя её расстроенный вид, Сафрон уже был не рад, что рассказал историю. Пришлось говорить о страсти Матвея, о том, что Саша с Ольга Николаевной скрывали это от Сергея Матвеевича, щадя его, а Матвея вывел из себя Саша, заявив, что прямо сейчас расскажет дедушке, вышедшему на шум из спальни, о его тайной жизни.

– Боже мой, какой же ад в этой семье, только этого им не хватало! Что происходит с Матвеем, как он мог вляпаться в эту скользкую рекламную замануху? На пороге тридцатилетия, при хорошей стабильной работе, приличных заработках, есть где жить, дорогая машина, с родителями, дай Бог всем таких?

– Саша мне сказал, что машину он уже продал, – сказал Сафрон.

– Уже? Процесс пошёл, влетел уже, крышу срывает? При всех раскладах, дорогой, такое поведение в семье, с оговорками, могло бы быть извинительным, если бы он был недорослем с гормональным вскипанием, но так дико себя вести перед всей семьёй и при госте? Кошмар! Я же знаю его давно, было время, когда мне по делам приходилось встречаться с ним довольно часто, помню его весёлым, общительным, с живыми глазами, остроумного, всеми любимого. Никогда бы не подумала, что он может быть таким слабаком.

Она пристально глянула на напряжённо сидевшего Сафрона.

– Что-то ещё? Да? Сердцевед мой, ты легко сходишься с людьми, но сдаётся мне, что между Матвеем и тобой чёрная кошка пробежала. Припоминаю, что на моих именинах у тебя с ним или… или у него с тобой, общения не наблюдалось, он тебя как бы избегал, с гостями не сошёлся, держался рядом с Иваном Панкратовичем. Он словно принуждённо высиживал тягостную повинность, много пил и мне даже подумалось, что он сильно постарел. Что-то не сложилось между вами, сердцевед мой?

– Это удивительно, но не сложилось с первой встречи. С тех пор, как я с ним познакомился, лишь раз всего, когда он вёз меня к себе на ночёвку, на какое-то короткое время он оттаял и по-человечески разговорился. Но уже наутро замкнулся, заперся в своей скорлупе и от него такой поток чёрной энергии шёл. Я не мог предположить, сколько времени мне придётся быть в Питере, а за ужином я уже заметил его разлад с отцом и метания Ольги Николаевны, примирительницы, и мне не хотелось быть свидетелем семейной распри. Я попросил его найти мне квартиру, он не отказал, но знаешь, высказался довольно неприятным тоном с хорошо слышимым подтекстом. Выходило, что я как бы отнимаю его личное время и для него это напряг. Я ужасно остро почувствовал это отторжение и решил сам решить эту проблему, в конце концов, в миллионном городе море агентств. Слава Богу, мне тут же помогла Ольга Николаевна, он же, узнав об этом, принял новость совершенно равнодушно, типа, баба с воза, кобыле легче. Я, конечно, рефлексировал из-за его неестественно рыбьей холодности ко мне, нескрываемой антиэмпатии, а шаткий довод – чужая душа потёмки, успокоения не давал. Я ковырялся в себе в поисках ответа. Это мучило, осознание того, что я скоро уеду тоже не ободряло, было такое чувство, что я проявляю фото симпатичного человека на бумагу, но раз за разом на ней чёрное пятно, – Сафрон рассмеялся. – Но гора с горой не сходится. Оформление дарения сопровождал Матвей, а после него он неожиданно мне позвонил и попросил на недолго взаймы денег, мол, издержался. Я даже обрадовался: я ковырялся в себе, а он просто обычный человек с кучей житейских заморочек, как у каждого, и просит помощи.

– Много просил?

– Сто тысяч, я сразу ему выслал, но Питер – город встреч! Я с ним встречаюсь на твоём дне рождения. Он, смеясь, выходил с мужчинами из веранды и увидел меня с Захаром. Немая сцена! Знаешь, как сейчас говорят – потух. Он не подошёл, но за столом, будто нарочно, мы оказались рядом, и он мне на ухо шепнул, мол, можешь ещё подождать? Я его успокоил, сказал, что абсолютно не горит, мне стало так неловко.

– Не из-за пострадавшей ли гордыни он так расстроился? – задумчиво спросила Агнесса. – Гордый, успешный человек и должник? Ах, как это современно! В таких случаях обычно и тушат алкоголем пылающее самолюбие.

– Он с ребятами и с нами не поехал домой, ушёл на электричку. А после я улетел на похороны Даны, всё это забыл, но у этой истории было продолжение. Ни я, ни он не перезванивались, но когда я вернулся в Питер, увидев тебя, пошёл к Голубятниковым. И мы, можно сказать, почти лоб в лоб столкнулись с ним. Он выходил со двора, а я входил в ворота дома Голубятниковых. Я обрадовался, собрался было окликнуть его, а он приостановился, мы встретились глазами, но он быстро шмыгнул за угол. Я его не дёргал с возвратом, у моём кругу это не принято, отдаст, когда сможет отдать…

– Об этом сказано: ни холоден, ни горяч, неполезных за борт, фальшивая предупредительность к людям полезным, – задумчиво сказала Агнесса. – Последний раз я с ним виделась, когда приносила ему документы на гражданство. У него был такой обескураженный вид, когда он разглядывал наше свидетельство «Свидетельство о браке», словно это что-то фантастическое.

– Был ещё случай. После завершения рутинных дел по оформлению дарения в доме Клавдии Дмитриевны меня попросили спеть. Я пел, а Матвей был весь на взводе, я это видел, а с последним аккордом он нервно вскочил, торопливо извинившись занятостью, буквально выбежал из гостиной с искажённым лицом. Раздражённо, еле сдерживая себя, при этом зло глянул на меня и как-то особо на Надежду, а она с недовольным лицом и явной досадой быстро отвела глаза, чуть ли не фыркнув. Все были удивлены, это было так непохоже на Матвея. Думаю, что мизансцена была всеми замечена, Тамара Мурадовна напряжённо наблюдала за происходящим.

– Ах вот оно что! – воскликнула Агнесса. – Он ещё и ревнивец! Тамара мне рассказала, что у Надежды вроде начинались отношения с ним, но резко сошли на нет. Надя матери призналась, что он ей разонравился, потому что очень скучный и ординарный.

Сафрон вздохнул.

– Интуитивно это же предположил и я, раздумывая. Знаешь, в первый свой вечер в Питере я познакомился с Головчиным в присутствии Матвея. Головчин звал его по-домашнему Мотей, так же его звала и Клавдия Дмитриевна, поначалу я думал, что они родственники, но быстро выяснилось, что это не так. Но и отогнать от себя навязчивое ощущение, что Матвей с неким подобострастием выполняет указания Головчина, словно побаивается его, это так уныло и нехорошо смотрелось.

– Головчин, – усмехнулась Агнесса, – Тамарочка назвала его парвеню полковничьего разлива с замашками необъезженного жеребца и заносчивым мужланом, Клавдия Дмитриевна зовёт его Домкратычем. Наверное, Матвею тяжело работается под его начальством, Иван Панкратович улыбается только нужным лицам, а в своей в конторе царь и бог, все должны ходить по струнке, лебезит он только перед полезными клиентами. С Матвеем и в моём присутствии он говорил до неприличия грубо и высокомерно. Как бедная Тамарочка выдержала столько лет с ним?

– Захар с этим разобрался быстро, на твоих именинах назвал его абьюзером редкого вида, – сказал Сафрон. – Не забуду свою первую встречу с ним, оглядев меня, он так ядовито усмехнулся, посмотрев на мои кроссовки, которые были совсем не по сезону, что я невольно подумал, что он по ним составил мнение обо мне. Мы договорились что у нас не будет тайн?

– Ради Бога, родной, говори, говори.

– Это тебя расстроит… это о Головчине и нас с тобой.

– Не думаю, я о нём имею мнение, а Клавдия Дмитриевна на именинах Тамарочки подтвердила его.

– Тогда держись. Мне это рассказала Клавдия Дмитриевна. За общим ужином с дочерями, когда заговорили обо мне, он рассказал всем занятную историю о ловком бакинце, который не терял времени и успел втереться в богемную компанию, то бишь, в твою, а перед изменницей стоял на коленях и признавался в любви…

– Как? – побледнела Агнесса.

– Успокойся, номер не прошёл. Он, как водится у таких людей, проговорился, сказав, что Матвей свидетель. Клавдия Дмитриевна не была бы собой, чтобы оставить эту клевету без доказательств и тут же вызвала Матвея, заперлась с ним в своей комнате, а Матвей не смог устоять перед её напором. Кто может устоять перед её напором! Он рассказал ей правду. Ивану Панкратовичу досталось на орехи.

Агнесса нервно хрустнула пальцами.

– Пожалуй, пора прислушаться к совету мудрой Клавдии Дмитриевны, она мне советовала сменить юридическую защиту. И всё же, и всё же, родной, скажи, как всё было у Голубятниковых, ты что-то скрываешь. Была стычка с Матвеем у тебя?

– Была, – опустил голову Сафрон, а когда поднял, продолжил: – Когда Саша схватил Матвея за руки и сказал ему, что прямо сейчас всё расскажет деду, в смысле о том, что он просаживает деньги на ставках, Матвей замахнулся на него, а я схватил его за руку, не дав ударить мальчика. Всё быстро происходило, он вырывался, а я отпустил руки… он замахнулся на меня, но сдержался и ушёл из дома.

– Так припекло, – горько усмехнулась Агнесса, – вырвалась злоба и зависть. Не помню, кто сказал, что завистников снедают не только собственные неудачи, но и успехи других. Матвей, Матвей… что с людьми может сделать зависть и ревность. Что будет делать теперь Сергей Андреевич?

– Он не оставит сына, вытянет из трясины, думаю.

– Ох и трудное это дело из болота тащить бегемота, родной мой, – вздохнула она. – Я устала, перенервничала сегодня, передохну немного, полежи со мной, убаюкай...

Обнявшись, они вошли в спальню, легли. Сафрон положил голову ей на живот, она ласково ерошила его волосы.

– Он у тебя маленький, словно ты не беременна, – шептал Сафрон.

– Придёт время станет большим, родной, таким большим, что буду ходить, как важная утка, а он будет стучать ножками и требовать встречи с нами.

– Какой он, слышит нас?

– Слышит, он живой, такой, как на иллюстрациях в учебниках, но красивый. А после я буду кормить его грудью, а он, наевшись, будет спать и чмокать губками… – её голос слабел: – Я посплю… посплю…

Вздохнув, она повернулась на бок к Сафрону, положила расслабленную руку ему на плечо. Она заснула, а Сафрон тихо выскользнул из кровати, прошёл на кухню, прикрыв дверь, заварил чай и открыл начатую книгу.

Агнесса провалилась в зыбкий сон, с покачивающейся, мутновато-расплывающейся картинкой. Она была похожа на поиск видоискателем нужного ракурса и чёткого изображения в подрагивающей руке оператора. Но изображение медленно настроилось, перестало покачиваться и проявилось. На нём была знакомая трамвайная остановка напротив дома, в котором она живёт, на ней стоял Аркадий, к остановке подходил трамвай, он остановился и закрыл его. Через миг трамвай набрал скорость и унёсся. Пустынная остановка, уже без Аркадия, закачалась, изображение смазалось, пошло хаотичными разноцветными полосами, а Агнесса, вскрикнув, открыла глаза с колотящимся сердцем.

Она ярко вспомнила, что когда они с Савелием проезжали рядом с этой остановкой, случилось нечто, как тогда у салона. Словно кто-то толкнул её в этот миг, она повернула голову к окну, механически отмечая одиноко стоящего на остановке высокого мужчину. Его тут же закрыл притормаживающий трамвай, им пришлось остановиться из-за небольшого затора впереди, а она, вывернув шею, неотрывно смотрела на отъезжающий трамвай. Они тронулись, остановка была пуста.

«Неужели это был он, как тогда? – думала она сейчас, подрагивая, – почему я заметила его? Почему повернулась? Неужели мой мозг во сне распечатал этот кадр, чтобы объяснить мне, почему я заметила его? Но что Аркадию делать на этой остановке, напротив моего дома, в рабочий день?

У неё разболелась голова, накинув халатик, она тихо вышла. За узорчатым стеклом кухни она видела ссутулившуюся спину Сафрона, сидящего за книгой. Она не вошла в нему, босиком тихо прошла в студию, решив подправить некоторые детали в проекте дома заказчика, но уже через минуту нервно отбросила в сторону папку и вышла на балкон. Её снедала необъяснимая тревожность, бездумно и заторможенно смотрела она, как к остановке подошёл трамвай, выплюнул пассажиров, забрал встречающих его, и фыркнув, звякнув металлически и грохотнув дверями, тронулся, набирая скорость.

Привёл её в себя Сафрон, крепко её обнявший. Развернув её к себе, целуя в глаза, он с тревогой говорил:

– Нессочка, родная, что с тобой? Тебе плохо? Боже мой, ты замёрзла, босиком на бетоне! Пошли, пошли в кухню, выпьешь горячего чая.

С мокрыми глазами, она целовала его, шепча:

– Ты со мной и мне хорошо, мне хорошо, родной. Я просто смотрела на трамвай и думала о том, что наша жизнь похожа на жизнь трамвая, ходящего по маршруту с короткими остановками-отдохновениями, сном в депо и снова и снова выезжающего по маршруту.

 

11.
 

На следующий день после случая с сыном Сергей Андреевич встал рано. Обняв его, жена притянула к себе:

– Поспи ещё.

Он поцеловал её:

– Спи, спи, мне не спится.

Ненадолго она прикорнула, но вскоре поднялась. Чувствуя острую и неосознанную тревожность, вошла в гостиную и изумлённо остановилась: выбритый, в костюме и при галстуке, муж, улыбаясь, пил чай.

– Ты же терпеть не можешь галстуки. Не на свидание ли собрался, товарищ майор? – начала она, но тут же сбилась, прижав руки к груди. – Серёжа, Серёжа…

Он взял её за руку, усадил рядом.

– Другого выхода не вижу. Не могу я допустить, чтобы он спился и его засосало в трясину. Я присягу до сих пор слово в слово помню, обязался до последнего дыхания быть преданным своему народу. Куда уж, как не самый близкий мне народ, мой родной сын. Если не я, то кто, родная, когда государство от народа отказалось и своим его не считает, прийти к нему на помощь не желает? Откладывать больше нельзя – дооткладовались. Не волнуйся, лапонька, буянить и ругаться не буду, я обязан с ним поговорить, как отец с сыном, лапушка.

– Серёжа, Серёжа, – обняла она его, – будь поласковей с ним, он такой, такой, словно раненый…

– С поля боя вынесем, перевяжем, не волнуйся, – браво щёлкнул он каблуками и бросил, поглаживая Карацюпу: – На охрану государственной границы моей семьи, животинушка, приступить!

Когда-то очень давно у Сергея Андреевича произошла стычка с Головчиным, тогда ещё майором. Женившись, тот поселился в их доме в квартире тёщи Клавдии Дмитриевны. С ней и с её покойным мужем Мурадом Сергей Андреевич, да и вся семья Голубятниковых была в дружеских отношениях. Жили они в соседних парадных. В девяностые маленький дворик постепенно обрастал автомобилями. Сергей Андреевич парковал свою «Ниву» у парадной, но однажды не смог припарковаться – на его месте стояла Вольво Головчина.

На этом месте долгое время ставил свой москвичонок покойный отец Сергея Андреевича. Соседи не выражали претензий уважаемому старику фронтовику и место как бы по наследству закрепилось за Сергеем Андреевичем. У парадной Клавдии Дмитриевны в тот день места не было, видимо поэтому Головчин и пристроился на месте Сергея Андреевича.

Разбираться и беспокоить соседа Сергей Андреевич не стал, думая, что он выйдет и уедет. Свою машину он оставил за домом вдоль проезжей части дороги, а утром обнаружил, что у него увели зеркала – времечко было ещё то! Вольво всё ещё стояла у его парадной и только на третий день он встретил соседа и вежливо попросил не ставить свою машину на этом месте, но встретил хамскую отповедь. Головчин вальяжно заявил, что приватизация ещё не коснулась дворовых площадей и он будет парковаться там, где захочет. Головчин был в офицерской форме, и Сергей Андреевич собрался решить вопрос мирно, сказав, мол, у вас зелёные погоны и у меня зелёные, вы майор и я майор, давайте по-человечески решим проблему: вы будете ставить машину у своей парадной – я у своей. Головчин мрачно на него глянул, ничего не сказав.

Машину убрал, но, встречаясь с Сергеем Андреевичем, на приветствие не отвечал. Через какое-то время вся семья Джавад Заде переехала в нынешний таун-хаус, больше с Головчиным Голубятников не виделся. Матвей же получил место в конторе Головчина, благодаря протекции дочери Головчина Веры, с которой он учился в одной школе и дружил.

К офису он подъехал в одиннадцатом часу. Выйдя из-за стойки ресепшн, немолодая женщина спросила его, по какому он вопросу и записан ли на приём. Сергей Андреевич с серьёзным видом спросил:

– Это фирма «Додсон и Фогг»?

– Это юридическое бюро, – подняла брови женщина.

– Ах, юридическое даже? Какая прелесть! Возможно, у вас работает Голубятников Матвей Сергеевич

– Да.

– Тогда сообщите ему, что пришёл его отец, и у него неотложное дело.

Брови женщины взлетели ещё выше, она изучающе оглядела его.

– Сейчас я позову Матвея Сергеевича.

Она быстро вернулась.

– Присядьте и подождите, он у руководителя и пока не может выйти.

– Дело слишком срочное, чтобы ждать, – Сергей Андреевич вошёл в офис, бросив клеркам: «Привет додсонятам и фоггятам», взялся за ручку двери с табличкой «Головчин Иван Панкратович». Из-за неё слышался зычный голос: «Да что ж ты, Мотя, сегодня такой варёный-то? Растёкся киселём. Соберись». Женщина, бормоча: «Гражданин, позвольте, позвольте!», попыталась его задержать, но он, мягко её отстранив, вошёл в кабинет. Сын сидел на стуле к нему спиной с жалко опущенными плечами.

– Что такое? – строго начал Головчин, но, узнав бывшего соседа, изменил тон. – Вы по какому вопросу?

– По-Тургеневскому, по вопросу отцов и детей, – заявил Сергей Андреевич, глядя на Головчина изучающе. – Мне нужен мой сын Матвей.

Матвей заторможенно обернулся. Расширенными глазами уставился он на скалой стоящего отца. Целая гамма чувств отобразилась на его покрасневшем лице: от недоумения до возмущения, от возмущения к изумлению, от изумления к страху. Он растеряно повернулся к Головчину, а тот даже приподнялся в кресле.

– Но позвольте, позвольте, это, знаете, так не делается, Матвей Сергеевич на работе и у нас не менее важные планы.

– Что вы говорите – важные? А как они решаются? По вашему личному плану жизнь людей решается? Вам известен небесный план на людей? Резолюцию вам прислали? Людей приватизировали? Мне нужен мой сын сейчас, сейчас, это касается его жизни и важней любых ваших рабочих планов.

Матвей замедленно встал из-за стола, пробормотав:

– Извините, Иван Панкратович.

– Это знаете… – пробормотал Головчин и нервно захлопнул раскрытую папку. – Матвей, это тебе в минус будет…

Сергей Андреевич не дал ему окончить.

– Плюс на минус – ответ отрицательный. Пошли, сынок.

Женщина за стойкой провожала Матвея и Сергея Андреевича изумлённым взглядом. По лестнице Сергей Андреевич спускался пружинистым шагом, Матвей еле успевал за ним, лишь в машине спросил тихо:

– Что-нибудь с мамой?

– Или с Сашей и сестрой, да? Забыл, что у тебя сестра есть? А она вот-вот подарит нам с Олей внучку, Сашке сестрёнку, тебе племянницу. Про бабушку и деда молчу, ты их давно забыл, закопали и ладно?

Матвей уставился в боковое окно. Они почему-то ехали не в центр к дому, а на север, проехали Чёрную речку, и он спросил:

– Куда мы всё же едем?         

– Хочу познакомить тебя с ещё одним твоим братиком, сводным, к несчастью, не увидевшим тебя.

Матвей непонимающе посмотрел на отца, но тот молчал. Перед воротами Северного кладбища Сергей Андреевич купил гвоздик. Они медленно плелись по узкой дороге, пропуская встречные машины. По обе стороны дороги, частоколом стояли старые обветшавшие надгробия, многие перекосившиеся в окружении хилых, уже желтеющих деревьев. Въехали в новый участок кладбища, раскинувшийся на огромной площади, поплутав, остановились у могилы отца Германа, к его надгробию была прислонена фотография Игорька с траурной лентой.

– Выходи, – бросил Сергей Андреевич.

Матвей решил пошутить и криво усмехнулся:

– Ты меня убьёшь и тут же закопаешь?

– Я не Тарас Бульба и ты не Андрей, хотя и предатель.

Они стояли у могилы. Цветы и венки просели, но поверх них ярким пятном алела россыпь свежих роз. «Таня», – еле слышно проговорил Сергей Андреевич одними губами, положил гвоздики на могилу, поцеловал фото Игорька, став на колено, с минуту молча постоял с закрытыми глазами, уронив голову на грудь. Вскинувшись, посмотрел на сына затуманившимся взглядом.

– Помнишь дядю Глеба, жившего на канале?

Матвей кивнул, не отрывая взгляда от фотографии Игорька.

– Ты на похоронах дяди Глеба был, мы с тобой и Олей часто ходили к ним, при живом Глебе, тётя Таня тебя очень любила, дарила тебе игрушки, когда родился Гера, мы ходили ещё чаще всей семьёй.

У Сергея Андреевича дёрнулся кадык. Он помолчал, глядя на фото Игорька повлажневшими глазами и повернулся к Матвею.

– Это ангел Игорёк… твой нечаянный братик, а тётя Таня… его мать…

Матвей вытаращил глаза, он уже смутно начинал догадываться, что произойдёт нечто необычное, экстраординарное.

– Да, да, Матвей, – кивнул Сергей Андреевич, – мой сын и твой сводный брат Игорёк. Вот здесь и лежит рядом с Глебом мой сын, фамилию ему Татьяна дала свою, отчество покойного мужа. Мальчик родился болезненный и это не всё… по моей вине он умер… недавно.

Сергей Андреевич погладил памятник Глеба, приложился к нему головой, еле слышно прошептав: «Прости, прости, меня, Глеб». К машине он шёл, потирая пальцами глаза. Молча выехали на шоссе, Сергей Андреевич задумчиво смотрел на дорогу, Матвей спросил отца, глядя в боковое окно:

– И мама знает?

– Шила в мешке не утаишь, все знают и Оленька, и Саша, и Гера, – глядя на дорогу ответил тот, – и Сафрон с Агнессой, они были на моём последнем дне рождения, застали живого Игорька, были и на похоронах.

– А… тётя Таня… она… – запнулся Матвей.

– Живёт с тем, с чем я живу. Ей тяжелей, чем мне… мать, – с побелевшими скулами, не сразу ответил Сергей Андреевич.

В молчании доехали до Чёрной речки. Матвей смотрел в боковое окно, Сергей Андреевич, не глядя на сына, спросил:

– Что без машины, профукал?

Матвей опустил голову.

– Продал, часть денег за кредит отдал, часть…

Он не закончил, опять повернулся к боковому окну.

– Ясно, поработали кенты́, юристы-аферисты, – угрюмо проговорил Сергей Андреевич, помолчал и продолжил: – Долги?

– Немного, двести пятьдесят тысяч, – не поворачиваясь к отцу, еле слышно выдавил из себя Матвей.

– Не «зелёных», надеюсь?

– Наших.

– У нас с матерью есть триста тысяч похоронных.

– Не нужно… – протянул Матвей, чуть не плача.

– Нужно! Долгов не должно быть у мужика, ещё проценты навесят кенты́, как это в сериалах говорят… на счётчик поставят.

Они повернули на Большой проспект Петроградской стороны, остановились на светофоре, Сергей Андреевич тронул сына за плечо.

– Поедем домой, сынок, мать извелась совсем, ты нужен нам.

Матвей резко повернулся к отцу с искажённым словно от боли лицом.

– Подвези меня к офису. Всё потом, потом, потом… папа… я приду.

Сергей Андреевич, бросив на него быстрый и острый взгляд, развернулся. У офиса молча повернулся к сыну. Матвей уже взялся за ручку двери, но повернулся к отцу со слезами на глазах, тихо проговорив: «Спасибо, папа» и быстро вышел.

Сергей Андреевич провожал взглядом его сгорбившуюся фигуру. Развернувшись, он выехал на проспект, шепча: «Папа! Спасибо! Наконец-то настоящее спасибо, сердечное, людское, а не вечная фальшивая отмазка!».

На следующим светофоре он остановился. Из машины слева ему сигналили, из окна высунулась голова в зелёном берете.

– Правильный стикер, батя! Границы СССР священны и неприкосновенны!

Сергей Андреевич с довольным видом высунул в окно руку со сжатым кулаком.

– – –

У двери офиса Матвей остановился, вытер глаза платком, выпрямился, расправив плечи, открыл дверь. У стойки ресепшен хозяйка стеклянного замка в квадратный метр, заговорщицки приложив палец к губам, поманила его к себе, шепча:

– Матвей Сергеевич! Матвей Сергеевич! Тут такое было, когда вы с отцом ушли. Раздраконил всех, орал, громы и молнии метал, ногами топал.

Матвей усмехнулся:

– Великий и ужасный зубастый кентавр-абьюзер съехал с катушек, оказывается и его можно достать. И вам досталось?

– Что вы, что вы, ужас, ужас! – затрясла руками женщина. – Ужас! Орал, слюной изошёлся.

– Дайте, мне лист бумаги, Людмила Алексеевна, и ручку.

Женщина механически подала ему, шепча: «Ужас, ужас». Быстро черканув несколько строк, Матвей вошёл в офис. В гробовой тишине сотрудники участливо повернулись к нему. Он рассмеялся: «Салют, мученикам!», и без стука вошёл к Головчину.

Головчин приподнялся в кресле.

– Ты что это себе позволяешь? Заявление на стол!

– Слушаюсь и повинуюсь, герр полковник, – рассмеялся Матвей, бросая заявление на стол, – за эти годы я научился предугадывать любые ваши решения.

– Что-о-о-о? – опустился в кресло Головчин, растерянно забегав глазами.

– Прощайте, Иван Панкратович, – Матвей приостановился у двери и повернулся к нему. – Давно хотел вам сказать, что такие душнилы, как вы, и в Дахау выбили бы себе отдельные нары. Собачьтесь дальше.

Протяжное: «Матвей!», запоздало брошенное ему вдогонку, осталось за дверью кабинета. Помахав сотрудникам, поцеловав руку ошарашенно глядевшей на него сотрудницы за стойкой, он весело сказал:

– Жизнь продолжается, Людмила Алексеевна. Желаю вам здоровья и терпения в этом рукотворном аду.

 

12.
 

А Аркадий в самом деле стоял в тот день на трамвайной остановке у дома Агнессы на Васильевском острове и видела она именно его. Создавая человека, Господь своей животворящей силой поместил в его мозг компьютер, который ещё не изобретён и вряд ли будет когда-либо изобретён человеком. В карте памяти каждого человека хранится неисчислимое число гигабайт информации, но и тут Создатель предусмотрительно продумал детали, создав то, что в компьютерном мире называют облаком. Бо́льшая часть информации хранится в нём и это правильно. Мы пользуемся текущей повседневной информацией, включаем внутренний поисковик, когда нужно найти искомый ответ. Представьте себе, какой коллапс мог бы с нами произойти, если бы на нас обрушился одновременный шквал всех накопленных за годы жизни гигабайтов памяти мозга – он бы взорвался!

В некоторые материалы нашего облака мы можем не заглядывать годами, некоторые, неприятные для нас, мы бы с удовольствием заблокировали (о стереть – и речи не может идти), но иногда мозг не спрашивает у человека разрешения: он может выдать давнюю, порой неприятную и ужасную информацию в самый счастливый миг нашей продолжающейся жизни! И тогда происходит сбой! Взрыв, сердцебиение, дрожащие руки, бесцельная ходьба, тяжёлый день, обжигающий стыд, бессонная ночь! И теперь появившаяся и страстно отторгаемая вами информация станет вас периодически посещать. Да, она затушуется со временем – жизнь требует жить, но никуда не денется – облако хранит всё, что с нами было, пока мозг омывается живой кровью!

Может быть, в облаке Агнессы, где хранилась нестираемая информация с образом Аркадия, с которым так много было связано событий её жизни, в момент, когда она проезжала мимо остановки, возник флюидный импульс, заставивший её повернуть голову к трамвайной остановке. Дома же, когда она находилась между сном и явью, мозг послал ей очередной импульс, заставивший её взволноваться и почти расшифровать послание. О, это короткое время между сном и явью, жизнью и сном как временной смертью! Это то самое время предвидений, тревожные сигналы которых, проснувшись, мы болезненно пытаемся вспомнить, остро осознавая, что было в них нечто важное, особое, и это мучает, долго зудит в нас.

У этого дня Аркадия была предыстория. Долгий запой быстро истощал карманы и здравие. Здравие психическое – с физическом здоровьем пока было всё нормально, так ему казалось, а вот со здравым осознанием убыстряющегося собственного падения было плохо. Гордыня опережала здравый смысл, говоря: это временно, это не моё, это срыв – я сильный, я стану победителем. Но за пределами его квартиры шла обычная жизнь, в которую ему приходилось выходить, и как-то незаметно подоспело время неприятностей на работе.

Заведующий кафедрой, когда он пропустил два рабочих дня, дружески попросил его собраться и выйти на работу. Он извинился, пообещал выйти, но не вышел – напился, а на очередной звонок начальства нагрубил. Последовало резонное предупреждение об увольнении, но он проигнорировал его, отрезая себе путь к университету. Он продолжил пить, обозлился, браво утешая себя: «Локти кусать будете! Найдите такого дурака, как я за такую зарплату!».

Горячие обещания и клятвы алкоголиков, наркоманов, игроманов, эгоистов, себе, близким и всем богам о своём исправлении, обычно ни к чему доброму не приводят, а неудачи в этих попытках исправиться могут озлобить и совершенно изменить поведение. Чувствуя к себе презрение людей, мучаясь этим, он напустит на себя высокомерный вид человека, знающего нечто такое, чего не знают и не понимают другие. Но в таком состоянии, ради «прихода», они готовы на всё: артистично подобраться к кошелькам жалостливых граждан, клятвенно убеждая их в «завязке», упереть последнее у матери, жены или детей, пойти на преступление. До такой стадии низости Аркадий пока ещё не дошёл, убеждая себя в том, что не ступит на край обрыва, что запой – это временно. Однако просить было не у кого, и он запаниковал, а пересчитав последние деньги, дал себе очередной горячий зарок: это последние дни запоя – он завязывает и идёт просить прощения в университет.

Денег хватило ненадолго. На четвёртый день, с интересом рассматривая последнюю мятую пятисотку, он иронически рассмеялся: «От полного безденежья и нищеты меня сейчас отделяют какие-то несчастные пятьсот рублей, но я ещё не нищ духом». Оглядев себя в старинном, оставшемся от бабушки зеркале в раме из красного дерева, невесть как попавшем к ним, он потёр отросшую щетину и отправился в магазин.

Странная и назойливая мысль одолевала его по дороге в него. Он думал о зеркале, в которое смотрел перед уходом, о том – исчезают ли отображения в нём, или они, как в компьютере, оседают внутри, не проявляясь. Купив бутылку водки и сигареты, он вернулся домой и подошёл к зеркалу, думая: «В него смотрелась моя мама, отец, бабушка с дедом, я маленький, подрастающий и нынешний, гости этой квартиры, а ещё смотрелись его владельцы позапрошлого века, может быть не одни. Их всех уже нет, когда-нибудь исчезну и я, а оно будет хранить и моё отображение, но придут новые жильцы и выкинут этот хлам на свалку, вместе со всеми нами в нём».

Он стоял у зеркала с бутылкой, машинально открутил крышку, сделал большой глоток, пробормотав: «И этот кадр зеркало заберёт в себя», и неожиданно вспомнил, как в далёкие девяностые закадычный друг Костян привёл его в самодеятельный буддийский центр Алмазного Пути поклонников шведского гуру Оле Нидала. Его захватило новизна, молодёжная раскрепощённая тусовка, свобода отношений. Они выезжали на ретриты – молельные сходки на природе с ночёвками, довольно раскрепощёнными, с трясущимися по ночам палатками. Там его друг Костян, натасканный в буддизме и пьяный, просветил его мудростью. Мол, когда ты смотришь в грязное зеркало, ты видишь тысячу грязных отражений. Не нужно протирать зеркало, нужно умыться и ты увидишь тысячу чистых отображений, мол, мир – отображение нашего ума. «Какое умное иносказание, – усмехнулся воспоминанию Аркадий, – буддийские красивые штучки – слабительное для восторженного ума. Гораздо действенней было бы для начала этот мир умыть, чтобы он всех радовал».

Он нервно походил из угла в угол, вспомнил об одном знакомом, давно просившем его продать всего Брокгауза и полное собрание сочинений Фёдора Михайловича Достоевского. Он позвонил ему и продал по бросовой цене. Пройдясь по квартире, знакомый сказал ему, что у него здесь так много дорогого хлама, который бесполезно пылится, но этот хлам с удовольствием купят скупщики старины. Аркадий позвонил в скупку. Суетливые пройдохи упаковали и увезли весь «хлам»: хрустальные вазы с серебряными окантовками, сервизы, столовые приборы, иконы, кляссеры с марками, коллекцию монет и открыток начала двадцатого века, фарфоровые статуэтки, пистолет 19-го века в футляре орехового дерева с серебряной монограммой владельца, забрали почти все книги. Он получил довольно приличные деньги, соглашался на цены сразу, понимая, что всё это стоит гораздо дороже. Купив пять бутылок водки, на долгое время он вновь отдался мороку дивана отца.

Морок дивана отца срабатывал в очередной раз, когда он сваливался на него. Всё тот же чёрный человек с его голосом подходил к перекрёстку дорог, они встречались на черте, через которую не переступали. И чёрный человек заводил с ним беседу, находя лапидарные аргументы, побивающие все его доводы. Он был неумолим в своих рассуждениях об ошибке своего визави, называя его бесхарактерным, безвольным и малодушным. Жёстко обрывая его доводы, говорил о том, что он отдал часть жизни пуританскому (пустому!) смирению, что его благородство фальшиво и смехотворно, что он безропотно отдал обожаемую женщину человеку, который не испытал тех страданий, которые он сам перенёс. Аркадий ему невнятно возражал доводом отца о смиренной любви, о том, что насилие ему противно, что если женщина любит...

Собеседник обрывал его: «Достоевщина! Любит – не любит? Ты же с ней даже до сих пор не поговорил! Малодушно спрятался и пьёшь! С чего вдруг она выбрала другого? Где ты накосячил? Да везде! Мужик должен оставаться мужиком, в смысле хотеть и добиваться. Как можно вестись на женские уловки? У тебя была куча баб и ты до сих пор не смог вывести для себя их сущность? Согласись, они все одинаковы, любят мужскую силу, подчиняются ей, а слабостью пользуются для своих дурацких, нелепых целей, пытаясь по-лисьи подчинить себе мужчину. Красивую фразу «не отрекаются любя», помнишь? Это про тебя или про неё, думал когда-нибудь? Ты же сам, любя, отрёкся, какое благородство, уступил другому своё законное место! А она? Говоришь, любила? Отреклась! И не через десять лет слёз и страданий, а всего через совсем короткий срок! Не засохла в тоске, как Пенелопа, чёрт возьми, а поступила, как прекрасная Елена, удравшая от тебя, Менелая, с этим восточным безродным худосочным Парисом. Ты получил войну, но не воюешь – жуёшь интеллигентские сопли да водку лакаешь».

Аркадий пытался возражать, мол, что за жизнь у них была бы, если бы он действовал силой? «Нежной силой, нежной, но силой, – усмехался демон, – будить нужно было, клин клином вышибают. А тот, первый, адвокатишка-то, как её взял? Нежной силой! Бабу в девчонке разглядел, разбудил женщину».

«Да, – упорствовал Аркадий, – но к чему это привело, когда тот, первый, решил применить к ней силу и могущество мужчины? Она его возненавидела лютой ненавистью, долгие годы хранила её в себе, ты видел её в ярости. То же может и со мной произойти, если я… если я возьму силой». – «Может не может, что ты всё бубнишь, как дед, в сослагательном наклонении? Интеллигентская робость, – презрительно настаивал демон. – Ещё не поздно. Найди её, поговори, не могла она тебя забыть, не могла. Бабы такое долго переваривают, упади на колени, плачь, с тебя не убудет! Там видно будет, чем закончится, авось к тебе вернётся». «И как же я буду с ней жить… после него? После него-то, цуцика этого, – кричал Аркадий, – после этого, этого-то идиота? Спать с ней и помнить о том, что он спал с ней, как с женой? После него это счастьем моим станет? Они же не в дочки-матери играли? Как это вынести?!» – «Ах, вон оно как! Гордыня заедает, брезгливые мы? Ты уж определись, в конце концов, или крестик надень или трусы сними. Я бы на твоём месте отомстил, не простил такого. Накажешь её и его сломаешь, проклянёшь и начнёшь жизнь с нового листа!». «Хтонь, хтонь подземная, – кричал Аркадий, – сгинь, исчезни, исчезни! Не мучай меня!».

И Аркадий решился. Нет, он не согласился с голосом себя второго, сердце его было ещё живо, он хотел её видеть, но одну, без Сафрона, он перестал о нём думать, вычеркнул из облака. Увидеть её в последний раз, побыть рядом какое-то время, смотреть в малахит её глаз, просить прощения и получить его. И если бы он мог отринуть мысли себя второго, того, что призывал его быть неумолимым мстителем и наконец вспомнить Сафрона на её памятных именинах, его трепетный и чистый вид, когда он говорил свой горячечный и несвязный монолог в её защиту (а он ярко увидел тогда любовь этого мальчика-мужчины), восхитился его поступком и любил его; вспомнил, как после сидел с ним за одним столом и чувствовал к нему благодарность, любовь, а не вражду к сопернику, он бы сразу согласился встретиться с ней и с ним за одним столом, не чувствуя к нему злобы и радуясь счастью Агнессы. Но это не пришло.

И однажды утром, устав от прений с внутренним голосом, он вышел из дома. Ноги понесли его к салону. Никакого плана у него не было, он хотел её увидеть, с Сафроном, без него ли (сейчас он был для него пустым местом, тенью!), он хотел увидеть её, увидеть, обрадоваться, примириться с настоящим! Он не стал ей звонить, потому что не знал, что говорить, не вошёл в салон, а заглянул в окно; Агнессы не было, не было рядом и её машины. Простояв пару часов, он поехал к её дому. Её машины на обычном месте не было, долго бродил у дома. И наконец подошёл к входной двери и нажал кнопку домофона. Ему ответил Сафрон одним словом: «Слушаю…», а он, не сказав ни слова, побежал к трамвайной остановке, к той самой, где его и увидела Агнесса, проезжая рядом в машине Савелия.

Все его прекраснодушные чаяния разрушились, как песочный замок. Голос Сафрона – это короткое «Слушаю», сработал в голове детонатором взрыва, вызвав ярость и потерю самообладания. Не обращая внимания на нервные сигналы автомобилей, ничего не видя, с уханьем канонады в голове, шепча одеревеневшими губами: «Исусик, пташка невинная, увёл кобылу из хлева, ненавижу, ненавижу, тварь, тварь! Домой, домой, домой, к дивану отца, хочу с ним говорить, никого у меня больше нет, кроме него», он остановил такси.

 

13.
 

Летело время, летело, как оно летит всегда, меняя века, эпохи, времена года, бесстрастно творя жизнь и смерть, летело, неся одним любовь, здоровье и долгую жизнь, другим – болезни и невзгоды, приносило мир и войны, крах надеждам и милость падшим. Пришёл и декабрь, как он всегда приходил, медленный и долгий, обычный петербургский декабрь с характером капризной дамочки, с перепадами температур, простудными болячками, ранними сумерками и ленивыми поздними рассветами.

Для Агнессы этот декабрь тянулся тягуче долго. Она мысленно подгоняла время, а маленькому Игорьку, по всему, становилось тесно, он «пинался», напоминая о своём скором явлении в огромный мир людей. «Приданное» Игорьку уже было собрано, Сафрон быстро освоил японский кроссовер Агнессы, до восьмого месяца возил жену на работу и домой. Когда ей стало трудно ходить, она передала управление магазином Тане, нашла ей помощницу.

Сафрон взял на себя все хозяйственные заботы – готовил, убирал квартиру, ездил за провизией, возил жену в поликлинику, пока были погожие дни, вечерами они подолгу гуляли. По подсчётам Игорёк должен был родиться в начале января, Сафрон родился 30 декабря, это был знак Стрельца. В своих мечтаниях он нафантазировал, что малыш непременно родится в день его рождения. Смеясь, несколько раз он говорил об этом, мол, прочитал в инете, что Стрельцы смотрят друг на друга, как в зеркало, а пара Стрельцов – это море спонтанности, оптимизма, открытости и любвеобильности. Агнесса хохотала: «Не гони лошадей – всё будет в январе, так что Игорёк будет Козерогом, и даже возможно Стрельцом-Козерогом или Козерогом-Водолеем, в зависимости от даты рождения.

На Новый год они были приглашены Клавдией Дмитриевной. Узнав о дате дня рождения Сафрона, она слёзно потребовала объединить день рождения и встречу Нового года у них. Они согласились, решив с друзьями отпраздновать позже.

– – –

До его дня рождения оставалось две недели. Их не забывали, приходили друзья и знакомые, часто Тамара Мурадовна, с ней Агнесса надолго уединялась для обсуждения женских дел. Многоопытная мать трёх дочерей, смеясь, говорила Сафрону, что проводит с подругой мастер-класс материнства. Приходили Таня, Твердохлебов, Ева, Майя, Саша с Германом и Дашей, но чаще всех Захар с Любой. Гриша с Софией и ребёнком писали, что собирают деньги на поездку в Питер, засыпа́ли почту видео малыша.

У Захара с Любой дело шло к свадьбе. Клавдия Дмитриевна с дочерью благословили их, свадьбу планировали сыграть после Рождества. Захар практически стал членом семейства, много времени проводил в доме будущей тёщи, мужские руки семье пригодились. Клавдия Дмитриевна даже привязалась к нему, беседовала, захотела увидеть его мать, и он приехал с ней. Старушки часа три беседовали в комнате Клавдии Дмитриевны, а к обеду вышли подругами. С сестрой у него неожиданно наладились отношения. Рыдая, она призналась ему, что её «милый друг» давно прокручивает гнилые делишки. Просмотрев его переписки, нашла молодую любовницу, на которую он тратил её деньги, бесцеремонно залезая в семейную кассу и забирая круглые суммы. Был скандал, он оскорблял её, поднял на неё руку. Захар этого спустить не мог, долго с ним не говорил, за шиворот выставил из квартиры, швырнув вслед чемодан.

У Голубятников наступил долгожданный мир. Матвей устроился работать в банк, очень быстро получил повышение, с Сашей они хозяйничали, ездили подготавливать дачу к зиме, Ольга Николаевна сияла, Сергей Андреевич после больницы чувствовал себя хорошо, со стоянки уволился, вечерами с женой и Карацюпой они прогуливались по Конногвардейскому бульвару, посетили Эрмитаж, позволили себе не дешёвый поход в Мариинку, летом ездили всей семьёй на взморье. Дочь готовилась к родам, почти безвылазно жила у них. Гера с Дашей навещали семейство, став членами семьи. Татьяна болела, месяц пролежала в кардиологии, Ольга Николаевна с мужем проведывали её в больнице. Пока мать была в больнице Гера столовался у них, он признался Саше, что они с Дашей хотят поженится.

Не у всех, однако, жизнь вступила в светлый просвет. Головчин перенёс тяжёлую полостную операцию, попал в реанимацию. Его вытащили с того света, когда врач показал ему камень из желчного пузыря, назвав его «чёрным бриллиантом», Головчин грустно резюмировал: «Время разбрасывать камни и время собирать. Жаль, что нельзя оперативно вырезать душевный камень, который к старости страшней самых крупных «чёрных бриллиантов»».

Неожиданной радостью для него стал приход Любаши к нему в больницу. Она звонила ему, чтобы сообщить о будущей свадьбе, а узнав, что он в больнице, помчалась к нему с фруктами, соками. Он долго её не отпускал, расспрашивал обо всех, о женихе особо взыскательно, и удивил дочь, сказав, что коротко знаком с Захаром, и не поясняя, продолжил, усмехнувшись: «А, это же друг Сафрона. Чем занимается, не знаю, но в том, что молодой человек может решительно постоять за себя, мне как-то довелось убедиться. Решительность – самая нужная черта характера мужчины в наше дикое время».

Уходя, она поцеловала отца, Захар же на её вопрос о знакомстве с отцом сказал коротко: «Было дело, не хочу об этом сейчас говорить». Люба не стала его пытать, прекрасно зная, что он непременно сам всё расскажет позже. Рассказала о визите в больницу и матери. Та, побледнев, выслушала и прижала дочь к себе. Тихо проговорив: «Какая же ты у меня, стрекоза, хорошая», со слезами на глазах быстро скрылась в комнате матери.

Головчин после больницы вплотную занялся сделкой с Перченко. Он не был бы самим собой, если бы в чём-то ему уступил, а тот, поскрипывая зубами, в итоге согласился со всеми его условиями. По окончания процесса Илоны, Михаил с Перченко юридически закрепили сделку. Илону наказали условным сроком на полтора года. Неделю она провела у своей тётки, а вернувшись к Михаилу, не сказав не слова, занялась генеральной уборкой квартиры, заставила его вызвать грузчиков, которые вывезли весь хлам и мебель. Мастера переоборудовали ванную комнату в душевую кабину, обновили кафель, сделали натяжные потолки, поменяли обои, привели в порядок паркетные полы. На время долгого ремонта Михаил с Илоной съехали в его загородной дом. В октябре Илона сказала ему, что беременна и собирается сделать аборт. Михаил, рыдая, стоял перед ней на коленях, она уступила.

– – –

Аркадий остановился. Пришёл в себя, с покаянной головой вернулся в институт и его взяли на кафедру. Прошло всё очень болезненно, выходил он из большого запоя тяжело, был на грани срыва. Неожиданная помощь пришла откуда он совсем не ожидал. К нему пришли дочь с мужем его бывшей жены Вадимом Георгиевичем. Слёзы ли дочери, её ли объятья, поцелуи, настойчивые и убедительные ли просьбы Вадима Георгиевича с его горячим желанием помочь, совесть ли проснулась, но Аркадий остановился. Его «промыли», «почистили». Вадим Георгиевич принял горячее участие в этом, привёл его к своему родственнику, известному психотерапевту, тот взялся вести Аркадия.

Через какое-то время в приватной беседе с Вадимом Георгиевичем на его вопрос, стоит ли ждать срыва, врач ответил, пожав плечами: «Условно говоря, физически он здоров, в смысле здоровья жизненных органов, печень не моя специальность, но дело плохо: он, по всему, не хочет жить. Глаза пусты, безучастны, мертвы, сидит в позе безвольного, безмерно уставшего человека, говорит тускло, отвечает, как робот. Возможно, ему помогла бы полная смена обстановки, окружения, а ещё лучше любовь женщины, но кажется, он ничего не хочет. М-да, а время… время, увы, не всегда лечит. Боюсь, что и стационарное лечение не поможет, поскольку он не алкоголик в обычном понимании этого слова. Он потерял связь с действительностью, в определённом смысле это некий вид шизофрении, с раздвоением личности, а добиться от него откровенности я не могу. Её он запер на ключ, а ключ выбросил», – Вадим Георгиевич огорчённо качал головой.

Аркадий втягивался в работу, общение со студентами и коллегами действовало благотворно, но рабочий день заканчивался и нужно было возвращаться в квартиру, в которой был проклятый диван. Ложиться на него он боялся, спал, если это можно было назвать сном, в своей спаленке. Сны приходили страшные, живые, вскакивал, забыв, что он в завязке, бежал к пустому холодильнику, но останавливался у него, приходя в себя.

Сидя в кресле, бездумно смотрел телевизор, выходил на балкон смотреть на Фонтанку, набережную, обходя диван стороной, стараясь на него не смотреть, забываясь в кровати на час-другой до сборов на работу. Вид у него был измотанный, институтские коллеги общались с ним, но он остро чувствовал к себе их жалость и настороженность, впадая в тоску и раздражаясь. На вечеринку коллеги, получившего кандидатскую степень, он не пошёл из-за страха срыва.

Периодически его охватывало жгучее желание увидеть Агнессу, но его останавливал спесивый голос обиженного внутреннего Аркадия: «Что ты ей скажешь? Как кот Леопольд: давайте жить мирно? А нужен ли им мир, особенно Сафрону-победителю, нужен ли тебе такой мир? Видеть их и улыбаться? Ты проиграл, ешь сухарь, но марку держи. Вычеркни их, ведь твоим кредо всегда было точно так поступать с людьми, которых ты не хочешь видеть».

Бывает, у отчаявшихся, но сильных людей случаются моменты в жизни, когда они могут себе сказать: «Забудь! Жизнь продолжается», и прогнув себя сегодняшнего, возвращаются в жизнь. Пустые люди не переламывают себя, не пытаются измениться, спокойно продолжают плыть, как прежде, по течению, проглатывая свою и чужие жизни, как бездумная щука рыбёшек. Болезненно рефлексирующий Аркадий ничего не мог забыть, не мог сказать себе – это жизнь, каких только в ней не бывает осечек. Прицел у него сбился! Руки дрожали: цель в окуляре подрагивала между здравым смыслом и восприятием, а выстрел мог стать страшной отдачей стрелку и людям, попавшим в такой прицел. Всё шло к этому.

За четыре дня до Нового года – это был его последний рабочий день в этом году, после заседания педагогического коллектива декан факультета предложил подвезти его домой. С Игорем Аркадий был знаком и дружен со студенческой скамьи, не одну студенческую пирушку отгуляли они вместе. В предложении Игоря был умысел: он хотел откровенно поговорить с другом и коллегой, которого ценил. Он видел его состояние, переживал, не хотел его терять. Ему доносили, что Аркадий проводит занятия тускло, с видом человека, который отбывает наказание, приходит на занятия в неопрятном виде, в жёванном костюме и в нечищеной обуви, что об этом уже судачат даже студенты. Но разговора не получилось, через пару минут езды Аркадий устало сказал: «Дружище, пожалуйста, не нужно ничего говорить, я знаю, что я не в форме, что это все видят, что ты от сердца хочешь мне помочь, но собрать себя пока не могу. Хочу и надеюсь собрать себя в новом году, а коли не выйдет… быть тому. Останови, пожалуйста, Игорёха. Я пройтись хочу и спасибо, зачёт тебе, дружище, за дружбу, и поцелуй свою красавицу Алису с приветом от меня. Невероятное чутьё у женщин на своего мужчину! Правильно разобралась, выбрав не меня, а тебя».

У алкогольного супермаркета он на миг остановился, разглядывая витрину, а ноги сами повлекли его в магазин. С видом весёлого бесшабашного покупателя он подмигнул молоденькой продавщице, со стыдом осознавая, что ведёт себя, как орангутанг, заигрывающей с самочкой, и попросил две бутылки и пакет. Бросив девушке: «Чао!», сразу за дверью сделал внушительный глоток и остановил такси. Допив бутылку во дворе своего дома, колотясь о лестничные перила, дошёл до квартиры. На диван вскарабкался пьяным, совершенно обессиленным и сразу же встретился с отцом на знакомой развилке дорог.

Опёршись на клюку, горестно глядя на сына, отец просил его: «Соберись, сынок, ты же можешь это сделать, я это знаю. Я был тебе плохим отцом, но любил тебя, радовался твоей крепости и стойкости в любых жизненных обстоятельствах. Это у тебя от моего отца, его гены, которые разбавились во мне ветреностью его жены, моей матери. На тебе замыкается наш род, сынок, у тебя нет сына, но есть дочь, будут внуки с нашей кровью, у них будет дед, ты и сам ещё можешь жениться и продолжить наш род. Смирись и соберись, река жизни омоет и вылечит твои раны, помнишь, я напоминал тебе формулу старца Зосимы о любви смиренной? Прими её – это лучший выход для всех. А она… она… женщина. Кто поймёт движения их сердец? Где та общая формула с математическим выводом их поступков? Единственный непреложный вывод физиологический – инстинкт материнства, но начинается-то всё совсем с другого – с невидимого токообмена между мужчиной и женщиной, впрочем, и в этом случае не без физиологии и химии. Арканя, ревность, она же обида, – страшное существительное, потому что мужчина в поисках ответа всегда ищет его не в себе, не в анализе своих поступков, не в обстоятельствах, а в сопернике или в соперниках, всегда ставя себя выше них, выпячивая свои достоинства. Но когда он анализирует качества соперников, то волей-неволей обращает внимание и на их достоинства, а тут жди беды – совсем близки ненависть и преступление. Любовь и ревность, как свет и тень. Ревность – тень! Тень желает быть собственницей любви, её сестра – злоба, а злоба может захотеть наказания, возмездия. Я о себе, бродяге, скажу. Менял женщин, как перчатки, твёрдо зная, что жена не изменяет, а гипотетических любовников ненавидел, а если бы такие случились в натуре, мог натворить бед. Я не хочу увидеться с тобой здесь сейчас, не дай Бог, не дай Бог! Собери волю в кулак, ты можешь, я знаю это. Сынок, сынок, неужели тебе не хочется познать радость прощения?! Что может быть целебнее и прекраснее этого? Подумай… победишь зло в себе – победишь частицу общечеловеческого зла. И ещё… отринь, отринь злобу, она может довести до крови, а после крови, Господи, Господи, сынок, после крови уже ничего не будет важно. Ничего! Ты стоишь на последней черте и должен принять единственно правильное решение – какое, ты прекрасно знаешь».

Отец исчезал, растворялся в воздухе, а за своей спиной он услышал ненавистный голос: «Хорош папашка, плохого сыну не пожелает, моралист с букетиком грехов…». Не дослушав его, Аркадий обернулся и яростно выкрикнул: «Убирайся, сгинь, дрянь подземная! Отец прав, нужно жить!». Закричал он это уже наяву, очнувшись. Трясясь, сел на кровати, обхватив голову и шепча: «Я пойду к ним, обниму Сафрона, поцелую ей руку, поздравлю с наступающим Новым годом, с новой жизнью. Завтра же! И всё будет хорошо, всё будет замечательно!».

– – –

За три дня до Нового года вечером Агнессе позвонила Таня и расстроенно рассказала, что случилась внезапная проверка. Явились строгие люди, долго копались в документах, пришлось на время закрыть салон. Обнаружили какие-то заморочки в документах в части оплаты налогов, а завтра продолжат проверку. Агнесса встревожилась, решила ехать и разобраться в ситуации на месте. На уговоры Сафрона повременить, поскольку завтра 30 декабря, после будут две недели новогодних сатурналий, разобраться можно будет и позже, Агнесса заявила: «Это моё детище и наша кормилица. Нужно сыграть на опережение, разобраться в сути претензий, быть готовой к разбору полётов, обзвонить нужных людей. Я вызываю такси». – «Какое такси! – вскричал он, – я отвезу тебя и заберу». День был сухой, снег с главных дорог убрали. Сафрон повёз её, помог выйти из машины, к салону вёл, бережно поддерживая.

Уже у двери салона, вздрогнув, Агнесса остановилась и резко, с испуганным лицом, обернулась, вглядываясь в другую сторону улицы, словно кто-то её окликнул. «Что с тобой, что, родная? – испугано обнял её Сафрон. – Тебе плохо?» – «Нет, нет, всё хорошо», – заторможенно повернулась она к нему, отрешённо качнув головой, но уже входя в салон, ещё раз быстро обернулась. Поговорив с Таней, она сказала Сафрону, что предстоит долгое разбирательство, нужно сделать множество звонков, чтобы он оставался на связи, не волновался, ехал домой и ждал её звонка.

В дороге ему позвонил Захар, сообщил, что собирается заехать к нему с Любой. Тамара Мурадовна напекла пахлавы и всяких вкусностей и попросила отвезти ему с Агнессой. Сафрон попросил его позванивать, дабы они не разминулись, поскольку ему придётся отъезжать за Агнессой, а точное время пока ему неизвестно.

Но оклик Аркадия, стоящего на другой стороне улицы у входа в тёмную арку дома, его беззвучное, одеревеневшими губами: «Агнесса», был. Это он заставил её обернуться. Когда она исчезла за дверью салона, он ошеломлённо замер, не в силах переварить увиденное. Это была не его Агнесса – другая женщина, с выпирающим из пальто животом, осторожно перебирающая ногами, поддерживаемая Сафроном, который рядом с ней казался подростком.

Вывел его из транса дворник, вывозивший мусорный бак, грубо бросивший: «Чё-то рановато ты начал, мослами шевели, приятель, выход загородил». Аркадий сдвинулся, но не ушёл. Дождался, когда выйдет Сафрон, заспешивший к машине, оставленной недалеко от салона. Он провожал взглядом автомобиль с ним, пока тот не исчез за поворотом. Машинально глянул на часы – начало одиннадцатого.

Водоворот мыслей бурлил в голове. Всё, что он предполагал сделать этим утром, стоя на балконе после тяжёлой ночи на диване, виделось ему сейчас бессмысленным, его так душила злоба, что стало трудно дышать. «Как там Остап Бендер говорил: «Увели кобылу, прямо из стойла увели? И кто увёл! Паршивый худосочный ботаник из шашлычного душного Востока, пропахшего луком и бараниной, не видевший Мира, скромненький переросток с невинными глазками. А она?! Она – та, с которой я мог говорить на любые темы, – художница, поездившая по странам, всеми обожаемая, променяла меня ничтожного на это чудо с именем кучера из старого Петербурга! – ворочались в его горячечной голове жернова, перемалывающие зерно разумности в муку́ злобы. «Мне нужно выпить», – заскрежетали и остановились жернова, он заглянул в бумажник. В нём сиротливо приютилась с десяток мятых купюр. «Португальская фамилия Негусто», – хмыкнул он.

Магазин был двух шагах от него. Всунув чекушку коньяка в карман, он вернулся на прежнее место, отсюда хорошо были видны освещённые окна салона. Желание увидеть Агнессу стало нестерпимым, и он уже сделал шаг, но в салон вошли какие-то люди с портфелями, а Таня повесила на входной двери табличку: «Закрыто».

Прошептав: «Не судьба», за один присест заглотив чекушку коньяка, он достал из кармана телефон. Ничего от себя живого первого в нём не осталось, им овладел Аркадий второй. Это был момент его вторжения в сердце Аркадия, ставшее сейчас куском пластилина в руках второго. Задумчиво повертев телефон в руке, он открыл пёстрый ряд контактов, начинавшийся с имени Агнесса. Мотнув раздражённо головой, он продолжил просмотр, остановившись на телефоне Сафрона. Неожиданно совершенно успокоившись, он остановил такси, бросив коротко: «На Ваську».

– – –

Сафрон готовил ужин, глянув на подрагивающий на столе телефон, вытер руки и принял вызов.

– Привет, Сафрон здравомыслящий! – бодро произнёс Аркадий.

Напрягшись, Сафрон быстро ответил:

– Аркадий?! Здравствуйте.

– Что ж так официально-то, мы вроде давно, хе-хе, давно сблизились. Как жизнь, молодая? – не смог не добавить яда Аркадий.

Вопрос был жестокий, тон недобрый, Сафрон замешкался, не найдя слов для ответа, а Аркадий коротко рассмеялся:

– Счастливые часов не наблюдают, понимаю, понимаю. Как Агнесса?

Сафрон совсем растерялся, тихо произнеся:

– Всё хорошо…

Аркадий не дал ему окончить:

– Ну, и замечательно, ещё бы. Собственно… я по делу, мелкому и ничтожному тревожу тебя. Я тут недалеко от тебя, на Ваське, зашёл в магаз кое-что собираясь прикупить, а карточку дома забыл. Не мог бы ты немного занять мне налом… я сразу перешлю тебе на карту, вернувшись домой.

– Конечно, конечно.

– Ес, я скоро к тебе подойду, – Аркадий отключился.

Сафрон остолбенело замер в центре кухни. Даже из этого короткого разговора ему было понятно, что не деньги нужны гордому Аркадию, что он раздражён (тон его речи ясно об этом говорил), что предстоит непростой разговор. Он присел к столу, всё ещё держа телефон в руке. В голове жил стойкий образ другого Аркадия: уравновешенного, тактичного, рассудительного, но бочком мелькнуло: я скоро к тебе подойду. «К тебе… не к вам… он знает, что ты один дома?» – перевела проснувшаяся госпожа интуиция.

Звонок телефона прервал его размышления. Звонил Захар, сообщал, что они с Любой уже недалеко от него. И в это же время заверещал дверной звонок, Сафрон бросился к двери, быстро бросив Захару: «Хорошо, я дома, жду, извини, мне в дверь звонят».

Вид Аркадия его поразил. Куда девалась его стать и гордая посадка головы! Перед ним стоял небритый, похудевший и осунувшийся человек с ввалившимися мёртвыми глазами, слегка горбившийся, с безвольно опущенными плечами. Выдавив из себя растерянную улыбку, Сафрон протянул руку. Улыбнулся и Аркадий, но руки не подал, резанув Сафрона мёртвым взглядом:

– Извини, времени в обрез.

– Да, да, пройдём в кухню, – сказал Сафрон.

– В закрома, так сказать, – ухмыльнулся Аркадий и вошёл в кухню, не снимая куртки.

Озираясь, постоял, сел за стол, закурил, бросив ухмыльнувшись: «Аккуратистка».

В кухню вбежала Веста, остановившись, присела, глядя на гостя. «Весточка, красатуля, иди-ка ко мне, умничка моя», – протянул к ней руку Аркадий. Кошка не сдвинулась с места, посидела, повиливая нервно хвостом, встала и убежала. Аркадий усмехнулся: «И ты, Брут».

На лбу Сафрона бисером выступили капли холодного пота. Он машинально нервно провёл по лбу, Аркадий не сводил с него изучающего взгляда, поигрывая желваками.

– Да, деньги, сколько? – суетливо спросил Сафрон.

– Десяточка найдётся? – Аркадий смотрел на него пристально. На бледном лице Сафрона металась му́ка, руки дрожали, он суетливо достал с полки деньги, положил две пятитысячные купюры на стол перед Аркадием. Не сводя взгляда с Сафрона, Аркадий скосил глаза на деньги, но не взял их, сказав: – Отлично. Слушай, Сафрон милосердный, у тебя что-нибудь выпить найдётся?

И Сафрон неожиданно успокоился, ясно осознавая, что это увертюра и тяжёлого разговора не избежать. Он молча поставил на стол графин водки, блюдце с маслинами, стакан, сел напротив Аркадия, сложил руки на столе, накрыв подрагивающую ладонь другой. Аркадий наполнил стакан доверху, глянул на Сафрона:

– А ты? Ты же говорун, когда выпьешь, выпей, поговорим, ты выпившим мне нравился.

Сафрон смотрел ему в глаза:

– Мне ещё автомобиль придётся вести.

– О как! Ты теперь ещё и персональный водитель, – кривясь, Аркадий выпил, глянул на блюдце с маслинами, отодвинув его, посмотрел на Сафрона, он глаз не отвёл, руки так и лежали сложенными друг на друга.

Аркадий долго глядел на него набрякшими глазами, но не выдержал взгляда Сафрона, полного страдания и тревоги, отвёл глаза в сторону и налил ещё водки.

– Ты пришёл с войной? – Сафрон смотрел, как Аркадий давится водкой, как прыгает его кадык. – Давай встретимся где-нибудь в нейтральном месте, поговорим по-человечески, не нужно устраивать разборки здесь и в таком виде, ты же любил этот дом, дом Агнессы. Всё, что произошло, происходит со всеми людьми – это жизнь.

– Ха-ха, ты стрелку мне забиваешь? – грохнул по столу кулаком Аркадий, приподнимаясь. – Ты, хиляк? Меня за дурака альтруиста считаешь? Отнял у меня её, обрюхатил, крысой пролез в чужое счастье, сломал мне жизнь… ты… ты… ты ботаник, тля, сорняк, – Аркадий зашёлся в хохоте. – Я видел её, видел сегодня, ты, оказывается, можешь размножаться…

Лицо Сафрона пошло красными пятнами, он порывисто встал.

– Уходи, уходи сейчас же, это для всех будет хорошо, особенно для неё, пожалуйста, уходи…

Аркадий не дал ему договорить. Злой, голодной птицей он бросился на Сафрона, инстинктивно выставившего руки перед собой, но стремительный бешеный наскок не оставлял тому шансов. Аркадий с хода разбил слабое препятствие из его рук, схватив за лацканы пиджака, потянул на себя, протащил до двери и с силой отшвырнул от себя. Сафрон отлетел к дверному косяку, ударившись головой об него. Аркадий снова бросился на него, но остановился, трясясь: Сафрон медленно сползал спиной на пол по дверному косяку, по котрому стекала и кровь. Он медленно опускался на пол, заваливаясь на правый бок. Задыхаясь, Аркадий стоял с поднятой для удара ногой, но обмяк и наклонился. Чуть приподняв голову, Сафрон смотрел на него, сонно помаргивая глазами, губы приоткрылись, словно он что-то хотел сказать, но он уронил голову на пол и затих.

Аркадий заторможенно и долго смотрел на него, потрясываясь, и придушенно вскричав: «Господи!» бросился к двери, бормоча: «Теперь, когда кровь, уже ничего не важно, ты прав, отец». Оставив дверь открытой, бегом сбежал по лестнице, под визг тормозящих машин и их тревожные сигналы рванулся на другую сторону проспекта к подкатывающему трамваю.

– – –

Аркадий выбегал из парадной, когда Захар остановился на красный свет светофора рядом с домом Агнессы. Он смотрел на мужчину, выбежавшего из парадной этого дома. Под отчаянные сигналы тормозящих автомобилей тот перебежал проспект. Перебежав его, мужчина на миг остановился, будто решил передохнуть, но через мгновенье бросился под предупреждающе звякающий, подходящий к остановке трамвай. Вскрикнув, Захар повернулся к Любе: «Ты видела? Какой-то дурик под трамвай бросился!». Трамвай со скрежетом протащил мужчину до остановки, из него стали выходить люди. Задние машины засигналили Захару, и он тронулся.

Припарковавшись у парадной, наблюдая за толпой на трамвайной остановке, Захар набрал Сафрона, чтобы сообщить, что он подъехал. Сафрон не отвечал, не ответил он и на второй звонок. «Пошли, Люба, умник как всегда телефон бросил, где попало, – чертыхнулся Захар. Не ответил Сафрон и на звонок домофона. Захар с перерывами звонил три раза, Сафрон не откликался. Чертыхаясь, Захар набрал на домофоне номер соседней квартиры, попросил открыть дверь, мол, доставка еды. Бдительная женщина попросила назвать номер квартиры, он назвал, ему открыли. Они с Любой быстро шли наверх, но на втором пролёте Захар вдруг побежал, Люба еле успевала за ним.

У приоткрытой двери он на миг остолбенело остановился, тихо потянул дверь на себя, и, с колотящимся сердцем ступил в прихожую. Люба вошла следом, но он придержал её рукой, увидев голову Сафрона на полу в дверном проёме кухни, хрипло выдохнув: «Брат…». Но и она увидела и быстро закрыла рот рукой, замерев с широко раскрытыми глазами, наполненными слезами. «Ничего не трогай», – сдерживая рвущееся слёзы, Захар стал на колено перед Сафроном и приложил руку к его шее. С засиявшими глазами срывающимся голосом он бросил Любе: «Жив! Скорую! По экстренному номеру, требуй, кричи!», и вошёл в кухню. В кухне у порога сидела, словно окоченевшая, Веста, он погладил её.

Телефон Сафрона на столе звонил, не переставая. Ещё не взяв его в руки, Захар с ужасом представил, что это может быть Агнесса. Телефон звонил, Захар стоял окаменело, не решаясь взять его. Звонок оборвался, но через мгновенье телефон вновь затрясся на столе, и он нажал на приём, сказав: «Слушаю». «Захар, привет, что так официально, – весело начала Агнесса, – ты у нас? А Сафрон далеко?». Захар сопел и молчал слишком долго, глядя на лежащего друга. «Что? Что с ним?» – придушенно выдохнула она и связь оборвалась.

– – –

Накинув шубку, забыв шапку, под недоумённый возглас Тани: «Что случилось, Агнесса Станиславовна?» она выбежала на проезжую часть проспекта, пытаясь остановить машину. Ей нервно сигналили, водители крутили пальцами у виска, объезжая её. Остановилась старая «Волга». Не спрашивая водителя, она села на переднее сиденье, выдохнув: «На Ваську, миленький, скорее, скорее, миленький».

Дорога была загружена, ломая пальцы, Агнесса беспрестанно шептала: «Святая Агнесса, Николай Угодник, отведите беду от Сафрона, сжальтесь надо мной». Пожилой водитель, искоса поглядывая на неё, нарушал правила, но вёл машину уверенно. Когда переехали Благовещенский мост, она разрыдалась. У дома, погладив водителя по плечу, быстро проговорив: «Господь возблагодарит вас», вышла не заплатив, в расстёгнутой шубке. Наблюдая, как она, поддерживая живот, спешит к двери, водитель перекрестился.

На площадке второго этажа ноги ослабели, и она остановилась перевести дыхание. Шепча: «Святая Агнесса, убереги моего ребёнка и его отца», уже не так быстро она дошла до приоткрытой двери. Из квартиры были слышны голоса людей. Сердце куда-то укатилось, спазм перехватил горло, она хотела закричать, но издав лишь протяжный хрип, вошла в прихожую, держась за стену.

К ней бежал Захар, подбежав, поддержал, шепча: «Он жив, жив, Агнессочка, пожалуйста, успокойся». Картина с носилками, на которых лежал её Сафрон с закрытыми глазами, людьми в белых халатах и плачущей Любой, бешено завертелась, Агнесса стала оседать. Захар не дал ей упасть, придержал обмякшее тело. Она уже не видела и не слышала, как Захар кричит врачу, как женщина врач говорит: «Боже мой, да у неё кажется воды отходят!» как она вызывает ещё одну бригаду врачей, как ей делают укол, укладывают на носилки. Когда её выносили, она очнулась, попыталась приподняться, но не смогла.

Захар метался по кухне, раскалываясь на две половины, не зная, что делать. Любаша, рыдая, обняла его: «Я звоню маме, они с бабушкой что-то предпримут и полицию, наверное, нужно вызвать». Она не успела позвонить – в квартиру вошли двое полицейских, а минут через десять и люди в штатском. После выяснилось, что милицию вызвала соседка. После звонка «доставщика», бывшая лейтенант Ленинградской милиции, припав к дверному глазку, увидела неприкрытую дверь соседей и входящих в неё Захара и Любу и сразу же позвонила в полицию.

Следователи занялись делом, фотографировали, забрали графин и стакан, из которого пил Аркадий, его окурок из пепельницы, телефон Сафрона, коротко опросили Любу и Захара. Захар им рассказал, что перед тем, как они с Любой входили в парадную, что видел, как из неё выбежал странный человек и то ли случайно, то ли намеренно бросился под трамвай. Приехала Тамара Мурадовна, забрала потеряно бродящую по квартире Весту, нашлись ключи от квартиры, дверь полиция опечатала.

 

14.
 

 Первыми подробности о случившемся узнали от Любы и Захара Клавдия Дмитриевна и Тамара Мурадовна. Клавдия Дмитриевна впала в долгий ступор, примостившаяся у её ног, с глазами полными слёз Любаша целовала ей руки, гладила, успокаивала. Захар сопел, топчась на месте, Тамара Мурадовна, оцепенев на некоторое время, непроизвольно сжимала и сжимала руки в кулаки, а её мать с посеревшим лицом, ставшим вдруг похожим на старый морщинистый пергамент, неожиданно вскричала, вскидывая тощие руки вверх: «Боже, Боже! Неужели я ещё не прощена?! Неужели Ты будешь карать меня и моих родных и дальше? Забери меня прямо сейчас, но спаси моего мальчика! Господи, забери меня сейчас, я там перед тобой покаюсь и ты простишь, простишь, я грех свой знаю, знаю, Господи! Знаю, забери – и этот морок закончится!».

Придя в себя, дочь бросилась к матери, обняла, прижавшись к ней, а Клавдия Дмитриевна, неожиданно властно убрав с плеч её руки, приказала Любе: «Телефон мне и мою телефонную книжку!». Люба замешкалась, «Клуша, да скорей же!» – откидывая голову на спинку коляски, обессилено выдохнула Клавдия Дмитриевна. Когда дочь укатила её в спальню и осталась там, Захар восхищённо шепнул Любе: «Не бабуля у тебя, а боярыня Морозова и Сталин в одном лице! Я бы с ней в бой пошёл!». Клавдия Дмитриевна часа три с перерывами обзванивала каких-то людей, заснула после полуночи в коляске с телефоном и блокнотом в руках.

Через Таню в этот же вечер узнали о случившемся и многие. После столь стремительно исчезнувшей из салона Агнессы она не находила себе места, звонила ей и Сафрону, они молчали. Закрыв салон, на такси помчалась на Васильевский остров. Дверь квартиры была опечатана, она позвонила в полицию, объяснила ситуацию, а получив короткий и страшный ответ, стала обзванивать всех знакомых и друзей их круга.

Утром Люба звонила Саше, а тот принёс весть в дом, ввергнув в рыдания бабушку, которую отпаивали валокордином. Сергей Андреевич неприкаянно ходил по квартире, не в силах поверить новости, глухо бормоча: «Этого не может быть, потому что быть не может. Это же Сафрон, Сафрон, такой парнишка, такой парнишка», Карацюпа ходил за ним с поджатым хвостом. Матвей задумчиво и мрачно грыз ногти, успокаивал отца и предложил выпить. Давно не пивший Сергей Андреевич выпил с ним, а Ольга Николаевна не стала препятствовать.

Она сообщила о случившемся матери Геры. Та долго переспрашивала, не веря в сообщение. Отыскала номер подруги, врача роддома, в который привезли Агнессу, узнала, что она в отдельной палате, родила почти сразу, с ребёнком всё в порядке, он под наблюдением, молоко у Агнессы есть, состояние, естественно, неважное, лежит под капельницами, врачи держат её на контроле. О случившемся знает вся больница, сочувствуют, потрясены трагедией. Татьяна отзвонилась Ольге Николаевне, успокаивала, мол, ей сообщили, что Агнесса под приглядом каких-то важных персон, которые держат руку на пульсе, принимают деятельное участие в её судьбе.

Второй звонок Любы ещё больше расстроил Голубятниковых. Она рассказала Саше, что Сафрона ввели в искусственную ко́му. Матвею в голову не приходило, что здесь может быть замешан Аркадий, но он сообразил, что за таинственные знакомые могут помогать Сафрону и Агнессе, и позвонил Клавдии Дмитриевне. Плача, она подтвердила его мысли, рассказав, что ввела в процесс известного нейрохирурга, мастера своего дела, что за Агнессой она тоже обеспечила уход. Узнав об этом, Сергей Андреевич тут же позвонил ей, плакал и долго благодарил бывшую соседку. Саша, Гера и Даша ходили в Николо-Богоявленский храм, заказали молебен за Сафрона, Агнессу и Игорька.

Три дня пытавшийся соединиться с другом Гриша дозвонился, наконец, до Захара. Узнав о случившемся, вскричал: «Он будет жить, он не может вот так покинуть мир! Наш милый крёстный! За что, за что! Я сейчас еду с Софой в храм к отцу Николаю, закажу молебны на месяц, чтобы каждый день, каждый день за него отец Николай молился, как за своего сына, за Агнессу и ребёнка, и мы с Софочкой будем молиться!». Он звонил Захару каждый вечер. Через Захара и Таню узнавали о новостях все друзья и подруги Агнессы. Как-то сам собой организовался импровизированный телефонный стрим, участвующие в нём общались буквально в реальном времени.

Празднование Нового года отменилось. С отцом Люба говорила по телефону, когда уже бешено гремели петарды и фейерверки. Узнав подробности, помолчав, он спросил:

– А Захар, что-нибудь говорил тебе… о прежнем, г-мм, друге Агнессы Аркадии?

– Немного, – засмущалась Люба.

– Он, что ж, не принимает участия в её судьбе, насколько я знаю, он был самым её преданным другом?

– Я не знаю, он никак пока не проявился.

– Странно, странно, исчез, испарился, умер? – раздумчиво проговорил отец и спросил: – А следствие что-то уже выяснило? Хотя рано, идёт следствие, ещё будут допросы, когда это станет возможно, всё разъяснится, дай Бог здравия Сафрону, Агнессе и малышу. И, доча, я знаю, что кроме моей тёщи им некому помочь, но это же утекает из семейного бюджета, а он не резиновый. Любаша, пожалуйста, не упирайся, я вышлю тебе денег, а ты распорядись ими по своему усмотрению.

– Не нужно, па, мы справляемся, – запинаясь ответила Люба. – Все близкие Агнессе и Сафрону люди помогают, как могут.

– «Надо, Федя, надо», ты звони мне, звони, целую, и держи меня в курсе. Странноватое это происшествие. Очень, очень странное, однако же.

Люба получила от отца на карту пятьсот тысяч, сняла деньги в банкомате и положила стопочку на стол в гостиной. Мать удивлённо тронула деньги рукой, глянула пронзительно на дочь и, ничего не сказав, стремительно выбежала на балкон, откуда долго не выходила, Любаша слышала её приглушённый плач.

Все были в курсе и того, что Сафрона после операции, которая прошла успешно, перевели в палату интенсивной терапии. Посещать его пока не разрешали даже следователю. Сафрон пока не говорил, хирург успокоил Клавдию Дмитриевну, мол, это непременно должно пройти, возможна кратковременная амнезия, но он надеется, что это будут обычные побочки.

Твердохлебов нашёл среди врачей клиники, где лежал Сафрон, знакомого, узнавал новости и отзванивался всей команде. Криминальная новость, как все новости, должна была утонуть в потоке криминальных новостей огромного города: шли новогодние каникулы, город широко гулял и для многих новость о раскрытии преступления прошла незамеченной, кроме тех, кто этим интересовался.

Головчин интересовался, а дело раскрыли стремительно. Он смотрел последнюю передачу, где говорили о раскрытии преступления, и долго её переваривал. Ещё раньше, во время телефонного разговора с дочерью у него возник слабый мыслительный ток о причастности Аркадия к преступлению. Он вспоминал именины Агнессы, на которых много раз обращал внимание на странное поведение её явного фаворита, её ласковость к нему, на то, как он на автопилоте, не смущаясь, «заливал за воротник». И вот его предположение подтвердили официально власти, назвав фамилию раздавленного трамваем мужчины, в кармане которого был паспорт.

Неспешно думая об этом, он сделал свой вывод: этот мужчина с тоскливыми глазами и с гордо посаженной на крепкое тело головой, такого удара судьбы мог не вынести. Конечно, он в измене виноватил Агнессу, но и смешно было бы думать, что он испытывал к сопернику любовь. Накопив ярости, он мог убить его, забыв, что этим нанесёт страшный удар Агнессе, что потеряет все шансы на примирение, а алкоголь способен поджечь кого угодно.

Предаваясь размышлениям, он даже выпил коньяка, с горечью резюмируя о себе: «Эх, товарищ, товарищ, ты, конечно, умён, всегда знал место, где, с кем и как себя вести, что говорить, гордился своей проницательностью, умением опережать события, ходы соперников, но за столько лет со своей проницательностью не подумал, что и другие не лишены ума и проницательности. У многих кисло во рту становится, наверное, когда вспоминают меня. А уж женщины-то, женщины? Знал ведь, что чуйка у них на измену на каком-то первобытном уровне, но доверялся своему уму-обманщику. Обвешал женщину детьми, посчитал клушей, дурил, а когда чаша переполнилась, как и полагается, она восстала. Обман человека – страшная вещь, обман близкого человека, матери твоих детей, – катастрофа! В какой-то миг прозрения обманутый вспомнит всё и только ненависть к обманщику станет итогом. И зачем быть умным, ловким, пробивным, если это счастья не приносит?!».

Он не сдержался, выпил ещё одну рюмку коньяка и прошёл к окну, за которым сыпал частый снег. «Почему же так долго мы были рядом? Она же давно должна была просечь мои фокусы. Умница, проницательная, думающая, про старосветскую бабульку вообще не о чем говорить – лазер. Дети… понятное дело… держали Тамару, воспитание кавказское – сор из избы не выносить, семью сохранять, представить невозможно, чтобы она шашни крутила на стороне, а горячая, горячая! Любила? Ждала исправления?» – кусачими осами жалили его вопросы.

Он вернулся в кресло, нервно пошарил в отсеке под столешницей журнального стол, достал пачку сигарет, но отшвырнув её в сторону, положил локти на стол и, сжав голову, простонал: «Да ты, ковбой, любил её и возвращался на хромой лошади туда, где тебя любили по-настоящему. Не к лахудре на час, а туда, где любят по-человечески. Просрал, просрал жизнь!».

– – –

Агнесса узнавала о состоянии Сафрона от Тамары. Уже на второй день после родов та была у неё в боксе и приезжала к ней вплоть до выписки, подолгу оставаясь рядом. Говорить с Сафроном долго не разрешали, но лечащий врач оказалась человеком отзывчивым, она всегда говорила с Агнессой, утешала её оптимистичными прогнозами на его скорое выздоровление. Клавдия Дмитриевна категорически приказала Агнессе переждать возвращение Сафрона у них, они подготовят всё для приёма её и ребёнка, отведут ей комнату девочек, а те поживут в пустующей комнате на первом этаже. Когда пришёл срок выписки, у ворот роддома её встречала целая делегация: друзья, подруги, Твердохлебов с женой, Голубятниковы всей семьёй. Агнессу встречали аплодисментами, фотографировались. Шёл снег, морозило, похудевшая, бледная Агнесса устало улыбалась, но жизни в глазах не было. Тамара Мурадовна приехала с Любашей, заранее попросив приехавших не затягивать встречу.

Сафрон уверенно шёл на поправку. В середине января он позвонил Агнессе. Тамара была с ней, но через минуту, не выдержав, со слезами выбежала из комнаты: Агнесса плакала, повторяя: «Родной, родной мой, родной мой, родной мой…». В середине третьей недели января он неожиданно позвонил Захару, сообщив, что максимум через неделю его обещают выписать, просил встретить без помпы и без делегаций.

Захар примчался к клинике с Любашей. Порывисто стиснув друга, болезненно ощущая удивительную тщедушность и воздушность его тела, он ослабил объятья. Сглатывая комок, подступивший к горлу, осторожно погладил его по стриженой, с сильно поседевшими висками голове и проплешиной на затылке, заклеенной пластырем. Сдерживающую слёзы Любашу Сафрон обнял, они долго и молча стояли обнявшись.

Все пазлы следствия к этому времени окончательно сошлись; когда к Сафрону вернулась память и речь, он рассказал следователю, как всё было, но на вопросы следователя о причине нападения на него говорить категорически отказался, подтвердив лишь то, что был c Аркадием знаком, от следователя он узнал и о гибели Аркадия. Ему стало плохо, следователь нажал кнопку вызова, влетели медсестра и врач. Сафрону вкололи успокоительное.

Но не все были столь щепетильны на допросах. Таня с гневом откровенно рассказывала о подоплёке печального финала невидимого противостояния между ревнивцем Аркадием и Сафроном, Захар говорил об Аркадии желчно с откровенной ненавистью, Твердохлебов сам пришёл к следователю и ещё подробней рассказал историю Агнессы.

С момента гибели Аркадия и покушения на Сафрона следствие недолго шло раздельно, но дело очень быстро объединили в одно. Проделана была вся обычная рутинная следственная работа. Как положено дактилоскопировали отпечатки пальцев, на предметах, которые трогал Аркадий в квартире, сравнили с отпечатками пальцев трупа, просмотрели кадры с камер наблюдения, опросили очевидцев

Когда Захар, Сафрон и Любаша подъехали к дому, извинившись перед Любой, Сафрон отвёл друга в сторону, спросил, глядя ему в глаза: «Она знает кто?». Оглядываясь на Любу, Захар затоптался.

– На эту тему Клавдия Дмитриевна на семейном совете попросила нас не говорить, а она сама не заговаривает, думаю, ждёт тебя. Хотя… хотя… не знаю, не знаю, не могла же она не думать о случившемся? Эта сволочь, Аркаша говорливый, должен был в её думках первым появиться, ведь никто из наших не мог пойти на такое?! Бро, мы все знаем и молчим, решили, пусть придёт в себя. Шила в мешке не утаишь, короче… не знаю, как у вас будет, но нужно жить, у вас есть Игорёха, ваш ребёнок. Блин, не знаю, не знаю, никто поверить до сих пор не может, что он на это мог пойти! И вообще, постарайся забить, тебе ещё лечиться предстоит и дитя растить. Пошли, брат, у тебя классный сынишка, вылитый ты, любимая жена, мы рядом. Держись, время лечит, такова жизнь, а жить нужно.

Уже у двери дома Захар приостановился, сказав Любе:

– Любаш, зайди в дом, подожди нас в прихожей, мы сейчас поднимемся.

– Ты говорил, что первый взгляд всегда самый правильный, – повернулся он к Сафрону. – Помню первую с ним встречу на именинах. Честно говоря, он сразу как-то мне не зашёл… больно умничает, показалось, типа красуется, собой любуется. По ходу пьесы пообщались ближе, я решил, что он всё-таки из наших, классный мужик, не из этих интеллигентиков, вечно ковыряющихся в себе, за других решающих, кто правильный, а кто нет. Но ошибся, блин, доковырялся и он, сука! Так что первому взгляду всё же верить надо, – закончил Захар и выругался.

– Захар, о мёртвых… – тихо сказал Сафрон.

– Да, туда ему и дорога! – зло дёрнулся Захар. – Чище будет на свете без умников, никогда не пойму таких, а тебе, не обижайся, жёстче нужно быть, жизнь вон ведь какая. Брат, у тебя ребёнок, жена. Не обижайся, не обижайся, мы любим тебя.

Сафрон смотрел в землю, Захар помолчал и продолжил:

– Знаешь, после тех именин Агнессы я на лестнице остановил Твердохлебова и в лоб спросил об Агнессе и Аркадии. Он как-то раздумчиво мне ответил, мол, чем безупречнее человек снаружи, тем больше демонов у него внутри, это, мол, не я, а Зигмунд Фрейд сказал. Теперь-то я понимаю, что он имел в виду… сомневался он в нём, в этом психе. Пошли, брат, все тебя ждут.

На лестнице Сафрона качнуло, он схватился за поручень.

– Держись, держись, брат, – придержал его Захар и довёл до гостиной. Все были в гостиной, дверь в неё была открыта. Спинами к ним у коляски с ребёнком стояли Тамара Мурадовна с Агнессой, и Надежда, рядом была и Клавдия Дмитриевна, они не видели вошедших. Но Агнесса вдруг резко обернулась и, раскинув руки, бросилась к Сафрону, а он к ней. В пронзительной тишине они стояли, крепко обнявшись, ничего не говоря, словно их тела слились и не могут разъединиться, еле слышный звук из коляски позвал их и они, взявшись за руки, пошли на него.

Сафрон опустился на колени, разглядывая запеленатый комочек под одеялом; неожиданно расхохотавшись, обернулся ко всем, пылко воскликнув:

– Он есть, мои дорогие, он среди нас, новый житель мира живых людей – Игорь Сафронович Тихомиров, дитя новой династии! Ну, скажите, не прекрасно ли звучит – Игорь Сафронович, Игорь Саф-ро-но-вич, вслушайтесь в эту музыку!

Поднялся шум, все ожили, а Сафрон с горящими глазами встал, приложив правую руку к сердцу, поклонился, говоря срывающимся голосом:

– Здравствуйте, мои самые дорогие и родные люди! Я всех вас обнять хочу!

По очереди обнимая всех, он повторял: «Спасибо, спасибо, спасибо». К Клавдии Дмитриевне он подошёл с Агнессой, опять опустился на колени, поцеловал сухие руки старушки, тянущиеся к нему. С затуманившимися глазами она гладила его по голове, еле слышно говоря:

– Господь всё видит, всё слышит, он меня простил, ты с Аганей и Игорьком здесь, вы живы, – и неожиданно рассмеялась: – Господа, господа, не пора ли нам перейти ко второй части Марлезонского балета – к питательной и выпивательной?

Отходчив человек! Будто и не было страшных и напряжённых дней и часов этих дней! Весёлая Клавдия Дмитриевна выпила три рюмки коньяка, молодо смеялась над шутками Захара, с зардевшимися щёчками любовно поедала глазами собравшихся, словно хотела запомнить всех такими в этот радостный день, периодически задерживая взгляд на счастливых лицах Сафрона и Агнессы, склонившей голову на его плечо.

Сафрон ожидал серьёзного разговора с ней, но как-то так всё устроилось с непринуждённой атмосферой, весёлыми завтраками, обедами, с вечерними посиделками на диване в гостиной, где говорили о всяком разном, плясанием женщин и девушек у коляски с малышом и беседами Сафрона с Захаром на балконе, где тот, покуривая, горячо рассказывал об их планах с Любой. Клавдия Дмитриевна выглядела разбитой и усталой, рано ложилась спать, осунувшаяся Тамара Мурадовна во время посиделок уходила с Агнессой в её комнату, подолгу там задерживалась. И только на четвёртый день, когда все шумно собирали Сафрона с Агнессой к отъезду, Клавдия Дмитриевна позвала их обоих в свою спальню.

Умиротворённо говорила с ними недолго. Говорить о престарелом человеке, что он постарел – нелепо, но сейчас именно так она выглядела: артритные руки потрясывались, лицо, и так сильно испестрённое сетью морщин, было похоже на высушенное на солнцепёке яблоко, голова подрагивала. Сафрон с Агнессой молчали, молчала долго и она, пристально вглядываясь в их лица, заговорила, тяжело вздохнув:

– Вот теперь я готова отойти к Богу. С лёгкой душой, милостивый меня услышал. Живите осторожней, мир не только из добрых людей состоит, милые мои, держитесь сердцами крепко, два сердца любящих не смогут одолеть завистливые и злобные, их холодные сердца разобьются о ваши горячие и любящие…

И неожиданно улыбнулась, с весело с разбежавшимися по лицу морщинками, лукаво им подмигнув.

– А представьте себе, что старая карга, зажившаяся на белом свете, внутри себя, нет-нет, да и говорит, эх, пожить бы, пожить ещё немного. А почему бы и нет? Вон старик Эйвазов, из наших краёв, прожил же сто сорок лет.

Прощались в гостиной. Вёз друзей Захар, предприимчиво заказав доставку коляски, ванночки для ребёнка и пеленальный столик, Любаша сидела рядом с ним. Захар, погрустнел, часто поглядывал в зеркало заднего вида на друзей, Любаша оборачивалась к ним с улыбкой. Захар открыл дверь квартиры и впустил Весту. Заботливо поддерживая Агнессу с ребёнком, Сафрон довёл её до двери квартиры, но она остановилась, побледнела, глаза налились слезами.

– Всё, всё, родная, ничего не было, это дурной сон, я здесь, я рядом, я живой, всё, всё, родная, ничего не было, это дурной сон, – ласково шептал, обняв её, Сафрон. – Ничего не было, это был дурной сон.

Тяжело передвигая ноги, она вошла в прихожую и замерла: перед глазами вспыхнула картина с Сафроном, лежащим на полу прихожей. Прихожая искривилась, закачалась, как палуба корабля, Агнесса стала оседать, на помощь подбежал Захар.

– В спальню! – сипло бросил Сафрон, осторожно взяв ребёнка на руки. – Любаша, помоги Захару довести Агнессу.

Её уложили в кровать, Сафрон осторожно положил кокон с малышом рядом. Любаша, не сдерживаясь, глотала слёзы. Сафрон стоял у кровати на коленях и гладил руки жены. Открыв глаза, она растерянно пошарила рукой по постели, еле слышно прошептав:

– Игорёк… где Игорёк?

– Рядом с тобой, родная, – целуя ей руки, шептал Сафрон, неожиданно потеряв голос. – Он такой спокойный, спит себе и спит. Нессочка, он такой… такой… такой замечательный, я слов не нахожу.

– Любаша, принеси сумку из прихожей, а вы, ребята, выйдите, мне нужно его покормить, перепеленать, себя принести в порядок, – тихо попросила Агнесса.

Сафрон с шептавшим ему на ухо Захаром: «Всё будет хорошо, брат, всё будет, как никогда хорошо, мы всегда будем вместе, нас станет больше, у нас будут дети, они будут дружить», вышли из спальни.

Вскоре пришла Любаша, тихо произнеся:

– Агнесса заснула, Игорёк спит.

Захар протянул другу руку:

– Созвонимся. Клавдия Дмитриевна мне говорила, что тебе ещё придётся поездить к врачам, я бы тебе советовал пока не садиться за руль, повожу тебя, как понадобится, и Агнессу отвезу, если нужно будет. Обнимемся?

Сафрон порывисто его обнял. Захар взял Любашу за руку, но у двери остановился, резко повернулся к Сафрону:

– Всё! Ничего не было, всем всё привиделось.

Агнесса лежала на спине в ночной сорочке, без парика, укрытый ребёнок лежал справа от неё.

– Иди ко мне, – протянула она к Сафрону руки, чуть приподнимаясь. Он лёг, прижал к себе, целуя её глаза, шею, голову, остро ощущая её запах, в котором не было прежней Агнессы – это был совершенно новый запах, без её любимых духов, какой-то детский, чистый, и он ему нравился. Она, улыбаясь, отстранилась, приложила пальцы к губам, прошептав: – Тихо, тихо, разбудим человечка. Ты мечтал о том, чтобы он родился в твой день рождения, и ты родился вновь с нашим сыном, мы будем праздновать твой и его день рождения в один день, в день его рождения. – Она приложила руки к груди: – Родной, я дико хочу есть, но боюсь бросать его, принеси мне чего-нибудь вкусненького.

Сафрон, улыбаясь, быстро и согласно кивая, встал, не сводя глаз со спящего ребёнка, быстро пошёл к двери, но у двери остановился, обернулся, сказав негромко:

– Лучший оксюморон моей бабули: жизнь стоит того, чтобы жить в ней.

– Это сказала французская актриса Изабель Аджани, но с прибавкой, что жизнь не стоит того, чтобы без конца о ней рассуждать, – усмехнулась Агнесса. – Но бабушкин урезанный вариант круче и оптимистичней.

Сафрон рассмеялся:

– Бабуля любила такие словесные кульбиты делать, а кстати, ты права – она обожала французские фильмы.

«Она усмехнулась! Она усмехнулась своей усмешкой, только у неё она такая – единственная и неповторимая! Она оживает!» – радостно бормотал Сафрон, собирая на поднос еду.

 

15.
 

День у Агнессы с Сафроном начинался и заканчивался звонками знакомых, желающих увидеть их и малыша. Но Агнесса попросила всех жаждущих отложить встречи к середине февраля нового 2022 года. Индульгенции были даны только Тамаре Мурадовне, Захару с Любашей, Твердохлебову и Тане. Они приезжали в масках на лице с подарками для ребёнка, упаковками памперсов, малышом любовались. Чаще всех приезжали Захар с Любашей, с ними Тамара Мурадовна непременно присылала всякие вкусности.

Весь январь город грохотал фейерверками, будто это какой-то юбилейный, особый год, во дворах стоял стойкий запах пороха; приходилось закрывать окна квартиры, ограждая Игорька от фейерверковой канонады за ними. У семьи начинался период жизни, когда люди обязаны забыть о себе. В доме обживался новенький крохотный житель мира, требующий заботы и постоянного внимания. Вся жизнь была теперь сосредоточена на нём. Сафрон взял на себя всю хозяйственную часть: уборку квартиры, походы в магазины и рынок, куховарил, с удовольствием помогал жене купать ребёнка. Ребёнок ночью спал в коляске, рядом с их кроватью, всю ночь еле слышно звучала классическая музыка, специально скомпонованная Сафроном в playlist. Он нянчился с малышом, носил его на руках, тихо напевая ему свои любимые песни.

Когда закончилась круговерть новогодних праздников, пришла участковый педиатр. После её ухода Агнесса, убаюкав Игорька, пришла в кухню, где задумчиво сидел, глядя в одну точку, Сафрон, перед ним на столе лежала раскрытая поваренная книга. Она обняла его из-за спины, вздрогнув, он пришёл в себя.

– Не думай о страшном, всё хорошо, родной, – нежно проговорила она, проведя рукой по отрастающим волосам. – Жду не дождусь, когда отрастут твои прекрасные волосы, когда придут весна и лето, а мы станем гулять с нашим сыном по набережной, вспомним тех весёлых макаронников, потребовавших у меня выпить тебя всего, и мы будем целоваться и пить друг друга.

Сафрон прижал её к себе, а она, неожиданно рассмеявшись, отодвинулась.

– Кстати о поцелуях… когда это станет возможным, мы будем целоваться… и предохраняться. Я хочу как можно дольше кормить Игорька, родной, не переходить пока на смеси. Ведь это чудо, что я не потеряла молоко. Говорила с педиатром об этом, она одобряет.

Сафрон расхохотался.

– Между прочим, я не о страшном и горячих поцелуях сейчас думал, а о том, чем тебя накормить, но раз педиатр повестку одобрил, то и я одобрю.

Рассмеявшись, Агнесса щёлкнула его пальцем по носу.

– В скором будущем тебе ещё немало придётся задаваться вопросами моего правильного калорийного питания.

Сафрон, не дав ей договорить, подмигнул.

– Готов его обеспечить тебе и нашей будущей доченьке Тамарочке. «А хотелось бы тебе, Шарапов, украинского борщеца, да с сальцем, да с чесноком, да с бородинским хлебом», у меня и косточка мозговая есть?

– Очень хотелось бы, родной, только без чеснока! Это может не понравиться Игорьку, но так хочется, граммульку съем, не удержусь.

– – –

А время неслось стремительно! На разговоры о страшном дне декабря, не сговариваясь, оба наложили вето, но память о случившемся не могла исчезнуть в никуда, она свила гнездо в головах и чем больше проходило времени, тем больше она истязала их и рано или поздно разговор между ними обязан был произойти. Они обязаны были изгнать тень случившего из своего эго, по крайней мере осветить её, получить власть над ней.

Великий Карл Юнг считал, что человек возможно знаком со своей тенью и частично осознаёт её, как бы находится под контролем эго. Но многие отказываются признавать свою тень, даже не знают о поведении эго, а значит не имеют возможности управлять ею.

Тень Аркадия не могла исчезнуть из головы Агнессы, чёрной тучей она периодически накрывала солнце её счастья. Ревность и алкоголь – не были для неё исчерпывающим ответом на вопрос: почему Аркадий пошёл на такое дикое злодеяние. Вокруг этого простого ответа, на его орбите спутниками вращались другие вопросы – более сложные и болезненные. За долгое время знакомства с Аркадием она никогда не видела в нём ревности. На многочисленных вечеринках за ней ухаживали, иногда открыто, молодые и не очень жеребцы богемного круга. Всегда сдержанный, улыбающийся, он оставался спокоен и радушен с конкурентами, ни разу не заговаривал с ней об этих случаях, словно крепко был уверен в том, что она не может даже помыслить об измене. Это притягивало к нему, но и заставляло иногда думать о том, каким же он будет, став ей ближе: тираном, хозяином, желанным, счастливым, останется таким же? И ушёл он с гордо поднятой головой, человеком своей идеи, оскорблённым, не желающим считать себя побеждённым, поставив громкую точку.

Сводя все размышления в одну точку, она ярко вспомнила картину его ухода и его странную последнюю усмешку, неожиданно поймав себя на мысли, что если бы этот момент был кадром из пьесы, то режиссёр в этом месте, наверное, остановил бы съёмку с возгласом: «Аркадий, Аркадий, не верю! Это позёрство! Больше простоты, меньше красования – больше чувства!». Неужели, неужели, их – Аркадиев, всегда было двое?! Можно ли так ловко притворяться? Каков он был один в своей квартире, наедине с собой? Одинокий, сломленный, снявший маску, чтобы утром одеть её вновь! И совсем невыносимо тоскливо ей становилось, когда, краснея, она думала о том, что не настояла на встрече с ним, когда он отказался с ней встретиться, она в это время плыла в океане любви Сафрона и боялась прервать чудесный заплыв. А могла ли она разговором тет-а-тет с ним что-то изменить в этом гордом человеке, полном всяких предубеждений, раздваивавшемся на две несовместимые сущности, что-то изменить? И вывод убивал своей жёсткой правдивостью – она катализатор свершившегося, никакие слова ничего не изменят, а тень Аркадия будет преследовать её до конца дней.

Сафрону не нужно было мучать себя вопросом, почему Аркадий сделал это, он сам сказал ему о причинах своей злобы, всем видом выражая ненависть и презрение. Но до сих пор он не мог поверить, что тот приходил к нему с целью убить; думалось, что в последующих событиях виновником был алкоголь, эмоциональная накачка себя и потеря контроля над собой. Образ прежнего Аркадия стоял перед глазами. Он не мог забыть, как он поддержал его после сумбурного экспрессивного монолога во время исповеди алопетянок, как хорошо говорил с ним в последней беседе после именин, как горячо обнял при прощании. Но тут же, бросая в дрожь, перед ним вставал другой его образ: подрагивающий яростью монстр, демон с серым безумным лицом и дёргающимся остекленевшим глазом, напрягшийся для броска, готовый рвать человеческую плоть. И этот монстр бросал дикие безумные слова! Оскорблял с ухмылкой пьяного завсегдатая пивных, оскорблял и Агнессу, представляя её обычной похотливой дурочкой. Что же произошло в этой неглупой и здравой голове? Разросшееся желание мстить, как саркома, пустило корни, заставляя держаться за боль? Вместо того, чтобы трезво взглянуть на прошлое и думать о том, как с ним расстаться, отпустить его, вместо того чтобы сказать себе: мне есть за что быть благодарным жизни, подумать о дочери, о жизни, он погрузился во тьму зла. Дошёл до безумной мысли, что можно поменять местами добро и зло. Не то ли произошло у Рогожина с Настасьей Филипповной? У грубого мужика Парфёна была не одна гипотетическая возможность овладеть ею силой, но ревнивец терпел все её выходки, хотел даже князя зарезать, а зарезал её. Хотел, хотел её любви, её слов нежности, но, так и не услышав, зарезал мечту, осознавая, что этого никогда уже не случится. Раздвоился – тень победила свет, потухла жизнь.

Сафрон вышел на незастеклённый балкон, облокотился на ограждение, жадно вдохнув морозный воздух, отрешённо глядя на заснеженный проспект со спешащими людьми, автомобилями, и забылся. Покинул заснеженный город, перенесясь в жаркое бакинское лето, в квартиру, в которой сидел на диване с бабушкой, отцом, Даной, с кошкой Туей на подоконнике. Он не слышал, как в кухню бесшумно вошла Агнесса и остановилась, увидев его сгорбленную спину с подрагивающими плечами, не в силах окликнуть – страх сковал движения свинцовым панцирем: ей показалось, что Сафрон собирается спрыгнуть вниз.

– Сафрон… – выдохнула она одними губами, непослушными, как после укола стоматолога.

Но он услышал и бросился к ней, прижал к себе, покрывая её лицо поцелуями и шепча:

– Любимая, любимая, любимая…

Целовал жадно, до тех пор, пока их губы не встретились в долгом поцелуе.

– Господи, да ты же ледяной, в одной майке и тапках на босу ногу, – осипшим голосом, отодвинувшись, но не убирая рук с его плеч, сказала она. – Срочно чаю, крепкого, сладкого, с лимоном, присядь, – я мигом.

Она усадила его за стол, закрыла балконную дверь, включила чайник, пулей метнулась в комнату, глянуть на спящего ребёнка, схватив плед, бегом вернулась в кухню, накинула на блаженно улыбающегося Сафрона, сказав:

– Что ж ты делаешь? Оставить нас сиротами решил, безумец?

Она не могла остановиться, всё делала суетливо и торопливо; расплескав чай в доверху наполненном стакане, поставила его перед ним и наконец присела, расслабленно опустив плечи.

Сафрон улыбаясь, жадно пил горячий чай, а она смотрела на него и малахит её глаз темнел и влажнел.

– Сафрон, – начала она, нервно сцепив пальцы, – я знала, что это был… это был он… теряя сознание, увидев тебя на носилках в голове вспышкой полыхнуло – Аркадий…

Сафрон не дал ей договорить, накрыл её руки.

– Не нужно, Несса, всё уже позади.

– Погоди, погоди, ещё когда никто, наверное, подумать, не мог, что он может такое сделать… Помнишь наш поход в супермаркет, где мы встретили того сметливого мужичка с фразой из Петрарки? Помнишь, как я бросилась к тебе, а ты рассыпал баклажаны, обнимал меня, целовал?

– Я помню каждый миг с тобой, Нессочка, успокойся, родная.

– Выслушай, пожалуйста! Ты не знаешь, не знаешь всей истории… Когда мы с тобой вышли из салона, после нашей медовой недели, и шли к машине, взявшись за руки, что-то заставило меня быстро посмотреть на другую сторону улицу. Знаешь, бывает импульсивно вдруг оборачиваешься, будто чувствуя чей-то взгляд, так было тогда со мной! Ничего особенного я не увидела – обычная толчея на переходе. Но он стоял на другой стороне улицы! И это подтвердила Таня, сообщив мне по телефону, когда мы были с тобой в супермаркете, что сразу после нашего ухода он заходил в салон. Сразу, сразу, через минуту зашёл! Спрашивал обо мне, она, ответила, как я рекомендовала ей говорить интересующимся моим отсутствием, что я на отдыхе в Сочи. Но Аркадий не был бы собой, чтобы поверить в этот ответ краснеющей Тани. Он выдал себя! Не смог сдержаться и, тонко уличив Таню во лжи, передал привет тебе, родной. Понимаешь?! О, я прямо вижу его сдерживаемую ярость в этот миг. Это не всё… Был он и у нашего дома в тот день, когда мы с Савелием возвращались со встречи с заказчиком. Он стоял на трамвайной остановке, я его видела, но трамвай его закрыл и уехал. Это был он, он! И тогда… в декабре, когда ты меня подводил к салону, я почувствовала его взгляд. Он был рядом, на другой стороне улицы, видел нас! А после… после он поехал к тебе…убедившись, что ты дома один. А ты сам забыл, как он тебя оттолкнул, когда ты побежал за ним? Тогда, когда мы встретились с ним в салоне? Господи, он следил за нами! Да что там – следил! Шпионил!

– Может, ты просто зациклилась на этом, родная?

– Что ты! У меня интуиция волчицы, я часто многое стала предугадывать после того, как потеряла волосы, наверное, природа иногда и награждает, после того как что-то отбирает. И моя неисправимая вина есть во всём, что произошло, я обязана была сделать, как учил меня отец: если сделал что-то важное для себя, определил свою дорогу и знаешь, что этим досадил любившим тебя, сделал больно, – не тяни, не жди, когда им об этом расскажут другие, приплетя всякие небылицы: приди и скажи в лицо, что это твоя жизнь, только твоя. Быстрей узнают, быстрей простят. Хотя… боюсь, что этот метод не для Аркадия. Аркадий, Аркадий, Аркадий… которого нет!

Она заплакала, Сафрон быстро сел рядом с ней, обнял.

– Император Японии сказал своим жителям, когда его страна проиграла в войне: «Терпите нетерпимые факты». Прошло время, японцы перетерпели, боль затёрлась в потоке времени, они живут и не отказываются от жизни. Мы должны отпустить боль и жить нашей жизнью.

– Я не страна, которая проживает века, – всхлипнула Агнесса, – я человек с отмеренным сроком жизни.

– Ты не одинокий человек, мы теперь ячейка общества, – попробовал пошутить Сафрон. – День придёт – и заботу принесёт…

– Да, да, заботу. Ох, ячейка общества, самая, самая крошечная в миллиардном рое людей, – она вскочила, придерживая его за руку, напрягшись, глядя в дверной проём кухни, вся обратившись в слух и, опрокинув чашку с чаем, помчалась к малышу. Когда Сафрон вошёл в спальню, она со счастливым лицом кормила Игорька, малыш с закрытыми глазками, аппетитно причмокивая, ел.

– Какой же он спокойный, – восхитился Сафрон. – Личико сосредоточенное, будто выполняет важную работу.

– Сейчас это для него самая важная работа. Погоди, совсем скоро он станет очень активным и заставит нас забыть прошлое, – прошептала она.

– – –

И заспешили дни, заспешили, не оставляя времени на раздумья! Агнесса с Сафроном, верными спутниками и охранителями вращались вокруг родной и маленькой планеты с лучшим для них именем Игорь. Они обязаны были вращаться по этой орбите весь отпущенный им короткий век человеческий жизни, зная, что однажды распылятся в вечном Космосе, но оставят на земле атом со своими частицами, чтобы жизнь продолжалась с ними, как это и заведено в Божьем мире живых существ.

Лишь к позднему вечеру, когда ребёнок был вымыт и отнесён в спальню, они, нацеловавшись и наобнивавшись, усталые, присели на кухне за чаем и включили телевизор. Шли новости, смотрели молча, Сафрон нервно постукивал пальцем по столу, Агнесса глянула на него, но ничего не сказала. Новости, скорее не специально, но как бы нечаянно были объединены и проходили через сквозную тему – мир живёт в ожидании войны. Дикторы говорили о том, что Россия завершила проверку Западного военного округа, МИД РФ называл маразмом ажиотаж в западных СМИ вокруг ситуации на Украине, Южная Корея решила подготовить план действий на Украине при осложнении ситуации, самолёты США и Великобритании совершили 15 рейсов на Украину с оружием, Венгрия не намерена размещать дополнительные силы НАТО на своей территории, террористы захватили аэропорт Алма-Аты, Франция допустила наращивание войск в Румынии, в Москве за сутки госпитализированы 1419 человек с COVID 19.

Агнесса раздражённо переключила на другой канал, но прощёлкав несколько раз каналы, швырнула пульт на стол.

– При всём этом развлекуха на всех каналах! Резвимся, как беззаботные котики, у которых есть корм, вода, лоток с наполнителем, из пальца высосанные сериалы, комики, гомики и попрошайки: покупайте, покупайте, покупайте. А ведь там на ви́льной, незале́жной, от кого незалежной, от чего?! давно растёт зверюга с клыками, накачивает мускулы, звереет, попробовав уже кровушки. Потапыч, он же из Луганска, рассказывал мне, как там начиналось, как шло после. Ужас! Сафрон, Сафрон, дети, убитые дети, разве такое можно простить?! Майдан, Одесса, сожжённые люди – открыли форточку, вылетел монстр ги́дности! Я же жила в краях, где суржик распространён, мне так нравилась эта такая образная, народная речь, теперь зубы сводит, когда слышу их репортажи из незалежной. Они все о гнусном, о крови, сообщают горделиво и радостно!

– Бабуля моя иногда говорила: «Чертополох да осот от соседа к соседу под тыном пробирается». Наш Сергей Андреевич особо жёстко обо всём этом высказывается, он уверен, что война неизбежна и не только из-за дьявольских методов когда-то близких соседей, но и наших политиков, пытающихся усидеть на двух стульев. Твердит обычно, что нужно было всё закончить ещё в четырнадцатом году, клянёт Госдуру, так он обзывает Думу, а к политикам, просиживающим свои зады в ней, частенько предлагает применить довольно радикальные меры, дико веселя Сашку, который после передаёт мне перлы деда. Недавно он мне рассказал, что дед выдал очередной замечательный шедевр: «Америкосам придётся однажды вспомнить, что наш Большой Театр старше всей их бомжовой страны за лужей, заваленной покрышками и хламом, а Москве 875 лет», – рассмеялся Сафрон. – Гриша мне написал, что недавно говорил с Салманом, тем пожилым мужчиной, что создал девичник из шести дочерей. Помнишь его?

– Он мне так понравился, от него веяло таким достоинством и радушием! Я помню всё и часто вспоминаю наши короткие и счастливые бакинские деньки.

– Так он недавно возмущённо сказал Грише: «Ваши соседи что, крышами поехали? Собрались с вами драться? Пророк Мухаммад говорил: «Клянусь Аллахом, не уверует человек, сосед которого не находится в безопасности от его зла». А Зеленского назвал, – Сафрон рассмеялся, – «дуз балыгин баласы». Это можно перевести, как сын селёдки, в смысле никчёмный малёк. У всех землян есть поговорки о соседях, и он однотипны. Моя бабуля говорила часто: «Не пеняй на соседа, когда спишь до обеда».

– У Савелия другая поговорка: «С соседом дружись, а за саблю держись», да и Кеша с Афоней так думают, мои милые вояки готовы хоть завтра взять в руки оружие. Алексей Данилович говорит, что по здоровью он не пригоден, но в госпиталях вполне может пригодиться. Сафрон, Сафрон, у нас Игорёк, у тысяч людей и там и здесь дети, беременные женщины, старики, родня; стараюсь не думать о страшном, не хочу слышать новости, но на сердце тяжко. Боюсь, родной, боюсь. Я пойду прилягу, устала, что-то поясница разболелась. Ты не ляжешь, хозяюшка, стряпуха? – улыбнулась она. – Смотрю, ноутбук на столе.

Сафрон обнял её. Долгую минуту, они молча стояли, обнявшись, слившись в единое тело. Часа полтора он просматривал свою страницу, отвечал писавшим, пробежался по интернету, и когда пришёл в спальню, малыш спал, тихо, как тонкий певучий ручеёк, растекались по спальне «Времена года» Вивальди из стереофонического проигрывателя. Сафрон диммером чуть прибрал свет в торшере до еле тлеющего свечения. Агнесса спала на спине, тени лежали на её белом лице со страдальческим выражением, губы чуть подрагивали, будто она собиралась заговорить, но не могла этого сделать. Он бесшумно проскользнул под одеяло, долго лежал с открытыми глазами, пытаясь вызвать образ бабушки, но провалился лишь в воронку, затягивающую его в тёмное дно. Он слышал, как Агнесса вставала к ребёнку, меняла памперс, смазывала попку кремом, кормила Игорька, как топталась у коляски Веста, но ни открыть глаза, ни встать не смог.

Проснувшись и не обнаружив ни коляски, ни жены, он пробежал в кухню. Агнесса варила кашу, ребёнок спал в коляске, Веста встретила его, потёршись о ноги, он целовал жену, продолжающую помешивать кашу.

– Пусть малыш привыкает к запахам, к переменам места, звукам, – сказала она, улыбаясь, глянь-ка на Весту. Веста, расскажи, что ты сделала ночью?

Сафрон посмотрел на кошку, сидевшую, как фарфоровая статуэтка, устремив свои апельсиновые глаза на Агнессу; лишь редкое подрагивание кончика хвоста говорило о том, что это живое существо. Агнесса достала из халатного кармана подушечку кошачьего корма, кошка стремительно бросилась к ней, вытянулась на задних лапах, передними упёршись ей в колени, обнюхав подушечку, присела, не сводя глаз с Агнессы.

– Вот это я нашла утром в коляске Игорёшки. Наша умница решила подкормить его, моя ж ты красавица, – погладила она Весту. – Надо же, материнский инстинкт проснулся у живого существа, стерилизованного людьми-варварами. Ты заметил, она не отходит от коляски, ждёт нас у ванной, когда мы деточку моем.

Сафрон погладил кошку, изогнувшуюся от удовольствия, рассмеялся.

– Мне давно кажется, что ускоренный прогресс цивилизации и эволюции работает не только на развитие общества, он крепко коснулся и детей, и домашних животных. Не помню из детства, чтобы маленькие, совсем маленькие дети так лихо катались на самокатах. Просто не верится! Ну такие крохотули сейчас рядом с родителями, на маленьких самокатиках гоняют, а в магазинах они важно подходят к стеллажам, берут любимые конфетки, показывают родителям, ожидая разрешения…

– Не успеешь глазом моргнуть, как Игорёк попросит самокат и будет с нами в магазин ходить, – не дала ему договорить Агнесса, усмехаясь.

Он опять рассмеялся.

– Машаллах, на Ютубе такие невероятно трогательные кадры показывают из жизни домашних животных и детей в семьях. А я давно убедился в разуме собак, как-то на рынке в Баку поговорил с собакой. Лохматая дворняга подошла к бетонной урне, решив справить нужду. Обнюхала, раскорячилась, а ей тихо на русском: «Нехорошо, брат, люди кругом», а она в этой позе, на трёх ногах, на меня уставилась, так и стоит, мол, чего этому типу нужно? Тогда я ей это же на азербайджанском сказал, и она, стыдливо поджав хвост, убежала. Поняла! Давай собаку Игорьку возьмём? Удивительные создания! Верные защитники, любят хозяев не за еду и приют, а просто за факт их существования, людям бы так относиться к близким.

– Непременно возьмём, если он захочет, – сказала Агнесса. – У него будет всё. Я полежу отдохну, родной…

– – –

В то время, пока он сидел у ноутбука, она не могла заснуть. Свернувшись калачиком, лицом к коляске с ребёнком, лежала с открытыми глазами, а в голову из тёмных углов спальни вползало одно воспоминание из недавнего прошлого. За неделю до тех памятных именин они с Аркадием сидели за тем же столом, за которым сейчас сидит её муж, и она рассказывала ему о своём плане мести Михаилу. Он выслушал её молча, задумчиво помолчав, спросил: «А зачем? Зачем этот спектакль? Не хочу тебя обидеть, но это называется «навязчивая женская прихоть», а это худшая из всех женских хотелок, ибо заставить в такие моменты убедить её, отказаться от причуд, не в силах был бы даже мудрый Сократ, повидавший хотелки своей сварливой супруги Ксантиппы». Краснея, она раздражённо повела плечами, но не возразила, решив выслушать его мнение. А он продолжал: «Во-первых, уж извини, это очень плохой плагиат…». Не дав ему договорить, она скомкано рассмеялась: «Плагиат? Интересно и откуда?» – «Из 19-го века, – спокойно ответил он, – но ты не Настасья Филипповна Барашкова, этот так называемый юрист не Тоцкий, а твои гости не сановники Петербургского света и не падкие до сплетен мещане с Песков или Петроградской стороны. Твои гости современные люди, друзья, коллеги, этот молодой и симпатичный гость с Востока с другом, Матвей, Головчин… Зачем портить вечер себе и гостям? А главное, ведь всё непредсказуемо, неизвестно как это пройдёт, что из этой терапевтической импровизации выйдет. Пусть всё останется, как есть, те кто знает о парике, пусть знают, уверен, что некоторые уже должны были догадаться, пожалуйста, не нужно шокировать людей». – «Алексей Данилович говорит, что встряска, возможно, позволит мне отрешиться от чёрного пятна в голове», – нервно закурила Агнесса. «Да брось! Он слишком хорошо тебя изучил, опытный психиатр, понимает, что переубедить тебя невозможно, и умыл руки, на вечер он придёт для подстраховки, он тебя любит отцовской любовью. И он сказал возможно, именно потому, что понимает, что предвидеть результат сложно. Мы с ним говорили, он объяснил мне, что такое случается в практике психиатрии, мол, метод эмоциональной встряски может вызвать пересмотр отношения к себе, окружающему миру, но он не бог и предвидеть результат не может и надеется, что ты за эту неделю, примешь правильное решение. Я тоже так думаю, неделя раздумий может пойти тебе на пользу, но не буди лиха, пока оно тихо, после ты будешь жалеть и грызть себя». – «Что же, остаться неотмщённой, плакать в тряпочку? – заговорила в ней кровь гордых родителей. – Эта крыса строила из себя доброго самаритянина, дождалась смерти моего отца, обогатилась и уничтожила мою жизнь! Позвонить ему, обругать, покричать и успокоиться?» – вскричала она. Аркадий накрыл её подрагивающие руки: «Просто не приглашай его, вычеркни из жизни, я предполагаю, что по жизни он бдительный трус, как вся эта пафосная в судах юридическая борзятина; он непременно перетрёт в голове ситуацию и может просто не прийти. Что тогда? Ещё больше озвереешь, а он руки умоет. Не приглашай! И вообще, не мстите за себя, возлюбленные, но дайте место гневу Божию, ибо написано: мне отмщение Аз воздам, – говорит Господь. Апостола Павла слова, дорогая, верные слова…».

Приподнявшись, Агнесса посмотрела на спящего ребёнка, слёзы навернулись на глазах, сжав голову руками, рухнула на подушку, еле слышно шепча: «Мне отмщение, Аз воздам… Аркадий, Аркадий, Аркадий, аналитик, умный, сдержанный, мудрый, чуткий, благородный, честный говорил мне это… И я твёрдо знала, что он этим словам верит, не ради красного словца же говорил? Как же он, он-то – он! Мог забыть эти слова и решиться мстить? Ведь должен был понимать, что сделает меня несчастной, и можно ли сделать такое, любя? Можно ли, любя, намеренно нанести боль той, которую боготворил и говорил эти слова… Но, Господи, сделал же, сделал, оставив после себя кучу плоти, прикрытую тряпкой, плоть, бывшую когда-то живым, красивым, гордым, не старым мужчиной. «Мне отмщение, Аз воздам» с ним сработало, оно неумолимо? Уже после больницы и родов, здесь в квартире, когда Сафрон ушёл за продуктами, я не выдержала, нашла в интернете в криминальной хронике кадры у трамвая с трясущимся вагоновожатым и оперативниками, делающими свою обычную работу. Камера коротко наехала на что-то накрытое простынёй, совсем недавно бывшее им, и у меня, безволосой, зашевелились волосы на голове. Час я сидела, подвывая, как брошенная собака, не в силах поверить в то, что ещё недавно он, живой, сидел за столом рядом со мной и пытался отговорить от в самом деле безрассудного поступка! И вышло, как он и предвидел. Аркадий, Аркадий, прости, прости меня за то, что я не нашла тебя, опьянённая любовью, не поговорила с тобой, не решилась встретиться с тобой. Возможно, я могла бы тебя убедить, что это жизнь, которая распоряжается нашими сердцами, что ты навсегда останешься в моём сердце светлым дорогим человеком! Наверное, смогла бы убедить… наверное…

 

16.
 

Началом первой декады февраля пришли крепкие морозы, доходившие ночью до минус 20, Нева была скова льдом, лютовал норд ост. Но уже вскоре началось потепление, грязный снег раскисал, часто накрапывал дождь. Солнце пряталось в сером небе за набрякшими от влаги облаками, томясь в ожидании своей коронации; промозглые сырые вечера накрывали город на воде рано, сонные ночи не торопились уступать место рассветам, но пока ещё покорно уступали владения скорым морозным вечерам. Но дыхание весны уже ощущалось. Ближе к двадцатым числам февраля солнце всё чаще одолевало недовольную небесную хмарь, а люди, расправив плечи, поднимали головы к небу, приветствуя светило, обещавшее пробуждение природы от спячки и летнюю негу.

В такой период зимы природа иногда устраивает невероятно феерические прощальные представления. С ясного неба неожиданно может грянуть войско пушистых планирующих снежинок, ненадолго десант из мириад снежинок захватит город в плен, выбелит дома, дворы, дороги, проспекты, мосты и набережные, и город побеждённо замрёт в восхищении. Но вот он просыпается: очнутся тысячи машин и раздавят павших небесных солдат, превратят их в грязь, и тогда остро видится, как этот город стар.

Город болел. Больницы были переполнены, ещё случались атаки проклятой невидимой и коварной ведьмы Ковидлы, неожиданно настигшей и без того раздрайный, больной мир людей. Болели «модной болезнью» и наши бывшие соседи, но со страшной побочкой, которую в своё время здраво и честно назвали «Чумой 20-го века». «Побочка» регрессировала там с удвоенной силой. С бывшей западной окраины России поступали тревожные сигналы: обстрелы Народных республик на Востоке становились интенсивней, возрастало число беженцев, Запад увеличивал поставки хунте, двигал ползунок реостата войны, увеличивая напряжение, Президент незалежной из комика превратился в потрёпанного ястребёнка, подобострастно клюющего кровавую наживку из рук главного заокеанского хищного белоголового орлана со стрелами и оливковой ветвью в когтях.

А город жил своей обычной жизнью, работал, отдыхал, ходил в магазины, кинотеатры, кафе, люди учились, женились, рожали, умирали, в большинстве своём занятые своими повседневными заботами. Большинство не зацикливалось на анализе опасных перемен, происходящих в Мире, но дух войны незримо витал в воздухе и это хорошо понимали многие.

В середине февраля случился гостевой заезд визитёров, жаждущих увидеть маленького Игорька. Первыми пришла троица однополчан с подарками. Игорёк очаровал их, долго спорили, на кого ребёнок похож, Агнесса остановила их, постановив, что это вылитый Сафрон, такой же спокойный и тихий, добавив, смеясь, что она родит девочку и она будет похожа на неё. Сашка пришёл с Германом и Дашенькой, Герман млел у коляски с ребёнком с глазами полными слёз. Сафрон с Агнессой переглянулись, подумав об одном и том же: вспомнил братика.

Заставляя Германа и Дашу краснеть, называя их женихом и невестой, Саша весело рассказывал, что они обручились, а он будет дружком Германа на свадьбе, а после, уже за чаем с тортом, рассказывал о недавней комичной семейной сцене уже неделю заставлявшей их семью смеяться. Останавливаясь, хватаясь за живот от смеха, заставив до слёз хохотать и Агнессу с Сафроном, в красочных подробностях расписав эту забавную историю,

А история случилась, когда они с Матвеем смотрели сериал. Неожиданно из спальни выскочил смеющийся дед, а за ним бабушка, лупившая его по спине сумочкой, повторяя: «Горбушка?! Вот тебе горбушка, вот тебе горбушка!», а после оба остановились и стали хохотать, обниматься, целоваться, и снова хохотать. Два дня, ни с того ни с сего, они переглядывались и хохотали, ничего не объясняя. Сергей Андреевич, конечно, не выдержал и рассказал Саше о сути случившегося.

В тот вечер они собирались в театр. Ольга Николаевна сходила в салон, сделала маникюр, подкрасилась, нарядилась в новое платье и кокетливо спросила деда, мол, нравиться ли ещё она ему? На что дед, поцеловав её, ответил: «Зачем мне чужой тортик, дорогая, когда у меня есть своя горбушка». Хохоча вместе со всеми, Саша пояснил, что когда он был маленький, они с дедушкой вместе смотрели американский мультяшный сериал «Симпсоны». Сериал дедушке нравился, он твердил, что это самый правдивый фильм о жизни в Америке, и к месту и не к месту сыпал цитатами от мистера Симпсона.

Провожая ребят, Сафрон обнял Сашу: «Саша, у тебя прекрасная лексика и такие красочные образы, почему бы тебе не попробовать писать? Дарю тебе название твоей первой книги – «Перлы моего деда, бывалого пограничника», с пояснением – «Рассказанные его овчаркой Карацюпой». Мог бы выйти оригинальный шедевр». Саша покраснел: «А я давно уже пишу, но об этом только Герка знает и Даша». Сафрон рассмеялся: «Ну, ну, не скажи, не поверю, что ты всевидящей бабушке не показывал свои опусы, уверен, она знает, одобряет и рецензирует».

Когда ребята ушли, Агнесса, лукаво улыбаясь, обняла Сафрона: «Когда я стану «горбушкой», буду тебе ещё нравиться?» – «Ты всегда будешь для меня тортиком» – рассмеялся он, крепко обнимая её и целуя. Чаще всех приезжала Тамара Мурадовна, непременно с сумкой подарков, они с Агнессой закрывались в спальне с ребёнком и подолгу беседовали. После Агнесса рассказывала Сафрону, о том, что происходит в их семье.

Надежда пришла в себя и ожила. Основательно подготовилась и сдала зимнюю сессию, Любаша передала матери о новой её влюблённости в молодого офицера из Следственного комитета, который на первом же свидании предложил ей руку и сердце. На второе свидание она взяла с собой Любашу, чтобы узнать мнение сестры о нём. Любе молодой человек понравился, но она заявила Наде, что она обязана пригласить его к ним в дом под бабушкин лазер, прежде чем дело придёт к согласию. Надя вначале возмущённо размахалась руками, мол, бабушка смутит его допросами и может всё испортить, но Люба жёстко осадила сестру, веско обрубив, мол, самостоятельность её уже не раз заканчивалась крахом и болью для неё и всей семьи, добавив: «Пользуйся бесплатной мудростью бабули, пока она жива, внучке плохого не пожелает». Надя покуражилась, повредничала, позлилась, но обняла сестру и согласилась.

Естественно, Люба всё доложила бабушке и матери, которые, конечно, расстроились и долго обсуждали ситуацию при Любаше, а Клавдия Дмитриевна заключила: «Чему быть, того не миновать. И хорошо, что это офицер, а не актёришка Малых драматических или современный прощелыга, расписанный от пяток до затылка наколками. Офицеру знакомо, что такое дисциплина, хлебнул, думаю, муштры и армейского порядка. Глядишь, и Надежку дисциплинирует. Пусть приводит. Разберёмся, кто есть ху. А Надежка, дома сидючи-то, ещё и растомится, тоже ничего хорошего в девичьих мечтаниях».

Рассказала Тамара Агнессе и о том, что Любаша общается с отцом, никто не препятствует этому, а мать, узнав об этом, заявила, что Любаша самая жалостливая из внучек, ещё в малом детстве она жалела всякую животинушку бездомную и горько плакала, когда кто-то в семье болел.

Приезжал Сергей Андреевич с женой. Он долго стоял у коляски со спящим ребёнком с умилённым видом и повлажневшими глазами, но кадык у него дёрнулся, хлюпнув носом, он схватил Сафрона за локоть: «Где у вас покурить можно?». Сафрон отвёл его на балкон и тихо вышел, оставив одного.

Приезжали все, всем хотелось поздравить и поглядеть на малыша. У Евы уже обозначился живот. Майя поздравляла по телефону, она отходила после сильной простуды с осложнениями. Неожиданно из Канады прислал голосовое сообщение Сафрону Борис. Он говорил, что всё знает, что Данилыч берёг его самочувствие и лишь вчера рассказал о случившемся. Он до сих пор не может прийти в себя и бесконечно рад, что всё хорошо закончилось, подробно о себе расскажет, когда вернётся в Россию, это произойдёт скоро.

Любаша с Захаром приезжали часто. Агнесса проводила с Любашей практикум будущей мамы. Доверяла брать ребёнка на руки, они вместе его купали, Люба меняла памперсы, говорили о беременности, как она переносится, о родах и прочих женских радостях. Агнессу стало тревожить спокойствие малыша, ел он хорошо, вес набирал, рос, много спал, но агукал нечасто. Осмотрев малыша и расспросив маму, врач постановила, смеясь: «Скромняга, это он даёт вам время немного отдохнуть. Погодите, этот Геракл разорвёт цепи и ещё даст вам прикурить».

Захар сообщил другу, что планы изменились: свадьбу теперь планируют провести на даче в Вырице к майским праздникам, когда наладится погода. Он продолжал учиться, но перевёлся на заочное отделение, поскольку ему приходилось разрывался между их с сестрой офисом, домом будущей тёщи, контролировать склад фармпродукции, на нём была вся логистика.

Несколько раз он ненавязчиво заводил разговоры с другом о том, что негоже будет со временем сидеть дома, предлагал ему открыть какое-нибудь интересное тому дело, например магазин музыкальных инструментов со всеми атрибутами этого бизнеса, в который бы и он вложился. Сафрон смеялся, что он бы с удовольствием, но как только малыш чуть подрастёт. Практичный Захар не отстал: «Слушай, пока сидишь дома, сделай себе хотя бы обучающий гитарный видеоблог, ты же в музыке сечёшь, в компьютере шаришь, наберёшь просмотры, зрителей, раскрутишься, рекламу будешь давать, донаты пойдут». Подумав, Сафрон решил попробовать, купил гитару, играл сыну и жене, но к реализации плана Захара пока не приступал – свободного времени не было.

Гриша писал, что они откладывают деньги на поездку в Питер, они с Софой подумывают о втором ребёнке и переезде в Россию, просил присылать больше фото с малышом, что сосед Салман, узнав от него о рождении Игорька, обрадовался, сказав по-русски: «Не то, что я – бракодел». Люба рассказала Захару, что отец вновь болеет, в этот раз проблемы с ногами – лимфодерма ноги с рожистым воспалением, ему трудно ходить, она ездит к нему. Захар рассказал об этом Сафрону и о том, что поначалу злился на Любу за поездки к отцу, но смирился, когда она ему сказала, чтобы он больше никогда не поднимал разговоры об отце, что это его не касается, а она, несмотря на разлад между мамой и отцом, обязана оказывать ему помощь.

Сам Захар неожиданно вспомнил час своего конфуза на дне рождения матери Любы во время отъезда из их дома в Вырице. Вспомнил те странные обнимашки Любаши с Агнессой тем утром. Люба не смогла долго держать тайну ночи Ивана Купалы. Смеясь, рассказала ему, как они с Агнессой ночью умывались росой с папоротников и загадывали желание. Рассказывая это Сафрону, сдавленно посмеиваясь, Захар говорил, что сразу же горделиво вознёсся, решив, что девушка на него, неотразимого, загадывала желание. Оказалось, что Любаша просила примирения матери с отцом. «Я, конечно, сразу потух, – говорил он, – но после подумал, что клёвая же у меня будет жена с таким отношением к семье. А что Агнесса загадывала, братан?».

Ответив, что он ничего об этом не знает, Агнесса ничего ему не говорила, – Сафрон прошёл в студию. На мольберте был прикрыт тёмной материей большой квадрат. Он снял ткань, стоял долго, восхищённо замерев. Картина красками, по всему, начата была недавно и ещё не закончена, но он уже увидел в женщине у кустов папоротника Агнессу.

В кухне, обняв её со спины, он спросил:

– А что же ты загадала в ночь Ивана Купалы, родная, у кустов папоротника?

Агнесса повернулась, смеясь:

– Любаша?

Сафрон, целуя её, кивнул:

– Захар выведал у неё.

– Ну, разведчик! И что про Любу он выведал?

– Любаша загадала мир матери с отцом.

Глаза Агнессы повлажнели:

– Моя ж ты девчуля, какая же она замечательная! А у меня всё сбылось, родной, и радуга за меня была, и ночь у папоротников, вон моя мечта, спит себе, родной.

Совсем недавно Захар позвонил Сафрону поздно ночью и возбуждённо рассказал, что был в кафе с Любашей и видел Белоцерковского со странной худой дамой с молочно-белым лицом. Он встретился с ним глазами, но тот с виноватой улыбкой быстро отвёл взгляд. Дама, по всему, беременна, резюмировал Захар, – пару раз она выходила в туалет в его сопровождении, он заботливо поддерживал её под руку, а под платьем обозначался многоговорящий животик. Смеясь, Захар добавил:

– Такие сучьи юристы без дела не остаются, подловил себе очередную…

Он недоговорил, словно засомневавшись в эпитете для дамы. Сафрон посмотрел на него раздумчиво:

– Никогда не делай скоропалительных выводов о человеке, брат, зная о нём понаслышке. Женщина способна дать счастье мужчине, а значит – изменить.

Захар, недовольно хмыкнув, ответил:

– Ну, ну, блаженны миротворцы, – и не стал продолжать разговор.

День сурка у Сафрона с Агнессой продолжался. Дни начинались одним заведённым порядком – всё вертелось вокруг беззащитного, родного, требующего непрестанного внимания и заботы ребёнка. Вечерами они улучали время для отдохновения за чаепитьем на кухне с включённым телевизором. Так было и тем поздним февральским вечером, когда ребёнок стал плакать, и стул его стал жидковатым. Повышенной температуры не было, много раз приходилось ребёнка подмывать, менять памперсы, Агнесса поила его из бутылочки тёплым рисовым отваром, уснул он только к шести утра.

Не включая телевизора, они посидели на кухне, выпили тёплого молока и, измученные, переместилась в спальню. В половине восьмого Агнесса кормила ребёнка, Сафрон застрял в ванной комнате – скопилось много белья для стирки, после готовил завтрак. Малыш заснул, они ели на кухне и ждали патронажного врача. После девяти кто-нибудь непременно им звонил, но телефоны сегодня молчали.

Пришла врач. На столике для пеленания осмотрела ребёнка, измерила температуру бесконтактным устройством, дала советы Агнессе. Уходя, когда Сафрон помогал ей одеть шубу, а Агнесса стояла рядом, врач спросила, строго глянув на них: «И что же думают молодые родители о начавшейся СВО?». Они непонимающе переглянулись, одновременно проговорив: «СВО?». Врач обиженно поджала губы: «О специальной военной операции. Ясненько, моя хата с краю. Понятно, понятно, такое случилось, а вы не знаете, всё вам по боку, эх, молодёжь… хотя уже не совсем молодёжь. Агнесса, следите, пожалуйста, за правильным заглатыванием соска ребёнком и не забывайте делать ему лёгонький «велосипедик»».

Они шли к кухне, когда позвонил Захар, захлёбываясь, затараторил:

– Ну, шо, ребята, чё-то пошло не так, не договорились говорящие головы, война престолов началась? Зелёного клоуна из «Квартала 95» решили уму-разуму поучить? Клавдия Дмитриевна плачет с утра, Тамара Мурадовна не отходит от неё, а я чё-то не могу врубиться, зачем так-то? Решили утреннюю пробежку устроить, победить на минималках? Это ж теперь всё перерастёт в максималку и надолго, за окраину подписались и эвропейцы со Штатами. Как говорится, паца́ки чатла́нам на голову сели…

– Брат, – перебил его Сафрон, – мы только что узнали, давай позже поговорим, заглянем сейчас в инет узнаем, что происходит.

Через полчаса, закрыв ноутбук, он задумчиво заговорил:

– Бабушка участвовала в войне, просилась на передовую, но её оставили в Баку в зенитном полку защищать небо города, фашисты рвались к нефти. Она никогда не говорила о войне, не смотрела фильмы. Как-то я спросил её о войне, она ответила фразой из «Унесённые ветром»: «Лучшие войны в истории те, которые удалось избежать», и не стала рассказывать. Отчим отца тоже молчал, а он прошёл Финскую, освобождал Краков и Берлин, но однажды рассказал моему папе одну историю, а тот мне, когда я стал старше. Это был лишь один эпизод из начала той войны, когда наши отступали. Жаркий август, степь, Иван Фёдорович идёт со всеми на восток страны, много раненых. В каком-то посёлке развернули в школе госпиталь, раненые лежат на высохшей траве, измождённые, голодные, ждут своей очереди, а мимо них санитары на носилках выносят части ампутированных конечностей и скидывают в канаву. А потом случилось страшное: тучей налетели немецкие самолёты и сравняли госпиталь и людей с землёй. Из пяти осколков Ивану Фёдоровичу три позже удалили из лодыжки, но два не успели, опять началась бомбёжка, так и жил он с ними до конца дней.

Агнесса обняла его.

– А я ничего не знаю о моих родственниках, об их жизни в те суровые годы, отец с матерью избегали эту тему.

Послышалось цоканье лап Весты, она влетела в кухню, положила лапы на колени Агнессы, вперив в неё неподвижный взгляд янтарных глаз.

– Мой же ты добрый Цербер, Игорёк зовёт нас? – вскочила Агнесса и, погладив кошку, взяла Сафрона за руку. – Пошли, пошли, родной, к нему. Господи, неужели мы его родили для войны?! Чёртовы политиканы, воистину живодёры, воры, грабители, подайте им детей. Я для мира и любви его родила!

Игорёк тихо хныкал, беспокойно шевелился, дёргался с открытым ротиком.

– Господи! Полный памперс, Сафрон, приготовь ванночку. Детей им подай долбаным карфагенянам! Жгли детей на детском пляже в Зугрэсе, в Одессе, они жареных любят! – Агнесса впервые нецензурно выругалась.

Шквал звонков обрушился часам к восьми вечера. Троица однополчан общалась по видеосвязи. Они пили в мастерской за большим столом, заваленным гипсовыми заготовками. Основательно пьяные, они перебивали друг друга на эмоциях, кричали. Афоня их останавливал, не выдержав, извинился перед Сафроном, мол, мужики перебрали и рвутся в бой, что он заедет, нужно поговорить с Агнессой о деле – работа у торгаша уже закончена, а он тянет с оплатой. Пожелав здравия, он отключился.

Отзвонились почти все. Саша написал, что позвонит позднее, деду плохо, он перебрал и перенервничал. Зная принципиальную позицию Сергея Андреевича, его отношение к политиканам и резкость высказываний, Сафрон представлял себе его ярость, но в этот раз с Сергеем Андреевичем случилась настоящая истерика.

Он встал поздно. Когда зашёл в кухню, Саша и Ольга Николаевна сидели за столом, молча и напряжённо глядя в телевизор, прибрав громкость, к нему они не обернулись. Поцеловав жену в шею, он недовольно бросил: «Опять телебредятину какую-то смотрите? Это портит аппетит, коллеги», но Ольга Николаевна схватила его за руку: «Господи, Серёжа, Серёжа, Серёжа, ты посмотри, что творится!».

Глянув в экран, он с минуту оторопело молчал. Словно очнувшись, дёрнулся и нервно приступил к Саше: «Сашок, ну-ка покажи мне, что в твоём всезнайке телефоне бают вражеские средства массового оглупления».

Они с Сашей сели на диван, и Саша покорно пролистал ему сводки новостей со всего мира из Телеграм-каналов. Вот тут-то и произошло то, что Саша мягко назвал «перенервничал».

Сергей Андреевич бросился к холодильнику, выхватил бутылку. Тут же у холодильника хлопнул стакан водки, закусил колбасой, и под негодующий ропот жены забегал по кухне, колотя ногами комоды и стулья, выкрикивая: «Я говорил, говорил, говорил, что в четырнадцатом году нужно было начинать и заканчивать. На подъёме людей после Крыма. Давно бы всё закончилось! Киев! Какой Киев! Мать городов русских могла бы и подождать, мать городов русских может ждать! При монголах дождалась своих сынов, при бесноватом Адольфе дождалась и сейчас бы дождалась. Одесса! Одесса! Русский город, город боевой славы! Чёрное море! Заветный камень! Севастополь! Нужно было всё туда бросить! Отрезать от моря бандеровцев, одесситы непременно бы восстали! Как они восстали, когда входила Красная армия, перевешали всех полицаев и предателей. К Приднестровью выйти на прямой танковый выстрел, деблокировать республику, фашистская Румыния осталась бы при своих. Я чувствовал, чувствовал, что эта шмакодявка, этот комик квартальный, подстилка Вашингтонская, ляжет под янки! Надо же, козлы, скакуны, людей жгли, злорадствовали, это ж теперь растянется на годы. Врыться в Донбасс, заставить хунту бросить силы к морю и перемалывать их по ходу…».

Он опять бросился к холодильнику, но Ольга Николаевна предприимчиво успела водку перепрятать. С грозным видом он повернулся к ней, но растерянно обмяк под её взглядом, и болезненно скривившись, схватился за сердце, а она строго сказала: «Успокойся, стратег, хватит воевать, ты нам на этом фронте нужен. Сейчас выпьешь таблетки и приляжешь».

От шума проснулся Матвей, в трусах вошёл в кухню. Сергей Андреевич не удержался, наехал и на него: «Готовься! Завтра, Матвейка, всех юристов, артистов, юмористов, маркетологов, блохеров, продавцов, лоботрясов, качков, барменов побреют, оденут в модные мундиры, дадут по автомату и привет…»

Жена потянула его за руку, а он, бормоча «В конце войны советские танки по 100 километров в сутки проходили, а мы десять лет топчемся…», покорно пошёл за ней. Комментируя ситуацию, Саша написал: «И дед мужественно выпил таблетки и лёг в кровать».

Но на следующий день в одиннадцатом часу вечера, когда Агнесса с малышом легли, а Сафрон сидел на кухне у ноутбука, Сергей Андреевич неожиданно ему позвонил. Он как-то тянул слова, голосом тусклым, усталым, Сафрону невольно подумалось, что он под хмельком.

– Приветствую новоявленного россиянина… м-да новоявленного, попавшего, м-мм, в очередной переплёт российской истории. Не занят?

– Нет, нет, Сергей Андреевич, рад вас слышать. Сижу у ноутбука, смотрю раскалённые планетарные новости, все говорят только об одном. Как вы себя чувствуете?

– Да так… я тут во дворе на детской площадке отдыхаю. Супруга выгнала, мол, хватит голову напрягать, в Сашкин телефон глядючи, проветрись… сижу, курю. Как Игорёшка, Агнесса?

– Сынуля растёт по расписанию. Агнесса… да мы же все сейчас, Сергей Андреевич …

– Да, да, все, а может быть и не все, не все, м-да, кто-то сейчас радуется беде. Я сегодня вспоминал, как ты в первый раз к нам приходил с Матвейкой в феврале прошлого года на ночёвку. Беседу нашу вспоминал, ты ещё о власти говорил, что она, дескать, от Бога, а Сашка с Герой за Навального тогда топили, критиковал вьюноша подавление смелых свободолюбцев нехорошей злой властью. Мы тогда с тобой, помню, сошлись в мнении о свободолюбцах и Навальном, м-да, а товарища власть упаковала крепко, сидит, небось, тоже новости смотрит, если сержант разрешит.

– Я и сейчас так же думаю, что власть от Бога, Сергей Андреевич, а может быть даже больше и твёрже в это верю, чем прежде, ведь Бог поругаем не бывает: всё от него – любовь, совесть, испытания, сама жизнь, наш мир. Я очень много передумал сейчас о том, что если власть от Бога, а она, в сущности, являясь сакральным инструментом, должна и обязана осознавать ответственность за деяния перед Господом и народом. Она часть народа и обязана предвидеть, предотвращать внутренний распад государства и агрессию недругов. Писано-переписано, о том, что Россия страна особенная, народ особенный – Богоносный, история тому подтверждение, а в этом мире ничего не происходит без Божественного проявления. Хочу верить, что мы и этот поворот истории пройдём достойно, а правда – она же и Бог, – будет на нашей стороне. А закон… мы же не разрушились, как Западу грезилось, знаете почему? Потому что нам важен дух закона, а не его буква! А наш закон, по сути, русский и гласит: ни шагу назад, за нами Москва!

Сергей Андреевич помолчал. Слышно было, как он щёлкает зажигалкой, которая не сразу сработала.

– С этим не могу не согласиться, но уж больно часто Господь Россию испытаниям подвергает, – начал он, – хотя… куда не глянь, наказывать-то нас нынче есть за что. Говоришь, власть предотвращать должна? Упреждать вредность выползней вроде Навального, продажных либералов, затаившихся в кустах ждунов, конечно же, необходимо, потому что они – суть потенциальные воры и предатели. По мне, давить их нужно было начать раньше, не разводить с ними кисели, не доводить, понимаешь, ситуацию до всяких шоу с ними, сходок на площадях, дебатов на продажных радиостанциях и в интернете, на круглых столах. Столы-то круглые, да из разговорах на них выходил, хе-хе, только жидкий стул. Однако, если подумать, Сафрон, на площади-то бастовать не вся страна выходила – мизер в масштабах страны, и не рабочий люд, а молодняк с промытыми мозгами. А народ, народ своей насущной, непростой, нелёгкой жизнью жил, а слова-то ему не особо давали. Да и слушать, что народ думает, власть не слишком желала, избегала встречаться, отбрёхивалась, а ведь догадывалась, поди, что не одни анекдоты народ бает о ней родимой. Ну и тут же невольно мыслишка закрадывается в мою седую голову: а не для себя ли любимых, в первую очередь, власть упреждает сходки на площадях и прочие эксцессы? Как бы упреждает то, что на виду, что для неё опасно в моменте, и с чем ОМОН легко справится, а заодно и даёт предупреждение будущим буянам. Одной рукой шоблу свободолюбцев гнилых упреждает, а другой – глаза прикрывает на непорядок и раздрай в головах и жизни населения страны. А в это время народ во все тяжкие пустился, страшновато новости смотреть. И вот тут-то, в такой момент и нежданчик – война, а к такому неожиданному бенефису вся власть, – я о войне, – думаю, совсем была не готова. Знаешь, часто слышу вот это сочетание слов – либерал-государственник. По сути, это несовместимое сочетание – гибрид ежа и гадюки, если судить по их делам, а ведь в Библии написано, что по делам их судить нужно? Так ведь? А что с делами? Двоящийся либерал в первую голову хочет свобод себе, сытно жить хочет, пользоваться всеми благами цивилизации, ездить по миру, не испытывать никаких препонов, иметь доход, но одновременно должен и государственными делами заниматься, то есть, жизнью народа, державным охранителем быть. И опять закавыка: сам он желает жить хорошо и не потерять тёплое место, детей своих в элитку определить, а как жизнь народа нормальной сделать, он совершенно не знает, это ж такая головная боль. Не знаешь, как? Так спроси у народа! Он подскажет. Магазины с продуктами, веселуха, клубы, гульбища, площадный патриотизм с песнями – не выход. Карла Маркс говорил, что богатство общества определяется количеством свободного времени у граждан. Наверное, это было актуально для того времени, когда работали по двенадцать часов в день и даже дети спины гнули на фабриках. У нас же народ своё вывел: делу время – потехе час, но сейчас потеха-то стала дороже дела. Ты же учился, знаешь, чем заканчивалось в истории прежнее – хлеба и зрелищ. Я о единении народа, пути страны, идеи общей для всех, потому что патриотизм за деньги на площадях и громогласное радение за страну по телевизору – это кисель из одной пачки. Де́ла, вектора нет, даже точки отсчёта нет!

– Я прекрасно знаю ваше мнение, Сергей Андреевич, помню, что вы за «подлинник», то есть за крепкую палку, за жёсткость власти, но может быть именно сейчас, в трудный час для страны, и произойдёт это единение, пусть и не совсем такой точки отсчёта всем хотелось? Ведь так у нас испокон веков было, когда тяжело становилось отчизне.

– Поздновато, тридцать лет было для этого, проблемы сейчас ещё больше оголятся, да такие, которые представить трудно. Знаешь, как в летописях писали о состоянии войска перед боем? Людно и оружно! Понимаешь, людно и оружно! Что за тридцать лет с этим людно и оружно произошло? Да просто нужно посмотреть статистику: сколько у нас было в СССР военных институтов – лётных, артиллеристских, танковых, пехотных и прочих с армией связанных организаций. И ещё посмотреть, как пилили подлодки, танки, самолёты в девяностые, кто руководил всей оборонкой эти годы, и кто руководит сейчас – люди гражданские, без военного образования, не нюхавшие пороха и полевой жизни, практики, учений. Знаешь такое словечко франшиза?

– Ну, конечно. Разрешение использовать бренд, бизнес-модель какой-то компании, которую можно использовать для собственного бизнеса в обмен на платежи.

– Во-во, в обмен на платежи. Макдональдсы, Киэфси разные, открывай, но будь любезен, плати заокеанским владельцам. Франшиза, блин, шиза, в натуре. Что предпоследний проворовавшийся министр обороны сделал? Франшизу! Перевёл армию на аут…блин…сорсинг, как там у них в Штатах. Пришлые повара со стороны накормят солдат, приберут за ними, постирают, погладят, меню распишут. Знаешь, куда эта челядь мясо унесёт? Сколько стырят интенданты аутсорсинговые? Представляю этот аутсорсинг у пограничников, когда они на границе в бою! Солдат должен уметь всё, так у нас было всегда. Что вышло? Аут, без сорсинга.

Сергей Андреевич помолчал, чертыхаясь, помучил зажигалку, закурил.

– Ещё хуже этого всего франшиза культуры и образования. Всё оттуда тащим! Сериалы, музыку, фильмы, болтовню комиков, мат в передачах, всякое говно звёздами сияют, зады голые, свинство без стеснения, бл..ство на показ, этот, как его… хэллоуин чёртов. Франшиза пошлости, Сафрон. Да и война нынешняя не франшиза ли? Раньше говорили – экспорт капитализма, подразумевая принятие их методов ведения хозяйствования и жизни, а заодно притаскивали в страны революции, майданы, типа «Революция роз». Оставим тему, тошно!

Нескрываемое раздражение засквозило в его голосе.

– Ты же знаешь – я читака. Вот вчера на почтовых ящиках книжонку кто-то оставил, я, конечно же, подобрал. О меньшевизме книга. О нём в голове у меня, что-то осталось из училища – Мартов, Аксельрод, но смутно. Что ж они хотели? Пройти этап развития в сотрудничестве с либеральной буржуазией без насилия и эволюционным путём, постепенно создать демократические институты в сотрудничестве с буржуазией. Ленину такое совсем не подходило. Что он сделал в семнадцатом? Отлично! Что Ельцин сделал в 1993-м? Снёс коммунистов и привёл с собой к власти практически меньшевиков, наглых сторонников буржуазного развития. Владимир Владимирович медленно, но всё же хвосты им и бандитам подкрутил после двухтысячного, но они их только поджали, никуда не делись, присмирели, переобулись и стали кем? Либералами-государственниками! Либерал-государственник считает родину кормушкой, а свой бумажник лучшим местом хранения нажитого. Для него придуманы особые правила жизни и счастья для его детей, будущих меньшевиков.

– Дорогой Сергей Андреевич, в мире же всё изменилось. Всё сейчас в определённых рамках, всё компьютеризировано, скорости передачи информации бешеные, Запад тащит мир в инклюзивный бордель, в мир спектакля, сбываются сюжеты антиутопий. Мне трудно себе представить многолюдные народные вече новгородцев, или сходы граждан Древней Греции, где сообща решались вопросы войны, мира, законов, выборов должностных лиц, расходов, изгнаний предателей. Мы передоверили это власти, а она, наконец пришла к неизбежности вмешательства для защиты своих людей и интересов. Соответственно, война и для власти тяжкое бремя, и будут, конечно, ошибки, будут, будут, но и будет время их осознания и исправления, я надеюсь на это. А как это будет, повторюсь, – не в силе Бог, а в правде. Я понимаю, понимаю вашу тревогу по поводу того, что мы не в лучшей форме, понимаю, что в любой целостности есть свои изъяны, они есть и в России. Но, дорогой Сергей Андреевич, Россия всегда была собирателем и строителем, везде, куда она приходила, она строила, а не разрушала. Даже примеры можно не приводить, достаточно истории становления Москвы, Санкт-Петербурга, Одессы, Сибири. Запад – другой, их герой – рыжий воин-захватчик германец Барбаросса, Карл Великий. У них поговорка бытует: Европа – душа войны. Я сейчас точно не назову, сколь долго и кроваво они воевали между собой, как гнобили население колоний. Это же сотни лет! Захватить, поработить, разрушить, забрать всё, что можно. Замирялись на время, поделив земли и богатства, готовые вновь драться. Замирялись! Договор – это другое, они предпочитали сделку, а сделка – это термин бизнеса, торговца, вора, преступника. Мы же воевали на своей земле, гнали врага, а итоги наших побед известны. И сейчас мы придём и всё отстроим на наших землях, как отстроили их после последней войны с германцами. Только пепел этой войны ещё долго будет стучать в наши сердца и сердца наших обманутых южных братьев, которых наглый германец с кликой предателей Украины, использует для нашего развала, как всегда не без корыстного интереса. Знаете, как это всё закономерно заканчивается? Так, как говорит в Вечной книге пророк Иеремия о тех, кто погряз в корысти и лжи, послушайте: «Ибо от малого до большого каждый предан корысти и от пророка до священника все действуют лживо. Врачуют раны народа моего легкомысленно, говоря: «мир, мир», а где есть мир? Стыдятся ли они, делая мерзости? Нет. Нисколько не стыдятся, и не краснеют. Но падут между павшими и во время посещения моего повержены будут».

Сергей Андреевич молчал долго. Кто-то спросил его: «Серёга, как ты?» – «Нормально, жизнь продолжается, Коля», – ответил он. Сафрон подумал, что он забыл о нём, пауза была долгой, и кашлянул.

– Значит, со слезами на глазах? – будто очнулся Сергей Андреевич. – На парад вместе пойдём, семьями?

– На парад 9 мая, уверен, вместе пойдём, и всегда будем ходить в этот светлый день. Это значит, Сергей Андреевич, что жив Господь и жива Россия-мать.

– Ох, дорогой ты мой, дорогой, мне б твою уверенность сейчас, но если честно, в глубине себя я держу тоже, что и ты. Потому что это из меня, из нас, не изжить, не вытравить. Береги мальца, Агнессочку, дорогой.

– – – 

Утро этого дня было морозное, но к середине дня потеплело, плюсовая температура установилась и ночью. День прошёл в обычных заботах. Улучив свободную минуту, Сафрон просматривал западные, украинские и наши телеграм-каналы, настроение катастрофически падало. «Неужели, неужели это растянется на годы? – бились тоскливые мысли в голове. – Неужели не найдётся трезвый миротворец, который примирит поссорившихся славян? Неужели мой ребёнок может услышать разрывы бомб, грохот канонады? Увидит, кровь, тела, пожары? С меня хватило на всю жизнь той девочки в голубом платьице»

Мысли бились, но самая трезвая из них разрушала его надежды на примирение сторон: восемь лет славяне бомбят славян Донбасса, славяне жгли людей в Одессе, славяне убивали славян на майдане, верхушка Украины легла под Запад, крутятся безумно большие деньги – для кого-то это огромные прибыли.

Ночь была тяжёлой, ребёнок вёл себя беспокойно. Агнесса, осунувшаяся, с тёмными подглазьями, не спала, не спал и он, помогал ей, даже Веста была беспокойна. Под утро, в очередной раз покормив Игорька, Агнесса прикорнула, а у Сафрона сон пропал. Он выскользнул из кровати, свернувшаяся у ног Агнессы Веста приподняла голову, глянула на него, он приложил палец к губам. Накинув махровый халат, прошёл в кухню, приподнявшись на носках, пошарил рукой поверху шкафчика, куда когда-то была закинута пачка Мальборо и нарушил вето. Выйдя на балкон, приоткрыв окно, он закурил.

И неожиданно лавиной нахлынули воспоминания. Он вспомнил, как пятнадцатого февраля прошлого года ехал в одном купе с Захаром в Петербург и прочёл о народной примете на Сретенье, которая говорила о том, что в этот день нельзя трогаться в дальние края, так как это может затруднить возвращение.

Вспоминая сейчас детали короткого времени, проведённого им в Петербурге в первый приезд, неожиданные встречи с людьми, ставшими близкими, мистическую встречу с Агнессой, завязку будущей крепкой дружбы с Захаром, он подумал о том, что народная примета дала сбой и оказалась бессильной перед бедой, а он из полюбившегося города и его людей перенёсся в отчий дом на печальную тризну. Думалось: «Наверное, я осел бы в знойном Баку, тоскливыми вечерами перезванивался бы с милой Клавдией Дмитриевной и её семейством, Захаром, за счастье бы считал услышать голос Агнессы, у которой далеко на Западе России шла своя жизнь, свой отсчёт дней, но верные Захар и Гриша не дали мне впасть в отчаяние, раскиснуть, подтолкнули меня к действию на пути сердца».

Сигарета догорела. Он отнёс окурок в кухню, бросил в мусор и вернулся на балкон. По пустынному проспекту, не останавливаясь, звякнув, пронёсся трамвай, где-то визгливо сработала автомобильная сигнализация и тут его посетило воспоминание, заставившее тихо рассмеяться.

Он вспомнил, как в ночь перед вылетом в Петербург из Баку он прочитал о народных поверьях для людей, отправляющихся в долгий путь, и его охватил зудящий суеверный страх. Преследовал он его и утром, и он слепо последовал «инструкциям» поверья: посмотрел в зеркало, подержался за угол стола, присел на дорожку. Но и за порогом, по поверьям, его могли ждать не менее страшные приметы: лысая лошадь или свинья, кошка, перебегающая дорогу, женщина с пустым ведром, а на дороге он мог найти гвоздь или встретить монаха. Но удача сопутствовала ему: встретил женщину с полной банкой, идущую от цистерны с молоком к дому, и ко всему его остановил Салах (мужчина!) и пожелал удачи, на дороге не валялись гвозди, и монахи не встретились – сработала бабушкина теория о точках А и Б и сердцах, идущих навстречу к друг другу.

Неслышно вошедшая на балкон Агнесса тронула его за плечо, он повернулся и прижал её к себе, целуя и быстро шепча: «Я тут вспоминал, как жутко мандражировал перед вылетом в Питер к тебе. Ты не поверишь, я и за стол держался, и в зеркало смотрел, и на дорожку присаживался. Больше я поверьям не верю – все опровергнуты жизнью. Я с тобой, с тобой навек, что бы ни произошло – война, моры, голод, катаклизмы.

Агнесса погладила его по отрастающим волосам.

– Да, родной, со мной и Игорьком, только ты не кури больше дома, пожалуйста.

Свежий ветерок дохнул с проспекта. Сафрон с Агнессой стояли, обнявшись, к трамвайной остановке подходили озябшие люди. Фонари ещё горели, но уже не усталым желтоватым светом: трудяга светофор, всю ночь сонно мигающий одним жёлтым, проснулся, заработал своим живым трехцветием. Сумрак рассасывался. Сырое и позднее питерское утро медленно и неохотно расправляло плечи, чтобы подставить их долгожданному солнцу.

Сафрон крепче обнял жену: «И день прошёл и день грядёт. Нужно жить! Позже, позже мы поймём, что мы потеряли, а что нашли. Сейчас нужно жить этими секундами, минутами, днями». Агнесса неожиданно напряглась, закрыла ему рот пальцами и повернулась к открытой кухонной двери, встревоженной кошкой обратившись в слух, улыбаясь поцеловала его: «Кажется наш старичок закряхтел. Война войной, родной, а ребёнка нужно кормить по расписанию».

Апрель 2022 – декабрь 2025, Санкт-Петербург