Виктор КОНЯЕВ. ДВА ВЕДРА ОРЕХОВ. Рассказ

                              

Виктор КОНЯЕВ

ДВА ВЕДРА ОРЕХОВ

Рассказ

 

Утро всегда мудрее вечера, потому утром чаще приходят мысли здравые. Вот и Тимофей Разудалов проснулся утром в своей половинке двухквартирного дома, состоящей из двух комнат и кухни. Уже давно рассвело, но за окном в изголовье кровати стояла белесая стена тумана, тугая и плотная, как кисель. Это он увидел, задрав голову вверх и вправо.

«Да, туманы начались, а чё ты хочешь, осень, сентябрь уж на дворе». Взял со стола почти пустую пачку «Примы», сигарет в ней оставалось всего три штуки, размял одну над консервной банкой, служившей ему пепельницей, прикурил от спички. Когда закуривал, одеяло, казённое, тонкое, сползло почти до самых трусов и ему стало зябко, быстро выкурил сигарету и укрылся до самого подбородка. Надо было думать и решать, что дальше делать и как вообще жить дальше, а не хотелось. Он привык за эти месяцы, пока жил и работал в этой глухоманной деревушке, размышлять в основном о делах: о домкратах, о половой рейке, о стекле, о краске и прочем, забивая этими думками всё остальное, отодвигая его как можно дальше в сусеки памяти, чтобы оно не мешало жить и работать, не застило белый свет.

Там, в отодвинутом пласте, остались мама, брат, жена и дочка, и вся прежняя жизнь. Иногда кто-нибудь из них прорывался из забвения, окатывал болью сердце и Тимоше стоило огромных усилий чем-нибудь отвлечь себя, убежать от боли. А сделать это можно было либо водкой, либо женщиной, но после водки наступало похмелье, а после женщины душила стыдоба. Но что делать дальше? Денег нет, работы больше нет, а скоро зима. Куда податься? Может, здесь остаться? Пойти к Шифоньеру, поди, возьмёт сучкорубом? Но представил Тимофей деревню Францевку зимой, когда дома заметёт по самые окна снегом, унылые танцы под магнитофон в стареньком клубе, холостяцкое жилье, куда он будет приезжать с лесосеки потемну усталый, замёрзший и голодный, а тут его ждет выстывшая комната и холодная одинокая постель. А куда податься? И тут у него впервые промелькнула мысль вернуться в родной город, домой. Поначалу с яростью отверг её. «К этой предательнице, к Лариске? Ни в жисть. Но там же мама, братишка. Да и почему к ней? Не собираюсь я с ней дальше жить. Но там моя дочка, кровиночка моя!». Вспомнил свою светлокудрую Мариночку, дочушеньку дорогую и задохнулся от негодования на самого себя. «Ох и придурок же я! Бросил доченьку свою, она же скучает обо мне, хочет меня видеть, а я скитаюсь в чужих краях. Она ведь так вскоре и забудет меня, память детская короткая. А может, правда, домой поехать, у мамы буду жить?».

В этот раз мысль о доме уже показалась приемлемой. Но вот на какие шиши ехать, было совсем непонятно.

Два дня назад Аркадий Степанович, главный инженер леспромхоза привёз ему окончательный расчет вместе с ведомостью, в которой он и расписался в получении зарплаты, оставшейся после всех авансов, в сумме ста тридцати двух рублей с копейками. Из этой суммы он сразу отдал по пятьдесят рублей своим рабочим, Сеньке и Шалопаю, и они в этот же день отбыли в райцентр. Последние денежки он потратил вчера, одурманенный неявными посулами Верки, продавщицы, угощал её коньяком и шоколадом, забыв свою клятву – к чужим женщинам больше не подходить. Верка коньяк глушила, как мужик, заедала шоколадом и хохотала, а когда Тимофей, распалённый близостью сладкого женского тела, хотел уложить её на свою казенную койку со скрипучими пружинами, круто выгнула одну густую чёрную бровь, бронзовым голосом, абсолютно трезвым, будто только что не хохотала пьяненько, сказала: «Не-е-т, Тимоша, так не пойдет. Ты сёдня здесь, а завтра умотаешь, а мне здесь жить и славу дурную тащить. Вот собирай вещички и пошли ко мне жить, тогда и получишь всё». На это Тимофей не был готов ни вчера, ни много раньше, когда у них в первый раз вроде бы в шутку зашёл разговор об этом.

Вера отёрла ладонью нацелованные Тимофеем губы, заправила в лифчик вытащенную им прекрасную твёрдо торчащую грудь, застегнула голубую кофточку. Он сидел на табуретке и молчал. Вера встала с койки, пружины облегчённо вздохнули, одёрнула короткую черную юбку на красивых загорелых ногах.

– Не хочешь? Ну тогда прощевай.

Каблуки белых туфель сухо прощёлкали по деревянному полу к двери, там она обернулась.

– Вообще-то с тобой связываться не стоит, ты же дурак простодырый. Сколько за лето денег профукал? Тыщи! С таким мужиком по миру пойдешь. Чао.

Дверь, закрываясь за ней, ехидна подхихикнула тоненьким скрипом. Конечно, Верка ему нравилась, он еще в первый раз, по приезду, когда зашёл в магазин, загляделся на неё. Фигуристая, с соболиными бровями и высокими грудями, соски которых завораживающе выступали под тонкой тканью. Узкий шрамик в левом углу нижней губы придавал ощущение легкой полуулыбки, это подкупало. Нравилась-то нравилась, но не до такой степени, чтобы сразу податься в примаки. Тем более, к теще Матрёне Владимировне, грузной и горластой хохлушке лет сорока с небольшим. Он с ней потом познакомился и мнение об этой женщине сложилось довольно отвратное.

«А-а, чё вспоминать! Было и прошло. Пора вставать».

Глянул на наручные часы, лежащие на табуретке, шел девятый час утра.

«Куда же идти, где деньги брать?».

Что отсюда, из Францевки, нужно уезжать обязательно, знал точно, а вот куда – пока решал. Была мысль прийти на раскомандировку участка леспромхоза, где у Ивана Ивановича по утрам собирались все работяги, но время было уже позднее, мужики уехали на лесосеку. Да и, собственно, зачем ему туда было идти? Попросить денег взаймы у кого-нибудь, так вряд ли дадут, они здесь в таежной глухомани все прижимистые, тем более он не местный, не свой. А его добротой пользовались постоянно и не один раз. Пока одевался, Тимофей вспоминал, как у него со двора потихоньку таскали местные мужики листы стекла, краску половую банками, половую рейку и как он пришёл однажды утром на наряд и попросил у Шифоньера, Ивана Ивановича, так его звали того за глаза, сказать рабочим несколько слов. Иван Иваныч пристукнул кувалдообразным кулаком по столу, вроде и несильно, а стеклянная пробка на графине с водой подпрыгнула.

– Давай, Тимофей, только коротко, некогда тары-бары разводить.

Работяги сидели на длинных лавках, расставленных поперёк большого помещения, курили, смотрели на него напряженно. Тимофей немного волновался, но сказать то, что хотел, было необходимо.

– Мужики, ну зачем вы у меня воруете стройматериалы? Я же дома ремонтирую для вас, мне же потом нечем будет ни полы настелить, ни стёкла вставить. Лучше придите и попросите, я понемножку, в меру возможностей, сам буду давать, кто очень нуждается.

Он едва успел закончить свое выступление, как кулачище Шифоньера громыхнул по столу с такой силой, что пробка из графина вылетела, как из бутылки шампанского и зазвякала по корявым доскам пола. Тимофей удивленно оглянулся, грубое будто топором вырубленное лицо Шифоньера пошло бурыми пятнами.

– Ах, подлецы, ах, недоноски! Вы это, раскудрит вашу матушку, у кого же крадете?

Голос у Шифоньера под стать фигуре могучий и грубый.

– Тимофей, ну-ка, говори конкретно, кто тащил, я им щас устрою парилку.

Тимоша уже был не рад такому повороту событий.

– Да не знаю я точно, Иван Иванович, не видел, потемну же тащили.

– Ну, паскудники, ну, шакалы, узнаю, кто крысятничал, с работы вмиг вышибу. Я вам всем, раскудрит вашу матушку, говорю фактически, кто хоть еще разочек попробует украсть у Тимофея стройматериал, весь участок лишу премии, а за что я найду. Он же вам дома ремонтирует, многие в халупах живут. У себя крадете, обалдуи. Ладно, все, иди, Тимофей и, если увидишь кого, сразу ко мне.

Красть после того разговора перестали, а он и вправду иногда давал некоторым то лист стекла, то пару строганных досок, благо, всего ему завезли с запасом, в ограде двор и сарай были забиты материалами.

Зашел как-то к нему и Толя Кольцов, звеньевой вальцовщиков, мужик лет сорока, с густой курчавой шевелюрой и всегда улыбающимся глазами, попросил продать ему банку половой краски, просто купить такую краску в магазине в райцентре трудно, надо ехать за ней в Томск, а некогда, лето для лесорубов – золотая пора. Тимофей подарил ему литровую банку краски, а деньги не взял, хотя Анатолий настойчиво предлагал.

Тимофей оделся, зашёл в кухню, там на столе оставались остатки вчерашнего ужина с Веркой: салат из помидоров в большой чашке, поменьше чашка была с консервированными крабами, хлеб ломтями лежал на накрытых газетой досках стола, два стакана и недопитая бутылка дорогого коньяка. И тут вдруг накатила на него волна стыда и раскаяния за содеянное. Он вспомнил как совсем недавно давал себе слово больше никогда не связываться с чужими женщинами:

«Ах, поганец я, поганец, что же я творю, подлая моя рожа. Был бы отец жив, он бы меня отстегал. Всё, на этом окончательно завязываю узелок».

Умылся под умывальником, вытер лицо и руки висевшем на проволоке не совсем чистым полотенцем и сел позавтракать. Коньяк пить не стал, убрал бутылку в кухонный шкафчик, но с удовольствием поел помидоры и доел крабов. А сам всё время думал, где бы достать рублей 25-30 на дорогу и на питание дня на два-три. Но пока ничего не придумывалось.

После завтрака покурил в комнате, туман за окном начал рассеиваться.

«Сегодня, вроде, среда. Разве позвонить в леспромхоз Аркадию Степановичу, может, он вручит, мужик-то он порядочный?».

С этими мыслями влез в свою повседневную штормовку, стройотрядовскую брезентовую куртку без пуговиц, с вырезом для головы, капюшоном от дождя, обул кирзовые сапоги, обычную обувку таёжной деревеньки и вышел из дому. Двор был непривычно пуст, лишь желтеющая примятая трава показывала места, где недавно были складированы стройматериалы. Сходил в туалет в дальнем углу и вышел из новой, им самим недавно сделанной калитки. Надо было пройти по улице вправо, свернуть влево и идти проулком до магазина, стоящего на крутом и высоком берегу речки Чичкаюл. Взять там телефонную трубку с двумя проводками, а потом идти назад и ещё дальше до остановочной платформы узкоколейной железной дороги. А там столбик с проводками. Поначалу, когда только приехал во Францевку, он сильно удивлялся такой связи. Двадцатый век на исходе, люди в космос летают, а тут вдруг такой допотопный способ связи – соединяешь проводки на трубке с проводками на столбике и громко говоришь: «Алё, алё, леспромхоз». А хотя, чего удивляться, болота же гиблые кругом.

Он ещё во время своего сюда приезда удивлялся тому, что по сторонам от путей железнодорожной ветки беспорядочно навалены мелкоствольные деревья метрах в трёх-четырёх от полотна. Получается, вся дорога была вымощена брёвнами. Потом он поинтересовался у Степаныча об этой удивительной дороге. Район занимался, в основном, валкой тайги и переработкой древесины. За десятки лет, почитай, с самой войны, ближайшие массивы хорошего леса были вырублены, а чтобы добраться до тайги, лежащей на многие сотни и сотни километров, нужно было или строить длинную ветку по вырубкам и мелколесью или прокладывать путь по болотам. Выбрали второй вариант: болото забутили мелкомерным и бракованным лесом, сверху насыпали щебень и настелили две ветки узкоколейки, а заодно поставили столбы для электричества и телефонной связи. Но разводить телефонную связь по домам почему-то не стали, видимо, сочли это дорогим удовольствием. Снабдили телефоном только несколько основных пунктов: участок леспромхоза, пункт милиции, медсанчасть.

…До магазина Тимофей так и не дошёл, он как раз проходил мимо пятистенка Толи Кольцова и тот окликнул его из ограды. Он как раз налаживал станок для разделки шишек. Это нечто мясорубки, установленной на массивной раме. У этого станка имеется сверху входная воронка, куда кладут шишки, а там стальной стержень с наваренными штырями, а снаружи ручка, за которую крутят станок. Почти в каждом дворе он видел такие станки, деревенские начинали заготавливать орехи.

– Привет, Тимофей, куда топаешь?

Толик был в тёплой безрукавке и белых шерстяных носках, высоких, в них заправлены брюки, на ногах резиновые сапоги, обрезанные по самую щиколотку, нечто наподобие калош, во рту сигарета, на губах неизменная улыбка. Анатолий ему нравился, поэтому он подошёл к штакетнику, положил локти на ограду. Толя был мужик думающий, в разговоре рассудительный, бывало, когда Тимофей просил у него трактор, если звено Кольцова работало в деревне, для подвоза материалов к месту ремонта, никогда не отказывал, хотя, по сути, надо было идти за разрешением к Шифоньеру.

– Да так, считай никуда.

– А что так? Работы закончил, дома отремонтировал, теперь гуляй – не хочу.

– Да и гулять-то не на что. Всё пропито, проедено, прожито.

И тут Тимофею пришла мысль попросить у Толи денег взаймы.

– Слушай, Толя, займи рублей 30, до дому доехать, я тебе при первой возможности вышлю.

Анатолий тоже подошёл близко к ограде

– Да-а, наслышаны, как ты деньгами швырялся, какие продукты покупал для своих работяг, которые по-доброму на такие деликатесы не заработали. Значит, прожился, говоришь?

Вздохнул Тима удручённо.

– Прожился.

– Ну что же, занять, конечно, можно, парень ты честный. Да вот только зачем?

– Ну как зачем? Домой уехать.

– А ты заработай.

– Да как, к вам на лесоповал идти?

– Зачем на лесоповал? Ты же знаешь, что мы и кедрач валим.

– Да, знаю и считаю это варварством. Кедр – это подарок России за суровый климат.

– Ну, варварство это или нет не нам судить, массив там большой кедрача, а мы берём только перезрелый, старый, так вот, сейчас сентябрь, шишка сама падает, только собирай. Собирайся в тайгу шишкарить.

– Да у меня нет денег даже продукты купить с собой, идти-то надо не на один день.

– Всё я тебе дам: крупы, хлеба, курева, сала домашнего, картошки, огурцов, помидоров. Если пойдёшь, то иди собирайся, вечером зайдёшь ко мне за продуктами, а утром с нами езжай, выйдешь у железнодорожной будки, там шпалы рядом сложены, в ней и ночевать можно, а не за нравится, можешь шалаш соорудить. Ну что, согласен?

– Конечно. Спасибо тебе, Толя!

– Да не за што пока. А, кстати, ты когда-нибудь шишкарил?

– Ну а как же! У нас на юге области Горная Шория, там тоже тайга и кедрач есть, там и учился. У нас родня живёт, я ещё тогда в школе с двоюродными братьями ходил за шишками. Я и лазить умею.

– Хорошо. Значит, под вечер заходи.

Анатолий повернулся и пошёл к дому, а Тимофей пошагал к магазину, слыша по сторонам треск раздираемых шишек, деревенские собирали урожай орехов. Ему надо было купить что-нибудь на питание сегодня, в кармане штормовки нашёл завалившуюся трёшку и мелочи почти полтинник. Сегодня работала Никаноровна, дородная бабища с волосатой родинкой над верхней губой и притом родинка заросла густым чёрным волосом. Мужики рассказывали, что Никаноровна и выжигала волос на родинке и травила чем-то, а он только гуще пёр.

– Здорово, Тимоша!

– Привет, Никаноровна!

– Ну чё брать будешь? Крабов, а может, икру красную?

Прекрасно понимал Тимофей, что и продавщица, злая на язык, ехидно намекает на его былое роскошество, насмехается над ним, но обижаться не стоило, это только раззадорило бы Никаноровну и пошло бы гулять по деревне. Поэтому он лишь слегка усмехнулся и попросил подать ему булку белого хлеба, пачку сигарет «Прима» и триста граммов колбасы. На всё ушло чуть более полутора рублей, оставшиеся нужно было беречь, неизвестно, как всё сложится дальше.

Придя домой, Тимофей сразу занялся приготовлением сегодняшнего обеда и ужина, а заодно и завтрашнего завтрака сразу. В деревянном ящике под кухонным столом у него ещё оставалось немного картошки. С неделю назад он купил ведро клубней нового урожая у Антонины, соседки, живущей за стенкой во второй половине дома со своим семейством: мужем Семёном, хромым мужиком, постоянно работающим сторожем на делянке, и двумя пацанами-погодками.

Нажарил полную большущую сковороду картошки с колбасой, вскипятил чайник, с аппетитом поел, заедая салатом, а перед этим выпил остатки коньяка, его набралось полстакана. После обеда прилёг на койку, закурил. Он ещё не привык к малоактивной жизни, после трёх месяцев бешеной работы ему не хватало движения, разговоров и ругани. Временами накатывало мощное желание куда-то бежать, что-то делать, и он с усилием себя сдерживал. А вот сейчас после сытного обеда с коньячком расслабился и даже потянуло подремать, он не стал себя сдерживать, освободится от сиюминутных забот, они навалятся и придётся их обмозговывать и принимать решение, которое дальше откладывать было уже нельзя. Ведь он же проговорился сегодня, что собирается домой, значит, уже был почти готов к этому. И ночь настала, а с ней нахлынули воспоминания, долго тщательно подавляемые.

 

***

Родился Тимофей Александрович Разудалов в 1954 году в крупном промышленном городе на юге Западной Сибири в семье военного и служащей. Отец его, Александр Трофимович Разудалов, прошёл всю войну, ловил немецких диверсантов в наших ближних тылах, а мама, Инна Григорьевна, окончив техникум перед войной, всю жизнь работала бухгалтером. Сначала они жили в двухэтажном доме, в котором из бытовых удобств был только туалет, да краны с горячей и холодной водой. Позже, после рождения второго сына, Сергея, семья майора Разудалова получила большую благоустроенную квартиру, но в отдалённом от центра районе. Тимоша окончил десять классов и поехал поступать в Томск, в Томский инженерно-строительный институт. Отец привил старшему сыну любовь к технике, у них даже был свой мотоцикл «Ковровец», на котором Тимфей, как звали его друзья, рассекал с восьмого класса, конечно, не по городу, а по окрестным холмам и перелескам.

В восьмом же классе он и его семья лишились мужа, отца и кормильца, Александр Трофимович погиб от ножа бандита, когда группа сотрудников силового ведомства брала на воровской «малине» троих вооружённых беглых зэков. Сыновья любили отца до самозабвения и смерть любимого человека оставила в детских душах и сердчишках страшные, долго не заживающие раны. Но отец оставил им свои наставления, правила жизни, по которым жил сам и хотел, чтобы сыновья жили точно так. Разудалов-старший был хорошим семьянином и однолюбом, для него, члена партии с довоенным стажем, жена являлась единственной женщиной на свете, матерью его сыновей, и всю свою нелёгкую жизнь он прожил честно перед Родиной и семьёй.

Учился Тимофей легко, несколько лет занимался классической борьбой, увлекался русской историей. Окончил школу хорошо, с одной четвёркой в аттестате и поехал поступать в Томский инженерно-строительный институт (ТИСИ), хотя трое его одноклассников поступали в Томский университет, но Тима стоял на своём, хотя ТГУ был популярен не только в Сибири, но и по всему Союзу. Но он с детства, лет с восьми или девяти, в отцовском гараже начинал потихоньку осваивать слесарное дело, постарше сам обслуживал и ремонтировал мотоцикл, а после гибели отца делал по дому всю мужскую работу, в том числе слесарную и электрическую. В десятом классе от ДОСААФа выучился на шофёра грузовика.

Вступительные экзамены он сдал легко и непринуждённо и был зачислен. Перед началом занятий съездил домой, а потом началась студенческая жизнь. В общежитии Тимофей быстро сдружился с товарищами по комнате и на факультете точно довольно легко влился в студенческую среду. Этому во многом способствовало отцово воспитание, его наставления всегда помогать товарищам, делиться с ними всем, что имеешь, а это располагает к тебе людей. К тому же по характеру Тимофей был дружелюбен, склонен к общению. Выше среднего роста, с пышной светлой шевелюрой, физически развитый и часто с улыбкой на полных юношеских щеках, он привлекал внимание девушек в институте. Однако заводить легковесные романы Тимоша не был склонен, у него ещё свежи в памяти слова отца о супружеской верности, о целомудрии, о мужском преклонении перед женщиной. К тому же после школы, где девчонки вели себя достаточно стыдливо, ему претили вольные нравы студенческого коллектива. Он всегда с негодованием отворачивался, когда, проходя по коридору общежития, видел откровенно обнимающиеся и целующиеся парочки в закутках у окон. К концу первого семестра его даже стали называть монашком, но его это не задевало. Стипендии в сумме тридцати рублей, конечно же, не хватало на полноценное питание, и он устроился дежурным сантехником в административный корпус института.

После первого курса Тимофей в родном городе устроился на два месяца автослесарем в автобусный парк, близкие отговаривали, но ему не хотелось обременять маму тратами на себя, хотя им с братом выплачивали пенсию по потере кормильца, но Серёжка быстро рос, учился уже в седьмом классе. Тимофей так и проработал четыре курса, его ценили и если по первости он получал около 70 рублей в месяц, то на четвёртом курсе уже 120 рубчиков.

После третьего курса поехал с тремя товарищами на шабашку, именно в посёлок Первомайский, здесь их товарищ Вовка Поп «калымил» год назад, он их позвал. Здесь тогда Тимофей и познакомился с прорабом Аркадием Степановичем. Трудились они в большой деревне, колхоз там богатый, ребята строили теплицы «под ключ»: заливали фундаменты, собирали металлические каркасы, а потом вставляли оконные рамы. Заработали очень неплохо, но и пахали от темна до темна.

Они, когда получили расчёт, на радостях напоили Степановича «до изумления», он утром стонал и блевал в ведро в комнате, выделенной им под жильё. Парни тогда загуляли на четыре дня, а Тимофей, не любивший спиртного, все эти дни старался уходить куда-нибудь. После четвёртого курса Тимофея направили на практику в родной город в большое строительно-монтажное управление мастером на стройку. Вот там он и познакомился с Ларисой. Она родом из небольшого городка на севере области, после окончания ПТУ (производственно-технического училища) приехала в большой город, устроилась крановщицей на стройку. Тимофей влюбился сразу и накрепко. Позже, вспоминая первые встречи с Ларисой, он не мог сам себе объяснить, что в ней так его привлекло. Ну не была она красавицей даже тогда, в юности, да, миловидна, с чёрной чёлкой до бровей, с яркими подвижными губами, с крутыми бёдрами и обволакивающим взглядом больших карих глаз. Но таких девушек много, а вот она запала в сердце не вырываемо.

После нескольких встреч он привёл Ларису домой, познакомил с мамой и братом. Серёжке Лариска понравилась своим задорным смехом, раскованным поведением и вроде бы искренним желанием прийтись по душе своим возможным родственникам. Зато мама была почему-то не очень рада претендентке на жену, сидела за столом, поджав свои сухие губы, и не похоже на себя скупо отвечала на вопросы Ларисы. Тимофей был даже немного обижен на мать. Вечером, когда Тимоша вернулся домой, Анна Григорьевна на кухне подогревая ему ужин, сказала:

– Вот что, сынок, негожа эта девица тебе в жёны.

Тимофей ошарашен такими словами и даже привстал с табуретки от возмущения.

– Почему, мама? Ты же её совсем не знаешь? Как ты можешь сразу судить?

Мама стояла у электрической печки, помешивала в сковороде лапшу с мясом, повернулась к сыну, сжала опять губы и вымолвила сквозь них:

– А так, сынок, я жизнь прожила, людей повидала и вижу, что Лариса эта непутёвая, распутная.

– Да с чего ты взяла, мам?

– Глаза у ней нехорошие, блудливые глаза.

– Вот те раз! А я почему-то этого не заметил.

У мамы в жёсткой раздвижке губ углядывалась горькая усмешка.

– Где же тебе замечать, ты же втюрился по самые уши. В общем, так, сын, я против твоей женитьбы на этой особе.

– Да я пока и не собираюсь, мне ещё доучиться надо.

– Ты, может и не собираешься, зато она собирается за тебя замуж. По ней же видно всё.

Очень неприятен этот разговор Тимофею.

– Мам, не надо так о Ларисе, она хорошая девушка.

Мама немного смягчилась.

Не послушал тогда Тима маму, пропустил её слова мимо ушей, а вот сейчас вспоминая всё, вспомнил и слова мамы, вспомнил и ужаснулся. Какой он был дурак пустоглазый, не видел очевидных фактов. Он же заставал в комнате общежития, где жила Лариса, парней и вспомнил, как она неловко отводила от себя подозрения в непостоянстве тем, что все они якобы пришли к подружкам, а она совсем здесь ни при чём. Раза два Тимка заставал её в углу коридора с парнем, она и тут заявляла, что, дескать, земляк приехал, и они уединились, чтобы поговорить о близких. Замечал смешки и ехидные улыбки её соседок по комнате, когда он заходил к ним, а её дома не было, хотя они и договаривались на конкретное время. Замечал многое, но не придавал этому значения, не хотел замечать, ослеплённый любовью.

Он всё же, как ему казалось, переломил неприязнь мамы к Ларисе, она стала приходить к ним домой, пыталась помогать хозяйке в приготовлении блюд, хотя сама ещё мало что умела готовить.

Подходило время его отъезда в Томск. И вот однажды, дня за два до его отъезда, когда они были одни в квартире и сидели на диване в его комнате, на котором он и спал немало лет, диван был уже старенький, но всё ещё такой родной, Лариса вдруг обняла его и стала неистово целовать, а потом повалила на мягкое охнувшее ложе и начала снимать с него рубашку. Это был первый раз и это было почему-то неприятно Тимофею. До этого они всего несколько раз целовались, и он всегда делал это с усилием, очень уж крепко сидели в нём слова отца «до женитьбы не позволяй себе никаких вольностей, а то это может привести к преждевременной близости, а до свадьбы – это недопустимо». Нарушить наставления отца он не мог, совесть не позволяла. И ему даже сейчас, по прошествии времени было горько об этом вспоминать. А тогда, сняв с него рубаху, Лариса расстегнула свою блузку и, взяв его руку, положила себе на грудь, и он уже не мог сопротивляться своей мужской природе, а потом ему стало так стыдно, что он зарылся лицом в ткань дивана, глухо стонал, Лариска гладила его по голому плечу и испуганно повторяла.

– Тима, что с тобой? Ну Тима, ну что с тобой?

А потом пыталась повернуть его, на что он резко бросил в диван, но обращаясь к ней:

– Уйди, пожалуйста!

И не повернулся, пока она не ушла. В нём яростно боролись два совершенно разнонаправленных чувства – любовь к Ларисе и страшная обида на неё за оскорбление того чистого и светлого, что она собой осуществляла как невинная девушка. Конечно, он ждал того дня и часа, когда они станут физически близки, но видел это только после свадьбы, когда это будет естественно и будет стеснительно с обоих сторон. А в реальности получилось так, что она его раздела, оголилась сама и вела себя при этом как опытная женщина. Очень тяжело тогда переживал Тимофей произошедшее, его даже не так оскорбило то, что она была уже не девственница, а именно её опытность, как ему показалось. Три дня Тимофей мучился, избегал с Ларисой встреч, но потом всё же любовь победила, и он сам пошёл к ней в общежитие. Сейчас Тимоша оценивает своё тогдашнее состояние, да и дальнейшее, вплоть до разрыва, как морок, как тяжёлый душевный недуг, от которого он только сейчас начинает избавляться при посредстве целительного времени и здравого рассудка.

Он её тогда ни о чём не расспрашивал, просто сказал, что надо пойти подавать заявление. Они пошли подали.

Уехал Тимофей, а через месяц прилетел из Томска, на «кукурузнике» на 3 дня и они у него дома скромно справили свадьбу. Тима настоял, чтобы Лариса жила у них, нечего мужней женщине обретаться в общаге. На пятом курсе он, бывало, по месяцу жил дома, когда на производстве собирал материалы для диплома.

После окончания института Тимофей получил направление в уже ставшее ему родным СМУ. Его должны были забрать на год в армию, но Лариса родила дочку и его оставили. Предприятие выделило молодой семье и лично ему как молодому и очень перспективному специалисту двухкомнатную квартиру в «хрущёвке».

Три года Тимофей прожил в абсолютном счастье, особенно после рождения доченьки. Это счастье не смогли омрачить ни рассказанные ему Серёжкой случаи о нескольких случайных встречах им Ларисы с одним и тем же парнем ещё тогда, когда он заканчивал институт, ни долгие отлучки жены в последний год, когда Маришка уже ходила в садик. Пелена семейного счастья с беззаботным смехом дочери не пропускали в его сознании нехорошие знаки. И на работе у него всё было замечательно в последнее время он, уже Тимофей Александрович, исполнял обязанности прораба участка и его вскоре должны были утвердить в этой должности. Но не утвердили, потому что один обычный апрельский день, да даже скверный, с холодным ветром и снежной крупой, разрушили всю его семейную, да и вообще всю жизнь. Утром в тот день он едва не проспал, оттого что допоздна готовил новую схему движения автотранспорта с завода железобетонных изделий и бетонного до строительства нового микрорайона, быстро собрался и ушёл, не позавтракав.

Обычно обедал он в столовой управления где-то в двенадцать часов, а в этот день, рано проголодавшись, решил заскочить домой поесть, он же помнил, что вчера Лариса обещала сегодня настряпать пельменей, после того как отведёт дочку в садик, он вечером специально накрутил фарш на пельмени. Кстати и подвернулась машина в нужном направлении. Правда, он не думал, что жена успела налепить и сварить пельмени, просто хотел чего-нибудь поесть.

Бегом поднялся к себе на третий этаж, вытащил из кармана ключ и попытался открыть дверь, но она была закрыта изнутри на защёлку. Нажал на звонок раз и два. Вроде послышались какие-то звуки из-за двери, но потом наступила тишина.

«Да что такое? Спит, что ли?».

Ещё несколько раз нажал на тугую кнопку звонка, опять что-то стукнуло, звякнуло и снова тихо, наконец-то скверные подозрения полезли в голову, и Тимофей забарабанил кулаком в дверь. Защёлка сухо клацнула дверь быстро отворилась. На пороге Лариса в полузастёгнутом халате, с демонстративной зевотой и с испугом в глазах.

– Ой, Тима, я заснула и даже не слышала, как ты стучал.

Он молча вошёл в маленький коридорчик и сразу же по его глаза упёрлись в коричневые мужские туфли примерно 44-45 размера на мягкой подошве, они стояли на обувной полке рядом с его выходными. Не раздеваясь, не разуваясь, он прошёл в комнату, где спали они с Ларисой, постель на разложенном диване в беспорядке, но пусто. Внутренне Тимофей был уже готов увидеть чужого мужчину и не обнаружив его, испытал даже некоторые облегчение. Но здесь же был кто-то, иначе откуда чужие туфли. Дверь в комнату дочери была приоткрыта. Тимофей сразу подошёл к окну, оно с осени не открывалось, это заметно. Он вернулся в свою комнату, жена стояла уже у двери и смотрела на него.

– Ты что-то ищешь?

Голос её дрожал.

– Не что-то, а кого-то. Сама скажешь, кто у тебя был?

В женских глазах незамутненное ничем недоумение.

– О чём ты? Кто у меня мог быть?

Тимофей подошёл к балконной двери, открыл её и сразу же увидел на верхнем деревянном бруске ограждения, там, где он был расщеплён, кусок тёмной ткани. Это оказался карман, скорее всего от куртки убегающего через балкон любовника. Посмотрел вниз, редкие прохожие шли, прикрываясь от ветра и снега.

«Босиком убёг, пакостник».

Но зла на человека, одни махом разрушившего его жизнь, почему-то не было. Он понимал, что злиться на него глупо, потому что в таких делах слово чаще всего исходит от женщины. И даже нечто вроде жалости ворохнулось в сердце, жалости к бедному духом человеку, обкрадывающему своего ближнего, ищущему мимолётных удовольствий в чужой постели.

У Тимофея особо зла не было, он вообще всё ощущал, будто это не с ним произошло, будто видит всё со стороны. Спокойно зашёл в комнату; жена, теперь бывшая, а это он осознавал чётко, стояла в дверном проёме, смотрела в стену. Протянул ей лоскуток материи.

– На, пришьёшь ему карман, да впредь пусть свои туфли ставит у постели, чтобы не пришлось ноги застужать.

Ему и сейчас до душевного трепета не хочется вспоминать последующую сцену. Как Лариса кричала на него, а глаза её, словно две разъярённые собаки, обжигали его ненавистью. Она кричала о том, что ей, молодой бабе, нужен настоящий мужик в постели, а не прораб, и что она дурища несусветная, потому что позарилась на такого сексуального хлюпика и вообще он замордовал её готовкой и уборкой. Как потом, опамятовавшись, упала ему в ноги, гладила ботинки и уже другим тоном голосила:

– Тима, любимый мой, прости меня, глупую. Это он, злодей, одноклассник, мой первый мужчина, приехал, уболтал, уговорил. Но это было в первый и в последний раз.

Тимофей стоял, как каменный, и тогда, когда, отголосив, Лариса упала лицом в пёстрый самодельный коврик на полу, подарок мамы, и тихо плакала. Потом прошёл на кухню, достал из морозилки холодильника завёрнутый в тряпицу большой шмат солёного сала, отрезал от него кусок, порезал его на мелкие ломтики, отрезал и хлеба, завернул всё это в газету, пакет засунул в обширный карман спецовки. Когда шёл ко входной двери, из комнаты было вышла Лариса, глаза у неё были опухшие.

Не желая более слушать её оправдания и объяснения, бросил несвойственным ему жёстким тоном:

– Собери мои носильные вещи, уложи в рюкзак, вечером зайду и заберу.

Вышел быстро. Тогда он пообедал в столовой управления, взял супчик, а вместо второго блюда поел сало с хлебом.

Постепенно у него начинала разрастаться обида на Ларису, вот тут он и вспомнил всё, что ему говорили о ней, и к вечеру он был уже твёрдо убеждён в необходимости своего ухода из семьи. Но всё же ему было очень тяжко навсегда покидать своё семейное гнёздышко. И стало совсем невыносимо, когда, собрав свои майки, трусы и рубашки, запихав их комком в рюкзак, двинулся к выходу, а Маришка, ухватив его за палец, тянула к себе, но он, чувствуя, как тает, словно мороженое во рту, его решимость, всё же шагнул к порогу. С мамой было тяжёлое объяснение, он ей рассказал всё как было, однако мама, к его великому удивлению, настаивала на его возвращении в семью. Главный аргумент у ней был – дочь не должна расти без отца. Она сама рано потеряла папу и очень хорошо знала, каково быть безотцовщиной. Мама вообще сильно изменила за эти годы отношение к снохе, скорее всего, тут сильно повлияло рождение внучки.

В подошедшую субботу она прямо, как ножом к горлу пристала – иди да иди за внучкой, видимо, надеялась, что если он туда пойдёт, то помирится с женой. Тимофей наотрез отказался, он сидел у себя в комнате и читал полученный из Москвы том «Истории Древней Греции». Мама сама сходила к Ларисе и привела Маришку, она пробыла у них до вечера воскресенья, за ней пришла Лариса, а Тимофей даже не вышел к ней, сидел в комнате, закрыв дверь. Естественно, мать устроила ему потом большой скандал.

Так продолжалось до майских праздников, потом пришла беда. Тимофея потянуло к Ларисе, причём, с каждым днём тяга становилась всё сильнее, она снилась ему ночами, во снах крепко обнимала и говорила такие слова, от которых сердце упадало в сладкую истому. Он стал замечать за собой, что, обходя обиду и ревность, в уме его начинали складываться веские с виду причины, по которым жену должно было оправдать. Ведь могло же быть так, что тот беглец через балкон, гнусный соблазнитель, ещё там, в родном городе, будучи по складу характера обольстителем, влюбил в себя неразумную девчушку, добился близости, а потом нашёл её здесь, надеясь возобновить преступную связь, в чём на первых порах и преуспел.

Но если он, законный муж, как следует побеседует с Ларисой, объяснит всю пагубность такого поведения, то она обязательно всё поймёт и дальше у них жизнь наладится. А упрекать её он никогда не будет, он вырвет из сердца это пошлое чувство-ревность. Никогда Тимофей не спрашивал Ларису о её первом мужчине, считал это недостойным, мало ли кто как в жизни ошибался. И несмотря на сопротивление рассудка, Тимофей первого мая сразу после демонстрации отправился домой, к семье, с твёрдым намерением помириться с женой. Зашёл в подъезд и здесь столкнулся с тёткой Гапой, соседкой по этажу. Отношения с одинокой пожилой женщиной как-то сразу сложились замечательные. Он ей часто помогал по дому, то бегущие краны отремонтирует, то полочку из доски изготовит и закрепит на стене, а тётя Гапа иной раз сидела с Маришкой в выходные, когда молодым хотелось сходить в кино, часто угощала домашними пирожками.

Тётя Гапа вздрогнула от неожиданной встречи.

– Ой, Тима, напужал ты меня.

– С праздником, тётя Гапа, с 1-ым мая.

– Тебя, Тима, с праздничком. А ты што, Тимофей, не живёшь дома, почему-то не вижу тебя.

– Я пока у мамы, поругались мы крепко.

Соседка, маленькая, с синим беретом на густо убелённой сединой голове, горестно поджала губы.

– Ай, яй, яй, дурные вы молодые.

Но тут же построжал голос её. Выражение лица тоже стало строгим.

– Тима, я тебя как сына своего люблю, поэтому скажу тебе прямо. Ты вот из семьи ушёл и потакаешь этим злым делам. Поутру я Симку свою гулять выводила и видела, как из вашей двери вышел здоровый бугай, он мимо меня по лестнице шмыганул, как настёганный. Это как, понимать, сынок? Шашни развела твоя Лариска, а если бы я тебе об этом не обсказала, могло бы хуже обернуться. Думай, Тима, думай. К тому же, он не первый раз тут ночует, примечала я.

Что-то с болью лопнуло внутри у Тимоши, может, вера в человеческую честность, может, что и посерьёзнее.

Он молча повернулся, открыл дверь и вышел из подъезда, соседка поспешила следом.

– Погодь, Тима, погодь.

– Простите, тётя Гапа, мне надо побыть одному. Простите.

– Ну побудь, милый, побудь.

Зашагал Тимофей сам не зная куда. Если после того случая с чужими туфлями где-то в закраинках сердца чуть теплилась надежда на случайность события, на стечение каких-то нелепых обстоятельств, то сейчас совершенно ясно, что жена изменяла ему сознательно и видимо уже давно.

Но как это возможно?!

Очень большую роль в формировании его мировоззрения сыграла мама отца, Марфа Корниловна. Когда он был маленький, то частенько гостил у ней в деревне на юге области, да и она наезжала к ним в гости. Баба Маря, как звали её внуки, была женщиной своего века, то есть суровой, неподкупной и очень честной. Она с войны, как погиб её муж, дед Тимоши, Константин, жила вдовьей жизнью и не один злой язык не осмелился очернить её честное вдовство. Она и Тимоше сызмала прививала чувство верности, человеческой и супружеской. Запало это накрепко в детском уме и выскоблить оттуда бабушкины и отцовы принципы было очень сложно. В этом убедится Тимофей в самом ближайшем будущем.

Все праздники Тимоша размышлял о дальнейшей жизни своей. Ясно было, что нужно уезжать из города. Потому что, даже несмотря на конкретные факты измены, его тянуло к Ларисе. Как же приросла она к нему, нет, скорее, он к ней. Честно взвешивал всё, он отчётливо понял, что, оставаясь здесь, рядом с ней, он рано или поздно вернётся в семью. А это было страшно, ведь жена, вставшая на путь измены мужу, не сойдёт с него, а он с этим жить не хочет.

Но куда ехать? В Томск, но кто его сейчас там ждёт? И тогда он вспомнил посёлок Первомайский и решение пришло поехать туда, временно устроиться или заняться шабашками, с полгодика, чтобы боль душевная пригасла и образ Ларисы подстёрся. А может, попробовать даже найти кого-нибудь, так сказать, клин-клином вышибить. Эта мысль пришла, но всё его внутреннее, составляющее основу человеческой личности, тут стало в дыбки, пришлось её изгнать.

Маме, в ответ на её настойчивые просьбы помириться с женой, Тимоша всё рассказал. Мама помрачнела и больше этих разговоров не заводила. Решено только было брать внучку на выходные.

После праздников Тимофей с заявлением об уходе пришёл к начальнику. Степан Петрович, лобастый, с седым ёжиком фронтовик в начале никак не мог понять решение Тимофея уволиться, пришлось вкратце объяснить причину. Задумался Степан Петрович, долго молчал, заговорил неторопливо, глуховато.

– Ну что же, Тимофей Александрович, причина весомая, я подпишу заявление, хоть и очень жаль, думал назначить тебя замом главного инженера. Дурь из головы выветрится, возвращайся, всегда возьму тебя, работник ты толковый. – И вдруг совсем неожиданно сказал: – Я ведь знал твоего отца, Александра Трофимовича, общались в совете ветеранов, замечательный был человек.

В общем, подписал начальник СМУ заявление без отработки. Через три дня Тимофей получил полный расчёт, плюс компенсацию за неиспользованный отпуск. Сумма получилась приличная, поболее четырёхсот рублей. Тимофей обдумывал, как передать половину денег Ларисе, да тут мама очень кстати подсказала послать жене деньги переводом, к тому же будет документ, что он помогает дочери. Мама и Серёжка, конечно же, не советовали уезжать, не зная всех душевных терзаний его.

 

***

В середине мая Тимофей был уже на месте. Перед этим он два дня пробыл в Томске, навестил свой институт и, к своей радости, встретил однокурсника Пашу Толоконцева, он, оказывается, работает в горисполкоме, заведует коммунальным хозяйством района, а в институт зашёл за какими-то техническим материалами.

Тимофей у него и заночевал в его служебной квартире, познакомился с женой товарища, она беременна, летом должна родить.

В Первомайском Тимофей сразу направился в контору леспромхоза и вдруг увидел идущего навстречу Аркадия Степановича Башлакова, своего древнего знакомца. Тот всё такой же худощавый, в брезентовом плаще и, кажется, в той же самой серой кепке. Прораб, хотя, возможно и повыше чином сейчас, шёл, глядя под ноги, чтобы не наступить ботинками на не просохшие лужи по всей ширине дороги. Тимофей окликнул его:

– Степаныч!

Тот поднял голову, оглядел близорукими глазами.

– Неужто ты, Тимофей Разудалов?

– Я, Степаныч, собственной персоной.

– Это какими же ветрами тебя к нам задуло, Тимоша?

– Попутными, Степаныч, попутными.

По улице шёл бортовой «Урал», мощно ревел и разбрызгивал грязюку по сторонам. Башлаков потянул Тимофея за рукав ближе к городьбе частных усадеб.

– Отойдём, обдаст до макушки.

Они встали у самого палисадника.

Степаныч снял кепку, пригладил редкие волосы вокруг обширной плеши.

– Ну всё же, Тима, я глазам своим не верю. Как ты здесь очутился? Институт-то закончил?

– Закончил Степаныч, закончил, уж три года назад. А как здесь очутился? Это сложный вопрос.

Не приучен Тимофей врать, противно это ему и поэтому сложно отвечать на этот важный вопрос при встречах с людьми, с которыми когда-то был в хороших отношениях, но которых давно не видел. Он и Паше в Томске отвечал довольно кратко и неопределённо, вроде случился разлад в семье, и он решил некоторое время пожить один, чтобы в самом себе разобраться, и чтобы страсти улеглись. Также кратко сказал Башлакову. Степаныч посмотрел хитро прищуренными глазами, достал пачку «Примы», закурил, протянул пачку Тимоше, тот отрицательно качнул головой.

Собеседник затянулся пару раз, водрузил кепку на голову, не совсем тёплый ветерок, знать, холодил его оголённый череп.

– Ну, с этим боль-мень понятно. А ты к кому-то сюда или так, наобум?

– Понимаешь, Степаныч, мне бы устроиться на лето и пожить одному, разобраться в своих проблемах.

– Ну, с этих проблем не будет. Я тебя знаю, парень ты грамотный и работы не боишься. Возьмём тебя мастером хоть на лето, хоть на всю жизнь. Вон в гараже вакантное место механика, лето поработаешь, а там найдёшь девку, может, и навовсе останешься. У тебя диплом и трудовая книжка с собой?

– Конечно.

– Ну тогда завтра в девять в контору. А ты где остановился?

– Да пока нигде. Только что с автобуса.

– Хочешь, у меня заночуй.

– Не-е, неудобно.

– Ну тогда пойдёшь прямо по улице, свернёшь на первом перекрёстке направо и там увидишь длинный дощатый барак. Заходи в ближний вход, там найдёшь коменданта Зинаиду, скажешь, я велел поселить тебя. Ну, до завтра.

– Спасибо, Степаныч!

– Да пока не за что.

Нашёл Тимофей и барак, и Зинаиду, дама оказалась на вид чисто фурия, носатая, худая, в тёмно-сером несвежем халате и с постоянной папиросой во рту, она восседала в комнате большой, где по стенам на стеллажах были разложены постельные принадлежности, к тому же голос её скрипучий, как звук наматываемой цепи на ворот колодца, соответствовал виду. Она поначалу сердито выговаривала посетителю, что общежитие не резиновое и всяких бичей она не обязана селить. Но в дальнейшем разговоре, незаметно выведав у Тимофея о его давнем знакомстве с Башлаковым, о том, что стоящий перед ней парень вовсе не бич, а инженер с высшим образованием, заулыбалась мило и оказалась доброй женщиной, а то, что она напускала на себя суровость, так это скорее необходимое свойство комендантши, когда приходится иметь дело с самыми разными людьми, часто не с самыми лучшими образчиками человеческой породы.

Барак под общежитие был большой, щитовой, но само общежитие занимало лишь половину, а во второй, со входом с противоположной стороны, была семейная часть. В холостяцкой половине было три большие комнаты с койками и тумбочками. Тимоша получил постель и поселился в ближней, где было всего четыре койки, а занята лишь одна. Напротив его комнаты, через коридор находилась кухня, где была печь с четырьмя конфорками, были кастрюли, сковороды и ящики с вилками, стаканы, в общем, при желании можно сварить горячую пищу.

Устроившись, Тимофей отправился где-нибудь поесть. В конторе леспромхоза оказалась вполне приличная столовая, где он хорошо пообедал за девяносто шесть копеек.

Он ещё тогда, когда они шабашили в деревне этого района, слыхал хорошие отзывы о леспромхозе. Богатый, много техники, строит своим рабочим жильё, выделяет путёвки в санатории, наверное, всего Советского Союза. Действительно, контора солидная, трёхэтажное здание, площадка перед ним заасфальтирована, а вот поселковые улицы в грязи и лужах, это Тимофей сразу заметил, прыгая через непросохшие бугры грязи. Тротуары были лишь кое-где, да и те местами с оторванными досками. И созрела у него мысль предложить застелить улицы посёлка нормальными тротуарами. А что, лес свой, бензопила найдётся, топоры и гвозди тоже и, если ему дадут в помощь пару не безруких мужиков, они за месяц преобразят посёлок. С этой мыслью шёл в ставший ему домом барак. А вечером ему и пришлось немного подраться. Не любил он это делать, но и мальчишкой на улице и в общаге института порой приходилось стоять за себя.

К вечеру появился его сосед по комнате, познакомились, Санёк, молодой парень с сильно конопатым лицом, худой и с наколкой на левой руке, сразу повёл себя немного вызывающе, правда, после жёсткого замечания несколько посмирнел. Тимоша, лёжа, читал книгу, которую нашёл на подоконнике, когда в комнату зашли двое приятелей соведа. Они навеселе, один, коренастый и коротконогий, с блеском фиксы во рту, сразу повёл себя с наглецой, явно провоцируя новенького на конфликт. Знал Тима этот приём, им хотелось определить, на что способен новенький, каков дух его, можно ли подмять его и потом доить, или даст сдачи. Жека, как называли его парни, сначала присел на стул, но всё время посматривал на лежащего. Они перебрасывались между собой какими-то малозначимыми фразами, а потом Жека сказал.

– Парни, выпить бы не помешало, а денег нет. Где их взять, кто знает?

Ему ответил Глеб, видимо эта сцена была не раз отрепетирована.

– Так вот же новенький, он и должен за знакомство поставить пузырь.

Жека картинно всплеснул руками.

– Глебка, ты гений! Точно, он и должен.

И уже шёл к койке Тимофея в брезентовых тапочках. Улыбка во весь блеск начищенных коронок.

– Ты слышал, земляк? Раскошеливайся, посидим, выпьем, за жисть погутарим.

Тимоша убрал книгу на подоконник.

– Ребята, может, не стоит нарываться?

На широком лице Жеки неподдельное изумление.

– Ч-и-и-во? Это же он нам угрожает! – Обернулся к товарищам: – Не-е, вы видали?

Когда лицо его вернулась на место, на нём уже была злость, он быстро её разогревал в себе.

– Не-е, землячок, пузырём не отделаешься за такие слова, литряк поставишь.

Тимофей встал с койки, шагнул почти вплотную к Жеке.

– Тебе сразу или частями, если сразу, боюсь, что не унесёшь?

Парень хотел замахнуться, но не успел, он получил молниеносный удар прямо в лоб, и, отшагнув машинально назад, рухнул на сетку соседней койки, голова его с путанной шевелюрой повисла с другой стороны. Тимофей спокойно стоял, опустив руку вниз.

– Ну, ещё кому-нибудь надо на литряк? Если надо, то подходи.

Однако у парней решимости не нашлось, они застыли, как соляные столбы. Тима подошёл к лежащему, за грудки поднял его и, уложив вдоль койки, посмотрел на стоявших ребят.

– Водичку кто-нибудь принесите ему.

Глеб сорвался и побежал на кухню, пришёл с полным стаканом. Тимофей набрал в рот большой глоток и резко, с воздухом выдул в лицо Жеки. У того дрогнули веки и вскоре открылись глаза, но взгляд был бессмысленный. Тима несильно похлопал его по щекам.

– Ну ничего, очухивается.

Пришлось всё же Тимоше в тот вечер дать ребятам на пару бутылок вина. Жека с полчаса не мог прийти в себя, сидел и мотал головой в разные стороны, надо было привести его в чувство. И правда, выпив полный стакан вина, парень вернулся к реальности и всё приставал к Тимоше научить его такому удару. Парни прониклись к Тимофею чувством глубокого уважения, в их среде сила и способность постоять за себя имели огромное значение. Жека, уже захмелев малость, сидя на койке рядом с Тимофеем, обнимал его за плечо и повторял:

– Не, ну надо же! Меня так ещё никто не вырубал. Где ты так научился? Боксом что ли занимался?

Тима объяснил, что этому и ещё некоторым ударам его научил отец, сотрудник КГБ, но он настоятельно просил применять их только в случае крайней необходимости. Парни все из Томска, приехали сюда в прошлом году за большими деньгами, поработали на лесоповале, но работа там тяжёлая, и они перевелись в мастерские слесарями по ремонту техники. Зарплата не очень хорошая и они подумывают поехать поискать романтику куда-нибудь в другие края.

В других комнатах живут ещё шестеро человек, есть бичи, гуляющие по свету и не желающие работать, есть летуны, порхающие с места на место. Всяких хватает, кто-то рассчитался, но пока не уехал, их Зинаида гоняет, а перед ночью, когда она уходит, они являются на ночлег. У Тимофея мысль построить в посёлке хорошие тротуары не исчезла, а даже укрепилась, и он предложил парням пойти к нему в бригаду, обещал хорошие заработки, естественно, при хорошей работе. Особого энтузиазма его предложение не встретило, но обещали подумать. В этот вечер Тимофей впервые в жизни закурил, под вино и хорошую беседу. Продолжил и назавтра, купив пачку сигарет. Понимал пагубность свою поступка, однако решил немного пофорсить и бросить, а вышло не так, зараза прилипла.

Утром к девяти Тимофей, чисто выбритый, явился в контору леспромхоза к начальнику. День выдался хлопотный. Вместе со Степанычем, который, оказывается, был уже не старшим прорабом, а главным инженером леспромхоза, они уговаривали Тимофея пойти мастером или прорабом после того, как посмотрели его диплом и трудовую книжку. Еле отбился Тима, пообещав подумать, а пока предложил руководству настелить тротуары по всему посёлку. Идея понравилась, по схеме Первомайского подсчитали километраж, составили смету и всё получалось хорошо, да упёрлась главбух, одышливая грузная дама бальзаковского возраста. Но задача главбуха в том и состоит, чтобы урезать сметы, однако сошлись на сумме оплаты в две тысячи рублей и то, как она сказала, чисто из социальной значимости проекта, а то позорище в красивом райцентре утопать в грязи и пыли. После обеда Тимофей на складе договорился о подвозе плах и брусьев. Он хотел на подставки под тротуары употребить лиственницу, но цена оказалась чрезмерной и пришлось согласиться на берёзу, получал гвозди в ящиках, ему выдали не новую бензопилу «Дружба-2», а три небольших топора и ножовку. Бензин и масло для пилы он договорился брать по утрам здесь, на складе. Вечером Тимофей собрал своих очередных собутыльников и сказал им, что если они сейчас дадут согласие работать с ним, то их завтра же переведут к нему. Жека и Мишка, третий товарищ в компании, согласились сразу, когда Тимофей объявил, что будет платить по пятнадцать рублей в смену, они тут же весело загоготали, прикинув, сколько это будет в месяц, но Тима остудил их пыл следующими словами.

– Не, хлопцы, только при условии ударной работы. Пахать будем часов по десять в день и в субботу тоже, выходной только в воскресенье. За невыход на работу без уважительной причины или уход из бригады до окончания работ весь предыдущий период не оплачивается.

Тут голос подался Санёк:

– Где это такие порядки увидел? Так по закону не положено.

Тимофей, видя явное недовольство коллектива несколько смягчил свою позицию.

– Так в стройотрядах заведено. Ладно, за полный отработанный месяц платить буду, а вообще-то нам надо к концу июня посёлок благоустроить. Алкоголь до конца работ запрещается.

В конце концов и Санёк согласился. В этот же вечер Тима перебрал и отрегулировал пилу, у Зинаиды, как у настоящей хозяйки, нашёлся соответствующий инструмент. Первые три рабочих дня Тимофей буквально взвывал от ярости и бессилия, когда ему приходилось самые простейшие операции с топором, молотком и гвоздями буквально показывать лично. Однако постепенно всё налаживалось, особенно преуспел Жека. Он даже пытался повторить цирковой номер Тимофея, который тот показал им для того, чтобы они поняли, что владение топором – это искусство. Но Тима запретил им повторять этот трюк без долгой тренировки. А выглядело это, конечно, очень эффектно. Он брал свой топорик, наточенный как бритва, и с топорищем, обмотанным синей изолентой, некоторое время держал его в руке лезвием к себе, настраиваясь, и вдруг резко бросал вверх в крутящийся полёт; если было солнечно, то картина создавалась впечатляющая – бешено вращающийся топор создавал в воздухе сверкающий круг и, сделав пять оборотов, плотно укладывался топорищем в подставленную ладонь. Ещё в студенческие времена Тимофей играл в настольный теннис, научился так вращать ракетку, потом уже освоил топор.

Плахи и брусья развозили по улице утром, чтобы меньше их потом таскать руками, Тимофей нарезал всё по размеру, Мишка и Санёк готовили лопатами грунт, выравнивали его под брусья, укладывали их и доски, а Жека, навострившийся вбивать гвозди, «сшивал» конструкцию.

В договоре не было оговорено кромить доски, но Тимоша по собственному почину стал стёсывать боковые неровности на досках, чтобы в щель между ними даже мизинец не просунулся, и ребят заставлял делать то же. Питались они днём в столовой, на это получил Тимоша в кассе сто рублей, а вечерами стали себе готовить ужин и сразу завтрак. Оказывается, за бараком находился в земле ледник и там вполне можно было сохранять до утра любые блюда. Это Зинаида Тимофею подсказала, она к Тимофею стала относиться очень внимательно. Да и вообще к началу июня бригада Тимофея Разудалова обрела популярность. Молодёжи понравилось вечерами гулять по новеньким, широким и крепким тротуарам, уже готовым, детвора вовсю осваивала новое пространство.

Даже Башлаков, который каждый день навещал бригаду, довольно покряхтывал и потирал свою плешь, и говорил, что к нему уже обращались рабочие, с просьбой перевести их в бригаду «тротуарщиков». Да парни и сами способствовали этому, им было лестно такое внимание. Всё было хорошо, вот только не нравилось Тимофею, что он втягивался в табакокурение, даже находит в этом удовольствие и пока не готов бросить. В очередное воскресенье Тимофей увидел, что в поселковый магазин завезли жигулёвское пиво в бутылках, и у него возникла мысль угостить своих работяг пивком. Бегом вернулся в общагу, Санёк храпел на своей койке, как осипший и простуженный старик. Мишка с Жекой играли в шашки. Ребята уже начинали привыкать к порядкам, которые завёл Тимофей, а поначалу ворчали, но они не были ни алкашами, ни лодырями, к тому же их грела мысль получить хорошие деньги по окончании работ. Тимофей взял их с собой, они и принесли два ящика пива. Вяленые лещи были у них в леднике, посидели на славу.

Тимофей пользовался в бригаде безусловным авторитетом, потому что работал наравне со всеми, да, пожалуй, и побольше, на нём ещё лежали заботы по ремонту бензопилы, доставке своевременно стройматериалов, споры с начальством и прочие разные заботы, которых хватало. По воскресеньям же они ходили в местную баню, скорее всего, там Тимофей и подхватил чесотку. Он помнил, что в последнюю помывку недалеко от него сидел на лавке худой и престарелый человек и тело у него было изъязвлено какими-то мелкими тёмными пятнышками, в основном по животу и впалой груди. Он тогда не обратил особого внимания, а вспомнил, когда у него начало к ночи чесаться тело, осмотрев, заметил у себя такие же тёмные пятнышки. И укорил себя за то, что после ухода старика не окатил лавку кипятком. Не знал Тима, что это за хвороба, он просто чесался все ночи, а под утро, когда уже надо было скоро вставать, его валило в сон. На работе приходилось применять усилие, чтобы не свалиться и не уснуть. Он стал стесняться ребят и не раздевался во время перекуров, когда они подставляли спины и животы ласковому солнышку. Он уже подумывал сходить в поликлинику, но на свою беду встретил Любу.

Они тогда застилали улицу, ведущую к реке, а от улицы отходил под косым углом переулок, небольшой, там было всего пяток домов. Этот переулок обихаживать не планировалось, езженной дороги по нему не было, были лишь следы затвердевшей земли. После обеда, когда бригада только приступала к работе, по другую от проулка сторону улицы Тимофей увидел вдруг идущую к ним высокую девушку или молодую женщину. Она привлекла его внимание тем, что была красива необычайно. В светлом лёгком платье чуть повыше колен, стан её плавно покачивался при ходьбе, вызывая непроизвольное желание обнять за тонкую талию. Узкое удлинённое лицо аристократки в обрамлении светлых локонов до плеч гордо возвышалось на длинной шее.

В середине буднего жаркого дня улица была пустынна, лишь она одна шла к ним, парни бросили работу, закурили и смотрели на приближающуюся красавицу. Она почему-то направилась сразу к Тимофею, а у него сердце поднялось к горлу и стучало в кадык бухающими ударами. Голос у ней низкий и глуховатый.

– Скажи, случаем не ты старший?

– Здрасте, я старший. У вас ко мне дело?

От волнения Тимофей заговорил на вы, хотя на вид красотке было от силы двадцать. Она широко улыбнулась, открыв набор великолепных зубов.

– Ну зачем так официально. Меня зовут Люба, я работаю медсестрой в поликлинике. А ты?

– Тимофей, бригадир.

– Очень приятно.

– И мне тоже. Так какое у тебя ко мне дело?

– Скажи, а в проулках вы будете стелить тротуары?

– Да нет, этого в договоре не прописано, мы стелим только там, где есть проезжая дорога. А что?

– Хотелось бы, чтобы и в нашем проулочке был хороший тротуар. Я посмотрела, где вы уже настелили, мне очень понравилось. Да и вообще вас в посёлке все хвалят.

– Спасибо на добром слове. Да, но мы можем по собственной инициативе настелить вам тротуар.

– Так прояви её, Тима, а я в долгу не останусь.

И тут у Тимы вдруг появилась желание поделиться с ней своей бедой. Тем более, она медсестра.

– Послушай, Люба. Помоги моей беде.

– А что случилось, у тебя болит что-то?

– Я тут не так давно подхватил в вашей бане какую-то заразу. Чешется по ночам, спасу нет, под утро засыпаю, а на работе хожу, как чумной. Посмотри, пожалуйста.

Тимофей поднялся с корточек, встал рядом и задрал подол рубашки. Люба склонилась к его животу, минут несколько рассматривала, а потом уверенно сказала:

– Это у тебя чесотка, её надо быстро лечить, а то ты ещё кого-нибудь заразишь. Приходи завтра к восьми утра в поликлинику в восьмой кабинет. Я там работаю. А вы сделаете нам тротуар?

– Конечно, сделаем.

– Ну всё, утром жду тебя в поликлинике.

Она сказала это с такой милой улыбкой, словно приглашала его на свидание.

– А ты, Люба, за это накормишь моих ребят завтра хорошим обедом. Лады?

– Лады. Во сколько придёте?

– В двенадцать.

– Хорошо. Вот мой дом второй по правую сторону. Собаки нету. Ну всё, я пошла.

– До свидания.

– До встречи, Тима.

В ближайший перекур Тимофей переговорил со своими бригадниками. Они встретили его сообщение с улыбками. А Жека с заметной долей иронии обронил:

– Слушай, Тимка, видать, девка тебе шибко понравилась.

Тимофей не стал лукавить:

– Да, очень.

 Жека не отставал.

– Смотри, окрутит тебя мигом, это в деревне быстро делается, а парень ты видный.

– Ладно, Жека, не спеши поперёд телеги.

Ближе к вечеру он сходил в переулок, рулеткой измерил расстояния, всё высмотрел. Проходил мимо дома Любы, но её не увидел. Переулок небольшой, по одной стороне пять домов, по другой шесть.

Утром к восьми он был в поликлинике. Люба заставила его раздеться до трусов, осмотрела всё тело, достала какую-то мазь. Сама натёрла ему спину, заставила натереть всё тело. Он потом полчаса сидел на кушетке, пока мазь не впиталась. Сразу стало легко, пропало желание чесаться. Поблагодарил Люду, а она пригласила его в гости после работы, вечером, в самое ближайшее время. Сказала, что замужем, но муж в армии, ему ещё служить целый год. Живёт одна, детей у них нет, не успели завести.

Погода в последние дни стояла прекрасная, жарища в начале июня была как в июле, и в ближайшее воскресенье они всей бригадой отправились на реку загорать. У Тимоши к тому времени чесотка полностью исчезла, не зря он весь тюбик израсходовал, так что он с удовольствием разделся, даже малость окунулся, нагревшись на солнце, хотя вода в Чулыме была ещё холодновата. Чулым – большая река, пожалуй, побольше родной Томи, но народу на берегу было маловато, ещё не подошло время массового отдыха. Наступила следующая неделя, Тимоша часто думал о Любе, настраивал себя пойти к ней, но пока не мог. Мужская природа требовала пойти, но всё его мировоззрение, воспитание, образ жизни его родителей яростно восставали против. Не было у него в родне никого, кто бы блудил открыто, кто бы гулял на стороне от своих законных жён и мужей, осуждалось это в их среде. В этой страшной борьбе прошла половина недели. Тимофей стал плохо спать, ему снились эротические сны. А в среду вечером, часов в восемь, когда он шёл с работы, заперев в сарае у ближайшего к месту работы дома с согласия хозяина инструменты и материалы, почти у поворота к их проулку его ждала Люба. Она стояла у штакетника и разговаривала с чернявенькой девочкой лет девяти-десяти. Она одной рукой опиралась на ограду, а другой жестикулировала, что-то доказывая девочке. На ней был лёгкий светлый сарафан, открывающий полные руки, уже загорелые. Когда он поравнялся с ними, она закончила разговор и шагнула навстречу.

– Здравствуй, Тимофей.

– Здравствуй.

– Как твоя чесотка?

– Да уже прошла.

– А ты мазь всю израсходовал?

– Да, всю, несколько раз намазывался.

– А что ко мне не заходишь, звала ведь?

– Да не знаю. Всё как-то некогда.

– Ну пошли сейчас.

– Ты не боишься, что тебя осудят родные и друзья, скажут, по светлому времени мужика в дом ведёт?

– Да мало ли чё в своём доме нужно поделать по хозяйству, вот попросила мужика с руками. А моя родня, да и мужева вся, на другом конце посёлка живёт. Так что не боись.

До самого дома больше не разговаривали, каждый думал о своём.

Дом оказался немаленький, в первый раз Тимоша его не рассмотрел. Две большие комнаты, немаленькая кухня и застеклённая веранда, да ещё тёплые сени. Видно, что к его приходу готовились, полы были вымыты, всё чистенько. На печке стояла сковорода, прикрытая крышкой, оттуда шёл вкусный запах. Дом этот, оказывается, несколько лет назад родители купили для старшей дочери, когда та вышла замуж. Но сестра с мужем и сыном года три как уехали на обский север, в Ханты-Мансийск, мужа пригласили туда на работу, он нефтяник по образованию, сейчас занимает там немалую должность. Люба собрала стол на кухне, наложила ему полную тарелку лапши с домашним рагу, из кувшина налила ему и себе по бокалу домашней настойки. Тимофей лишь пригубил, не хотелось принимать расслабляющее перед сладкой ночью. Пока ужинали, начало темнеть. Курить Тима вышел на веранду, нашёл там под пепел пустую консервную банку. Когда он вернулся в дом, Любы на кухне не было, со стола всё было убрано, а она ждала его в спальне на кровати. Он снял рубашку, штаны и окунулся в океан страсти.

 

***

Домой он шёл, когда едва начало светать, в начале пятого утра. Надо было хоть поспать часочка три перед работой. В рабочем ритме прошли четверг и пятница, в субботу она опять ждала его вечером и снова была безумная ночь неистовой страсти. Но впереди был выходной. В воскресенье они снова пошли на речку. Тимофей взял с собой мыло, вода была уже потеплее, и он хорошо помылся, хотя и холодноватой водой. А у него росло внутреннее недовольство собой. Он понимал, что делает нехорошее дело – спит с мужней женой, и чем же он тогда лучше того человека, который бежал из его квартиры через балкон? Да ничем, такой же паскудник. Осознавал Тимофей, что начинает терять уважение к себе как к человеку и как к личности. И приснилась ему баба Маря, сроду не снилась, а тут прямо так явственно и чётко увидел во сне себя, красного как рак и взвывающего от боли, а рядом бабушку Марфу, она сжимала его ухо железными пальцами и суровым голосом била по ушам: «Ты што же это, паршивец, душу свою испоганил. Как жить-то дальше будешь?».

Проснулся в ледяном поту и ухо горело, будто его и впрямь тянули за него. Ведь воздерживался же он, когда в институте на вечеринках девушки липли к нему, не желал тебя связывать дешёвой интрижкой, а сейчас вдруг сорвался, хотя у них в институте были девушки и покрасивее Любы. Работу они заканчивали, ещё два-три дня и всё. И июнь подходил к концу. И тут он вдруг вспомнил, что Степаныч говорил о какой-то деревне, вроде Францевка она, километров в 30 от Первомайского, там вроде надо ремонтировать двухквартирные дома, так называемые коттеджи. Их в своё время наспех строили, надо было где-то селить людей, которые осваивали новые делянки тайги. Нужно потолковать со Степанычем и ехать смотреть фронт работ. Решил завтра же утром или в обед заскочить в контору. А вечером, часов в десять, его пришли метелить. Он лежал и читал Достоевского «Записки из мёртвого дома». Кто-то взял её в библиотеке, да, видно, забыл вернуть, она лежала в кухне на подоконнике. Как писатель Достоевский не очень ему нравился, в своё время его изучали в школе, но именно об этом произведении говорилось мало, но он ведь лично прошёл каторгу и Тимоше было интересно прочитать воспоминания человека, самого испытавшего быт каторжан. В комнату забежал Жека, он был сильно возбуждён.

– Тимка, там к тебе трое местных пришли, на крыльце ждут. Двое с колами, по-моему, они пришли тебя за ту девку бить. Тебе помочь? Мы их вчетвером-то уделаем.

– Не надо, Жека. Сам нашкодил, сам и буду отвечать.

Тима отложил книгу, надел рубашку. Поискал глазами, что бы взять с собой в руку, всё же трое против одного, да и ещё двое вооружены, он же знал, что в деревенской драке кол хорошее подспорье. Но в комнате не было ничего, чем он мог вооружиться, вышел на кухню, там у печки лежал топор, которым они откалывали тонкие щепки от чурки для розжига, он на нём сам не так давно поменял топорище. Поколебавшись, всё же засунул его под ремень брюк и прикрыл рубашкой. Он его взял даже не для самообороны, скорее попугать и применять не собирался.

Было ещё почти светло, на большом крыльце справа стояли трое, один длинный, худой, двое среднего роста, у этих двоих в руках были крепкие палки. Тимофей сразу окинул всех троих внимательным взглядом, оценивая их боевой потенциал. Спросил у худого, предполагая в нём главного.

– Вам кто нужен, хлопцы?

Тот ответил.

– Тимофей, бригадир тротуарщиков. Это ты?

– Да, это я.

– Мы пришли поквитаться за кровную обиду, которую ты нанёс моему старшему брату Гришке, спутавшись с его женой. Признаёшь свою вину, козлина вонючий?

– Я не знал, кто муж Любы. А вообще-то в народе говорят: «сучка не захочет, кобель не вскочит».

Ему ответил стоящий слева от длинного парень в светлой рубашке с закатанными рукавами:

– А вот мы сейчас отлупим тебя, как того кобеля, чтобы лучше выбирал сучек, а потом поставишь нам ящик водяры.

Парни были уже навеселе, от них пахло, как от винного склада, и Тима понял, что миром они поладить явно не хотят. Видя это и наблюдая, как парни изготовили колья, а брат мужа Любы достал кастет, блескнувший нержавейкой, Тима остро осознал, что сейчас его начнут охаживать по полной программе, может, даже покалечат, и из инстинкта самосохранения, выдернув из-за пояса топор, угрожающе поднял его на уровень груди.

– Ребята, я буду защищаться, – сказал намеренно с угрозой, не надеясь, что подействует. Однако подействовало – парни враз опустили колы.

– Смотри-ка, смелый попался, – это сказал брат Гришки.

– Ну тогда я тебя посажу за угрозу топором простым советским парням. Пошли, орлы, а то он и впрямь покалечит, этот дурак малохольный.

Прошло всего несколько секунд и крыльцо опустело. И тут вдруг донеслось из-за угла, куда ушли гости.

– Мы тебя подловим где-нибудь.

Тимофей постоял, успокаивая бешеное сердцебиение и пошёл в комнату. Вся бригада была в сборе. Первым откликнулся, как всегда, Жека.

– Ну что, Тимка, обошлось без мордобития?

– Да вроде. Но обещали подловить где-нибудь.

Жека начинал заводиться:

– А вот это вполне может быть. Мы бы им всыпали хорошенько.

– Ну зачем? Нам здесь ещё жить и ссориться с местными нету резона.

Но Жека не утихомиривался.

– А честно если, Тима, ты сам виноват. Ну зачем связываться с замужней бабой, тут других незамужних вполне хватает.

– Да я сам понимаю, что виноват. Вообще-то я не склонен к блуду, но тут как морок какой-то на меня нашёл. Ладно, как будет, так и будет. Завтра зайду к Степанычу, он обещал фронт работ на пару месяцев в деревне Францевке. Вы со мной или как?

Но ребята все наотрез отказались. Жека выразил общее мнение:

– Тимка, тебе ж удержу в работе нету, ты готов из себя жилы вытянуть и нас вусмерть загонять. Мы как деньги получим, гульнём пару дней, а потом в Томск уедем. Ты оставь нам адрес, вдруг напишем.

Тима обещал оставить домашний адрес. Стали укладываться спать, Тимошка засыпал трудно, сидела в нём тревога от неопределённости ситуации и стыд перед памятью отца, которого уважал и любил больше всех людей, и заветы которого нарушил. Беззвучно шептал в темноту: «Папочка мой дорогой, любимый, прости своего глупого сына. Я тебе обещаю больше никогда не связываться с замужними женщинами до самой смерти». И тут вдруг вспомнилась баба Маря, её молитва и он шёпотом повторил её: «Господи Иисусе Христе, сыне Божий, помилуй меня, работа Твоего грешнаго». Повторил это трижды и перекрестился, слово произносил старательно, со вниманием и покаянием. Маета душевная враз отступила, и он быстро уснул. Утром Тимофей дал указание своим работягам, а сам побежал в контору, Степаныч был уже на работе. Поздоровались, начальник сказал:

– А я собирался к вам заглянуть. Ну как у вас дела?

Хотя прекрасно знал, что они через пару дней заканчивают. Тимофей всё объяснил ему, не скрывая своей вины, и рассказал о вчерашнем происшествии. Начальник помрачнел:

– Да-а дела!

– А што, он реально может посадить меня?

– По закону может, угроза холодным оружием, тем более топором – это не шутка. Хотя тут много всяких юридических тонкостей, но, по крайней мере, сорвать с тебя хорошие деньги точно получится.

– Да я лишь собирался защищаться.

– А ты докажи. Их-то трое, двое свидетели. Тебе на время надо скрыться. Езжай-ка ты вечером во Францевку, садиться в поезд надо на нижнем складе, поезд ходит туда три раза в день, в восемь утра, в два часа дня и в шесть вечера. Сегодня вечером и уезжай, поселишься в двухквартирном доме, есть пустой, ключ у соседки.

Он так и собирался сделать, но не успел, днём его взяли, прямо с работы. Подъехала милицейская машина, УАЗик, с надписью «ПМГ» вышли двое ребят с сержантскими погонами, подошли к ним, один произнес.

– Кто из вас Тимофей Разудалов?

Тимофей отозвался.

– Садитесь в машину.

– А зачем?

– Там вам всё объяснят.

Райотдел был далековато от того места, где его забрали, завели в камеру, там уже сидел парнишка лет около двадцати с синяком под глазом. Его забрали за драку около клуба. Они закурили, поболтали, прошло минут пятнадцать и вдруг в отделение вошла Люба и села на лавочку слева от входа. Она ничего не сказала дежурному, и он её ни о чём не спросил. Тимофей смотрел на неё через зарешечённое окно без стекла. Она его увидела, но не подала вида, что знакома.

«Зачем она здесь? Может, её вызвали, чтобы сделать со мной очную ставку? Вполне возможно, чтобы заявить, будто я ею насильно овладел, тогда срока не избежать. Что же делать?».

И вдруг в отделение ввалились трое парней, Тимоша сел на лавку. Парни о чём-то бурно заспорили с дежурным, называя его по имени, спорили громко, с матюгами, потом неожиданно один быстро подошел к двери камеры и открыл засов.

– Лёха, быстро выходи и делаем отсюда ноги.

Парнишка рывком поднялся с лавки и кинулся к двери. Тимоша, не раздумывая, – за ним, нельзя было упускать такой шанс. Дежурного на месте не было. Парни побежали за угол, он за ними, а потом свернул в ближний проулок. Ему надо было попасть в контору леспромхоза к Степанычу, только он мог помочь ему. Тот собирался на обед. Тимоша, торопясь от волнения, объяснил ему ситуацию. Степаныч погладил плешь, смотрел с укором, потом задумчивое произнёс:

– Да, парень, наделал ты делов, как теперь тебя выручать? – Ещё подумал и сказал: – Ладно, попробую тебе помочь. Никакого преступления ты не совершил, скорее, тех, кто пришёл тебя бить, надо привлекать, с колами были и с кастетом. Парень ты честный, это точно. Позвоню начальнику милиции, он мне свояк, попробую отбить тебя. Он у меня просил вне очереди машину берёзовых дров. Придётся выписать, но ты должен на месяцок исчезнуть из посёлка, пока всё утрясётся.

Помолчал, изрёк в назидание:

– Зря ты связался с Любкой Кокориной, она ещё до замужества была с выкрутасами.

Тут Тимофей вспомнил, что у него не было наличных денег.

– Степанович, дай рублей пять на проезд и на первое время.

– Тима, у нас не платят в этом поезде, это чисто рабочий поезд.

Но всё же полез в карман, достал десятку, протянул:

– На, из зарплаты вычту.

– Да, ещё с моих денег дай парням на бутылку коньяка, обещал.

– Хорошо, послезавтра встречай меня в конторе участка. А сейчас поспешай, а то тебя опять загребут.

– Ну всё, до встречи!

– Бывай, Тима.

Тимофей бегом побежал в общагу. Застал комендантшу на месте, она за столом перебирала какие-то бумаги.

– Здравствуйте, Зинаида!

– Здрав будь и ты, Тима. Какое у тебя дело?

– Да вот хочу постель сдать.

– Что, уезжаешь?

– Да.

– Ладно, я потом сама заберу.

В комнате быстро собрал свои вещи, но сначала переоделся. К остановке шёл проулками, было половина второго. Ожидал состава за углом. Подошёл небольшой маневровый тепловозик, и к нему прицеплено пять или шесть небольших вагончиков. Запрыгнул, прошёл в вагончик, он пуст, лишь в третьем по счёту сидел высокий румяный парень с короткими волосами. Подсел к нему.

– Здорово.

– Привет.

– Ты из Францевки?

– Точно. А ты, значит, приезжий?

– Да, тебя как зовут?

– Федя. А тебя?

– Тимофей.

– Чудное имя.

– Нормальное.

– А ты по каким делам едешь?

– Буду у вас двухквартирные дома ремонтировать.

– Вот как. Ты, выходит, специалист?

– Да, кончил TИCИ в Томске.

– Это что такое?

– Томский инженерно-строительный институт.

– Молодец. А я недавно из армии. Устроился на нижний склад по ремонту бензопил.

– А где служил-то?

– В десантуре. А ты-то служил?

– Да должны были после института на год забрать, да по семейным делам отложили, но вообще-то я лейтенант запаса, инженер-строитель.

Вагончик изрядно трясло и качало, казалось, будто они ехали по сплошному бурелому и действительно по сторонам дороги на расстоянии около двух метров были беспорядочно навалены деревья, в основном осины, мелкий березняк, попадались и пихты. Ехали минут сорок. Вот и конечная остановка, видны жилые дома. Распрощался с Фёдором, тот указал ему, где находится общага, пригласил на танцы в клуб, они там каждый вечер.

Половинка дома, где были комнаты для жильцов, оказалась закрыта, он пошёл во вторую половину, во дворе полнотелая женщина развешивала бельё на верёвках, она дала ему ключ и сказала, что бельё чистое застелено. В его половинке оказалось две комнаты, в каждой по две койки, застеленные суконными одеялами. Уложил свои вещи и пошёл искать магазин. Он оказался не очень далеко, посмотрел ассортимент товаров, но пока ничего не стал покупать, решил ознакомиться с деревней. Она оказалась небольшой, всего одна улица, а к ней примыкали переулки. Улица была без названия, на ней среди частных домов были четыре двухквартирных, которые, скорее всего ему предстояло ремонтировать. Пошёл обратно, прошёл всю улицу, дальше стеной стояла тайга. Дошёл снова до магазина, который стоял на высоком берегу, взглянул вниз, там метрах в десяти внизу на берегу речушки на перекате двое мужиков ловили удочками рыбу. Спустился по крутой и узкой тропке вниз, подошёл к рыбакам.

– Здорово, мужики.

Один обернулся:

– И тебе не хворать.

– Ну как рыбалка?

– Да, неважно.

– Какая рыба здесь водится?

– Тебе какую надо?

– Да мне-то разницы нету, просто интересно. Вы какую рыбу ловите?

– Стерлядь.

– Шутите, што-ли?

– Вон посмотри в сетке у берега.

Тима нашёл сетку, Она лежала на мелководье, прижатая плоским камнем, в ней лениво шевелились четыре стерлядки чуть по длиннее ладони. Изумлению Тимофея не было предела. Он знал, что в Томской области уже давно действовал запрет на вылов осетровых рыб, а здесь, в таёжной глухомани мужики прямо в деревне ловят на удочку стерлядь. Чудеса, да и только. Хотел спросить у рыбаков, как называется речка, да опасался, что не скажут. Покурил на берегу, пошёл назад. Зашёл в магазин и там спросил про речку. Оказывается, она называется Чичкаюл. Купил банку консервов, булку хлеба, пачку чая и триста граммов обезжиренной колбасы. Цены были не кусачие, на всё потратил рубля полтора. Дома сходил с ведром к колодцу, поставил на плитку чайник, нашёл на кухне сковороду, нашёл бутылку с подсолнечным маслом, половину колбасы нарезал тонкими ломтиками, обжарил, неплохо поел. После обеда попил заварившегося чаю, покурил и часок поспал. К вечеру пошёл на реку, искупался, водичка была тёплая. Ночью спал неважно, мучили воспоминания о Любке, о её ласках, он их гнал, но они потихоньку вновь влезали в мозг. Оказывается, плоть временами сильнее всех моральных запретов. Тогда он насильно заставил себя вспоминать какое-нибудь советское кино о войне, с тем и уснул.

Утром встал по привычке в шесть тридцать, покурив, глотнул холодного чая, сходил в туалет, прилёг и проспал до восьми часов. Надо было чем-то занять день. Он решил поискать библиотеку, если она здесь есть. Ему хотелось попробовать найти там Библию, надо было почитать её, потому что у него назрели важные вопросы. Он стал уже взрослым человеком, закончил институт, много читал и размышлял. У него возникли сомнения в истинном учении Дарвина. Он уже явно осознавал, что человек не мог произойти от обезьяны и вообще жизнь не может возникнуть из ничего, нужно было хорошо узнать и другую точку зрения. Он сам изучал историю религии и знал, что Русская Православная Церковь к революции была в глубоком духовном кризисе. Иерархи церкви многие были богаты, имели счета в банках, потом их вешали на воротах храмов на шёлковых вожжах. Всё было: многие священники активно выступали против Советской власти руководили бандами, вывозили тайно церковные ценности за границу и многое там навсегда пропало. Были и гонения на Церковь, знал он и то, что товарищ Сталин вернул на Русь патриаршество, восстановил службы в храмах и читал обращение Патриарха на смерть Сталина. Такое не напишешь под штыком, такое мог написать только глубоко верующий человек и уважающий главу государства. Всё это требовало объяснения. В Бессмертие души человеческой он уже верил и уже осознавал, что блудом с замужней женщиной можно испоганить её. Нужно было обязательно познакомиться с основами Православия, всё же большую часть своей долгой цивилизации Россия прошла как православная Держава и достигла на этом пути поразительных результатов. Знал и о Святых Отцах Церкви, и о подвижниках, что-то же давало им силы, чтобы сохранять и укреплять Веру свою, идти за неё на казнь и на смерть, не верил он, что все они были фанатиками.

Позавтракал остатками колбасы, попил чайку и вышел из дома. Библиотеку он нашёл в одной половинке дома. Книг было не очень много, но подобраны были со вкусом. Библию он не нашёл, спросил у молоденькой конопатой девушки о ней. Она посмотрела удивлённо, потом сказала, что полной Библии нет, но она видела в отдельном шкафу Новый Завет, если его это удовлетворит, то она найдёт. Нашла, там кроме четырёх Евангелий, были ещё деяния Апостолов. Его это удовлетворило. Но у него не было с собой никакого документа, удостоверяющего личность, чтобы записаться, однако он рассказал девушке, кто он и зачем приехал, она поверила на слово. С книгой в руке вышел на улицу и увидел, что на второй половине дома висела табличка «Медпункт». Вернулся домой, попил чаю и решил пойти купаться и загорать. День обещал разгуляться, бывшие на небе облака начинали мало-помалу рассеиваться.

На речке никого не было, Тима разделся и погрузился в воду, но было мелковато, вода доходила только до пояса, пошёл вверх по течению, преодолевая несильное течение, мелкая рыбёшка хватала его за пальцы ног. Нашёл место, где было по грудь, с удовольствием плавал, потом лежал на песке, опять плавал, и так до тех пор, пока не почувствовал голод, было около трёх часов. Дома открыл банку консервов, съел половину, остальное переложил в тарелку и убрал в кухонный стол. Лежал, размышлял, прикидывал предстоящие работы. Потом решил почитать Евангелие. Не всё ему сразу было понятно, сказывалась разница в столетиях. Осилил первое Евангелие, от Матфея. Начиналось оно с родословия Иисуса Христа, сына Божия. Матфей описывал события так, что становилось понятно – он многого был очевидец. Это внушало доверие. Кроме того, Тимофей знал, что о жизни Христа писали ещё древние римские писатели: Светоний, Плиний-младший, Тацит и еврей по рождению, сдавшийся римлянам в плен во время Иудейской войны и взявший себе рядовое имя римских императоров, Иосиф Флавий.

Евангелие произвело на Тимку мощное воздействие. Особенно слова Иисуса из шестой главы: «Но собирайте себе сокровище на небе, где ни моль, ни ржа не истребляют и где воры не подкапывают и не крадут, ищите прежде Царство Божия и Правды Его и это всё приложится вам, ибо где сокровище ваше, там и сердце ваше будет».

Имел он уже кой-какой жизненный опыт и прекрасно знал, что, когда сделаешь что-либо доброе для друзей или знакомых, потом становится легко на душе. А Православие как раз об этом и говорит. И самая почётная смерть в Православии – это смерть за други своя, за Родину. Вот оно, оказывается, в чём-дело-то. Тогда ему близка и понятна Вера его русских предков, и он готов принять её. Весь оставшийся вечер был под впечатлением. Спать почему-то потянуло рано, доел консервы, попил чаю и завалился.

Почему ты ему снилась пустыня, по ней шла группа людей в непривычных одеяниях, он видел их издалека. Не мог разглядеть лиц, только увидел, что они с посохами и бородатые. Очень возможно, что это было Иисус Христос с учениками.

 

***

Разбудил его Степаныч, оказывается, Тима не закрыл на ночь дверь на крючок. С начальником был мужик средних лет с чемоданчиком, в кепке и пиджаке.

Степаныч тряс его за плечо:

– Дрыхнешь, Тима. Вставай, пора браться за дела.

У Степаныча был с собой портфель. Они прошли вдвоём на кухню, там начальник освободил стол, достал бумаги, пачку пельменей мороженых, булку хлеба, круг краковской колбасы.

– Садись, Тимофей, посмотрим смету и договор. Я предварительно набросал, а потом сходим посмотрим на месте. Этот мужик тебе в помощь, звать Егор, потом пришлю ещё парочку ребят.

Около часа они изучали документы, смета была на ремонт четырёх домов, смета была составлена на его имя с суммой около пяти тысяч рублей. Договор Тимофея устраивал, он знал, что Степаныч за хорошую работу платил хорошо, окончание работы намечалось на конец августа. Также начальник привёз ему расчёт за тротуары – пять новеньких сотенных купюр и одну полусотню. Пояснил, что с него удержали за перерасход стройматериалов, бензина, ещё за что-то, он отдал парням на бутылку хорошего коньяка, они уже уехали, передавали ему привет, они получили на сто рублей поменьше. Тимоша расписался в ведомости. Заодно Степаныч рассказал, что полностью уладил его дело, он выписал свояку десять кубов берёзовых дров и сверх того дал ему два куба половой рейки. А вчера Степаныч был на юбилее у свояченицы и там свояк просил передать Тимофею, что будет рад принять его на службу на офицерскую должность.

Он, Степаныч, много свояку рассказывал о нём, о Тимофее, о его работе, о его увлечение трудами русского и советского фортификатора Карбышева, а свояк хочет строить новое здание райотдела милиции и ему нужен опытный строитель. Тима сказал, к кому можно обратиться по этому вопросу в ТИСИ, там будут рады сотрудничать. Тимофей просил Степаныча передать свояку большую благодарность, но принять его предложение не может, так как надо ехать домой, там семья, там дочка.

Ещё Степаныч просил Тиму пока не появляться в Первомайском, так как он слышал разговор, что брат Любиного мужа грозился при встрече всё же поквитаться с ним. Потом Тима познакомился с Егором, они все пили чай, а после пошли на объекты. Смотрели, считали потребные материалы, сколько примерно времени уйдёт на определённые работы. У одного дома поломался фундамент, надо было или дом разбирать, или как-то его поднимать. А Тимоша знал, как это сделать, ему рассказал об этом один старый строитель. Нужно им четырьмя железнодорожными домкратами равномерно поднять дом на воздух, потом углы хорошенько закрепить, затем заливать бетон, а после, когда бетон застынет, убрать тумбы из углов и залить уже их. Степанычу идея очень понравилась, домкраты должны быть у Ивана Ивановича, начальника участка. В других домах ремонту было поменьше, где-то полы повело, где-то стена треснула. У одного нужно было часть шифера на крыше заменить, крыша протекала. Всё осмотрели, записали, пошли в контору участка. Домкраты нашлись на складе, но они оказались тяжёлые, их надо было везти на тракторе, который Иван Иванович выделял ему, если будет возникать необходимость. Степаныч позвонил в леспромхоз и заказал стройматериалы. Обещали сегодня же отгрузить и после обеда доставить. Вернулись домой к Тимоше, он перед этим зашёл в магазин и купил шоколадных конфет к чаю. Сварили пельмени, нарезали колбасу, обед получился на славу. После обеда малость отдохнули и пошли оценивать вместимость сарая, ключ от него висел на кухне на верёвочке. Сарай оказался приличных размеров, туда решили укладывать самое ценное, а именно половую рейку, краску, цемент в мешках, оконное стекло в ящиках.

Часа в три прибежал машинист дрезины и сказал, что прибыл груз из райцентра. Степаныч пошёл в контору за трелёвщиком, а Тимка с Егором поспешили к узкоколейке. Грузом была занята целая платформа. Выгружали, возили к общаге и складировали до пяти часов без перекуров. Степаныч уехал на дрезине, но успел передать Тимофею алмазный стеклорез. Дома, попив чаю и покурив, Тимофей отправился в магазин за продуктами со своим рюкзаком, купил пять кило картошки, пачку лапши, пяток банок тушёнки, хлеба взял с запасом, две булки. Сварил лапшу, обжарил её с тушёнкой, нарвал в огороде свежего лука, поужинали с Егором замечательно. Тимофей устал от тяжёлой работы, да и привычка к такому труду у него уже утратилась.

Легли рано, Егор устроился в соседней комнате, говорит, не привык спать в коллективе, а ночью он иногда громко похрапывал. Утром начинались трудовые будни.

 

***

Сначала работа шла не очень хорошо, Егор без подсказки больше отдыхал и курил, приходилось подсказывать и подталкивать. Начали они с дома, где, как они считали, самая большая работа, где надо было поднимать здание. Привезли домкраты, перед этим Тимка взял в сельсовете ключи от обоих квартир, зашёл, смотрел все комнаты, в одной квартире пол немного подгнил и был прожжён, придётся доски менять. Определили, как будут поднимать за углы, приготовили под тумбы четыре хороших берёзовых сутунка, подготовили площадки под домкраты, подсыпали гравий, который был завезён заранее, его было целая куча. Потом пошло легче, через день приехали ещё двое, назвались Вовкой и Стёпкой.

Когда подняли сруб, обнаружилось, что фундамент был залит показушно, неглубоко и с браком, пришлось кувалдой удалять верхнюю часть. Для замешивания бетона Тимка изготовил корыто с наклонными торцевыми стенками, а дно обшил жестью.

В работе незаметно прошла неделя, погода временами портилась и иногда шёл дождь. В воскресенье мужики попросили выходной. А в субботу Тимофей за плату договорился с соседкой, чтоб она им затопила баню, попарились после трудовой недели. В выходной все пошли на реку, потом ребята пошли за деревню по грибы, Тима советовал им не ходить далеко, с тайгой шутить нельзя, да и болота здесь начинались, знаменитые Васюченские болота. Залили фундамент, пару дней занимались другими делами, потом разобрали опалубку, осмотрели бетон, он оказался хорошим и аккуратно опустили дом на подложенные на бетон кусочки рубероида. Тимофей остался доволен, а поначалу-то мужики бузили, не выполняли его задания, значит, не зря провёл с ними однажды утром беседу. Он им объяснил тогда, что он инженер-строитель по образованию, имеет опыт, за хорошую работу имеет право поощрять, а за дурно выполненную будет высчитывать из зарплаты.

Потом начались более мелкие работы, а именно замена пола, стёкол, штукатурка стен. Вечерами Тима читал Евангелие, втянулся, даже понравилось. Он стал понимать суть Православия, за что наши предки веками вставали на защиту Родины своей, православной России. Потому что в основе нашей Веры лежала любовь: к Богу, к близким, к народу своему, а ему это было близко.

Однажды, когда засыпал, ему явился образ Любы, он легко прогнал его и ещё раз дал себе слово никогда не связываться с замужними женщинами, а ещё лучше никогда вообще не блудить. Надо будет жениться и достойно прожить с ней всю жизнь. Июль заканчивался, когда все работы в доме были закончены. Вовка попросил отпустить его, он устал пахать по шесть дней в неделю, жить в глухомани, захотелось домой, в Томск, там у него мама и две сестрёнки. Тимофей позвонил от Иван Ивановича в леспромхоз, обсказал Степанычу ход работ, рассказал, как работал Вовка и попросил дать ему расчёт. Остались они втроём, в остальных домах работы было не так много, можно было за месяц управиться.

В один из вечеров Тимофей решил сходить на танцы, он всё же считал себя ещё молодым. Но настраивал себя никем особо не увлекаться. Народу в клубе было не очень много, в основном девушки, парней было человек пять-шесть, он не всех знал в лицо. Танцевали под магнитофон. Он высматривал Фёдора, но того пока не видно. Пропустив пару танцев, Тима пригласил на танго симпатичную девицу, в танце она назвалась Настёной, студенткой Томского пединститута. Он рассказал ей, что закончил ТИСИ, у них появились общие интересы. Он ещё дважды приглашал её, а потом, во время перекура на крыльце вдруг к нему подошёл неизвестно откуда возникший Фёдор.

– Здорово, приятель.

– Здравствуй, Федя. Что это тебя не видно было?

– На работе задержался. А что это ты, Тимофей, к девушке моей прилепился, а?

– Да брось ты, Федя. Просто, когда первый раз танцевали, она сказала, что учится в пединституте, я же тоже кончал ТИСИ, у нас оказались общее интересы, да и девушка она приятная.

– Но-но, ты не очень-то!

– Да нет, Федя, я ничего такого не имел в виду.

– Короче, ставь бутылку и пойдём выпьем.

Дома у Тимоши было полбутылки водки, он как-то брал парням, они попросили с устатку, успели глотнуть граммов по сто пятьдесят, Тимка забрал остатки, сказав, что хватит и завтра на работу.

Они с Федей пошли к нему домой, дорогой Федя рассказывал о службе, служил он на Дальнем Востоке, полгода как демобилизовался. Рассказал, что с Настёной дружит ещё со школы, а на ноябрьские праздники у них будет свадьба.

Все ребята были дома, и они прошли на кухню, Тима достал из-под оконного шкафчика заткнутую газеткой бутылку, разлил в два стакана. Выпили за счастливую семейную жизнь Фёдора, тот был очень доволен пожеланием, рассказывал о службе, прыжках с парашютом. Потом, разошедшись, показал Тимке интересный фокус. Пустую бутылку горизонтально туго закатал в тряпку, высмотрев место, резко ударил по ней ребром ладони. Когда тряпку развернули, в ней оказалась куча обломков стекла. Тимку фокус поразил и вообще Федя произвёл на него приятное впечатление, он открытый и доброжелательный парень. Проводил его до калитки.

К вечеру у него разболелся травмированный указательный палец на правой руке. Неделю назад он привёз пять половых реек на трелёвщике к месту ремонта, выгрузил их со щита и дал команду трактористу натянуть трос. А чтобы тот не спутался, придерживал его правой рукой, перед самым моментом натяжки троса не успел убрать руку и её прижало к краю щита. Он взвыл от боли, ещё хорошо, что тракторист вовремя отключил смотку троса, а то бы палец оторвало. Но хватило и этого. С внутренней стороны палец во всю длину оказался раздавлен. В медсанчасти местная фельдшерица с сильным запахом алкоголя обработала рану, залила мазью Вишневского и посоветовала ехать в райцентр в поликлинику, возможно, потребуется операция. Тима попросил у ней мазь с собой и пошёл работать. Он решил никуда не ездить, не хотелось светиться в райцентре, по утрам менять мазь и повязку. Первые дни он по утрам вычищал гной, потом рана затянулась, остался кривой шрам во весь палец. Всё бы хорошо, но палец перестал сгибаться. Вот и сейчас, размотав бинт, обнаружил гной, убрал его, наложил мазь, замотал, боль успокоилась.

На следующий день приехал Степаныч, привёз деньги, две тысячи рублей. Это кстати, потому что и работяги теребят его насчёт денег, да и у него они кончаются. Он же, когда начальник привёз ему расчёт за тротуары, сразу отправил переводом большую часть суммы жене и матери. А ему ведь приходится покупать продукты, чтоб им питаться утром и вечером, а обед им готовит соседка.

Ещё через день ему пришлось вечером идти к остановке дрезины. Должны были привезти две бутылки растворителя, чтобы очищать засохшую краску. Подождал минут десять, подошла дрезина, на одной платформе стоял грузовик. Тимка удивился, потому что в деревушке не то, что грузовых автомобилей не было, а даже легковушек. Некуда было на них ездить, кругом дремучая тайга и болота. Спросил у машиниста, тот невесело хмыкнул:

– Хм, ты что не знаешь? У вас здесь вчера вечером парня залётный гусь зарезал, вот для похорон и привезли, там в кузове и гроб с покойником стоит.

Тима забрал растворитель и хотел пойти посмотреть покойника, если гроб открытый, но машинист не разрешил. Дома зашёл к соседке, она как раз вышла на крыльцо, видать, направлялась на летнюю кухню.

– Добрый вечер, соседка.

– Добрый, добрый.

– Расскажи, кого вчера зарезали?

– Ты што ли не в курсе?

– Нет, не в курсе.

– Федю Тихомирова вчера какой-то хлыщ из города ножом саданул в пах.

– А за что? Как получилось? Федя вроде спокойный парень был?

– Да он-то спокойный. Всё из-за Настюхи его. Этот приезжий на танцах стал приставать к ней, она от него убежала на крыльцо, он за ней, прижал в углу, тут Федя появился, отцепил его и стал что-то говорить, а тот выхватил нож и саданул ему в пах. Наша фельдшерица пыталась остановить кровь, пока ехала дрезина, в больнице в Первомайском умер.

– А того-то козла хоть задержали?

– Да сразу наш участковый его заарестовал, потом ещё приехали на дрезине.

– Надо было прежде того гада избить до полусмерти, коль не смог своё доказать кулаками, и нож вытащил.

Соседка хохотнула со злостью.

– Ему перепало хорошенько. У Феди младший брат как раз в отпуск из армии пришёл. Он прибежал, попросил участкового дать ему возможность поговорить с убийцей. Как он его бил и как тот орал, было далеко слышно.

– Да, дела тут у вас невесёлые.

Тимофей, прочитав все Евангелия и начав читать «Деяния апостолов», уже проникался Верой Христовой. А иначе было никак нельзя. Потому что это был единственный случай в истории человечества, когда Сын Бога и сам Богочеловек добровольно отдал себя на мучительную и позорную казнь за грешных людей. Не верить авторам Евангелий было невозможно, они писали о том, что знали наверняка, а один автор, Иоанн Богослов, был в земной жизни другом Иисуса Христа, всё видел лично.

Христос своей смертью и своим воскресением подарил человекам возможность искупить свои грехи и обрести Царство Божие. И к Богоматери Тимофей стал испытывать огромное уважение. Это же какие душевные муки она испытала, наблюдая мучения своего сына и смерть Его. Наверное, это за гранью человеческих сил.

Перед сном Тимка горячо молился Богу, чтобы он принял с миром душу раба своего Фёдора.

 

***

На другой день с утра капал дождик, и Тимофей решил сходить проститься с Фёдором. Нашёл дом, у крыльца стояла крышка гроба. Фёдор лежал в гробу, как будто спал, лицо спокойное, мёртвый он будто стал ещё выше, хотя и при жизни был высоким. Народу было немного, приходили, уходили. Тимофей постоял у изголовья, тихо вышел. Узнал, что похороны завтра в два часа, кладбище здесь своё. На похороны сошлась, наверное, вся деревня. Запружено было всё около дома и даже до ближайших домов. Тимофея узнавали, здоровались. На кладбище он не пошёл, подошёл позже, к столу, точнее, к столам. Их было накрыто несколько прямо у магазина, там места много. Выпил полстакана водки, немного чего-то поел, ушёл, надо было работать. Вечером прибежала соседка, она навеселе сразу затараторила.

– Тимка, слышь-ка, чё деется-то, чё деется!

– А что деется?

– Да как же. Некоторым мужикам не хватило водки на столах, они купили ещё, пили, двое схватились бороться, боролись, боролись, скатились с обрыва, укатились в реку, оба утонули. Вот опять беда!

Попереживал Тимка за безвинно утопших мужиков.

 

***

В августе Степаныч ещё приезжал и привозил деньги. Немалую часть из своих Тимофей отправлял домой. Ему и тратить приходилось немало. Он покупал продукты, правда, часть ему Степаныч компенсировал, покупал мясо, у бабки Фроси из соседнего дома приобретал свежие овощи: лук зелёный, чеснок, огурцы и помидоры. Два раза мужикам брал по бутылке водки, но следил, чтобы пили в меру. Да, нелегко им дался этот ремонт домов. Особо помучились с заменой шифера на крыше, ни у кого навыка таких работ не было. Но ничего, управились к концу августа.

 

***

Будильник зазвонил в шесть тридцать утра. Тимофей тут же проснулся и сразу закурил. Вспомнил своё обещание бросить эту дурную привычку и решил это сделать в тайге, на свежем воздухе. Быстро оделся, позавтракал, вспомнил, что забыл пустые мешки взять, сбегал в сарай, нашёл и отобрал пять штук получше, взял и бечёвку на завязки. Пришёл загодя на остановку, откуда рабочих увозили в тайгу на работу. К нему вскоре подошёл Толя Кольцов, поздоровался.

– Ты на сколько дней собрался?

– Не знаю. Хотелось бы мешок чистого ореха набрать.

– Ну, это тебе придётся с неделю жить в тайге. Не забоишься? А то тут у нас медведи гуляют, да и рыси водятся. Хотя щас все сытые, не опасны.

– Скажи, а змеи тут есть?

– Конечно, есть. Но сейчас гадюки к спячке готовятся, им не до людей, да и кусают они только в случае крайней опасности. У нас в деревне, сколько помню, всего троих кусали.

Людей в вагончиках много, они разговаривали, смеялись, травили анекдоты. У кого-то работает магнитофон, слышны песни Высоцкого. Тимофей перестал любить его. Если первые его песни очень нравились, они были немного приблатнённые, авантюрные, то потом тематика их сменилась, если военные песни были хороши, то другие не всегда приемлемы.

Когда в июле по радио сообщили о его смерти Тима, конечно, огорчился, но не очень. Последние годы певец и актёр вёл себя не совсем достойно, очень полюбил деньги, стал пить и принимать наркотики, к тому же часто летал во Францию. Становилось непонятно, для кого он творит, то ли для простого народа, то ли для каких-то избранных групп населения. Тимофей был твёрдо убеждён, что талантливый и любимый народный певец не должен стремиться к роскоши и впадать в опасные излишества, он должен своим примером показывать образец скромной жизни, а у нас в стране в семидесятые годы выросло целое поколение эстрадных певцов и артистов, поэтов и писателей, которые зарабатывали большие деньги и жили напоказ в роскоши. Каково это видеть и слышать простому человеку с очень невысокой зарплатой. Тима считал для себя близкой по отношению к успешным людям Сталинскую эпоху, когда конструкторам, изобретателям чего-то нового, композиторам, режиссёрам сразу давали Сталинскую премию, создавали все условия для жизни и творчества. А всё потому, что их дела и открытия рывком двигали Советский Союз в развитие и экономили народному хозяйству миллиарды народных средств. А у нынешнего поколения, у немалого числа, моральная база была нестойкая, и у Высоцкого в том числе.

Ехали минут сорок, остановка, железнодорожная будка, рядом гора шпал и сильный запах креозота от неё. Тима удивился, неужели в эту глухоманную ветку узкоколейки укладывали шпалы, пропитанные креозотом, препаратом против гниения. Он зашёл в будку, довольно вместительная, с маленьким окошком, есть кирпичная печка, видно по следам копоти, что она сильно дымит, есть нары с каким-то тряпьём, есть стол, на нём начатая пачка соли. Жилище ему не понравилось, к тому же дверь была хлипкая, из горбыля, со щелями, запах креозота сильно чувствовался. Он решил уйти поглубже в тайгу и построить там шалаш, да и поближе к кедрачу, потому что у железки он кедров не увидел.

Сориентировался по скрытому в облаках солнцу и пошёл строго под углом в 90 градусов от дороги. Отошёл метров пятьсот, так он для себя прикинул, идти было не очень тяжело, только непожухлая высокая трава мешала, а бурелома не было, лишь невысокий сосняк, березняк и пихтач. Хорошо, что он захватил в будке стоявший на печке алюминиевый котелок, будет в чём варить пищу, потом вернёт его назад, чайник тоже пригодится.

Место выбрал удачно, близко стоявшие друг к другу две пихты послужили бы основанием задней стены шалаша. Осмотрелся, место очень удобное, метрах в пяти в низине протекал ручей или речушка, вода кристально чистая и зуболомно холодная. А повыше по течению виднелся омуток, там можно будет промывать орехи, если понадобится. Покурил и взялся за дело. Нашёл несколько тонких сухостоин, очистил их топором, заострил один конец, обрубил метра по полтора длиной и вбил обухом на некотором расстоянии друг от друга, это будет каркас шалаша. Одну жердину вбил спереди с развилкой наверху, на неё положил молодую берёзку в руку толщиной, засыхающую, видимо, сваленную ветром этим летом, дальний конец, подтесав его, укрепил между пихтушек на высоте чуток более метра. А потом к этому каркасу стал крепить, вплетая их между стоек, длинные пихтовые ветки. Постепенно вырисовывался контур его будущего жилья. Часа через три шалаш был готов, можно даже сказать не шалаш, а целая хижина. Перед входом примерно в метре развёл небольшой костерок, вырубил две рогатины с корой и с развилками, вбил их в метре друг от друга, на них укрепил толстую свежую вырубленную ветку пихты, сходил к речушке, набрал в котёл и в чайник воду, поставил на огонь. Пока готовил себе рисовую кашу с мясом, прошло ещё около часа. Поел кашу, попил чаю, остальную кашу отнёс в речушку, вырыл в воде у берега яму, поставил туда котелок, накрыл сверху тяжёлым камнем. Отдохнув, надумал походить поблизости, определить, много ли кедрача рядом. Оказалось, что не густо.

Далеко отходить от шалаша не рискнул, места ему незнакомые, можно было заблудиться, да и что-то вроде тумана стало наползать, вернулся. Тайги он не боялся, доводилось в Шории по несколько ночей коротать одному, его родственники боялись беглых зэков и не ночевали в тайге. Опять попил чайку, покурил и решил обосновать себе место, где можно разбивать шишки и шелушить их. Припёр к шалашу чуть подгнивший, но ещё крепкий обломок пихты метра два длиной, который заметил раньше. Расположил его удобно и насёк на нём с десяток поперечных ямок во всю ширину ствола. Теперь надо было готовить валик с такими же зарубками. Работа была привычная по его юношеским походам за шишками. На это ушло около часа, а там уже и день стал клониться к закату. Решил больше никуда не ходить. Под ложе себе он тоже лапник приготовил, помягче, потоньше ветки выбирал. Решил на ночь костёр совсем не тушить, лишь около него выдрал всю траву метра на два. Пил чай с сахаром, курил, думал обо всём помаленьку, когда уже темнело, положил в костёр подмоченный обрубок берёзы, который нашёл у речушки. Топор поместил в изголовье, лёг и сразу уснул, помолившись на ночь. Молитва как основа обретаемой Православной Веры уже входила в его душу и сердце.

Проснулся, когда едва светало, было зябко, всё же середина сентября. Костёр еле тлел, убрал чурбак, просто выкатил его в сторону, разжёг костёр, погрел чайник, принёс из речушки котёл с кашей, кто-то ночью пытался сбросить с него каменюку, но не смог. Подогрел кашу в маленьком котелке, позавтракал, потянулся было к сигаретам, но особой охоты не было, и он твёрдо решил больше не курить, тем более в тайге воздух чистейший. С тех пор Тимофей Разудалов за всю свою жизнь ни разу не закурил.

Надо было подождать, пока рассветёт и рассеется утренний туман. Потрогал кеды, они были насажены на ветки чуть поодаль от костра, всё было сухое. Приготовил с собой хлеб с салом, вдруг надолго задержится. Бриться не стал, щетина была ещё небольшая, да и от комаров помощь. Попозже быстро собрался, вскинул рюкзак на плечи, осмотрелся. Солнце не взошло, поэтому решил далеко не отходить, ходил кругами вокруг своего шалаша, постепенно расширяя их. Кедрушки попадались, но отдельными деревьями, за пару часов набрал мешок шишек. Нужно было опробовать инструмент для шелушения. Для чистого ореха приготовил отдельный мешок, но отшелушил целый куль, набрав чистого ореха три-четыре горсти, но орех был крупный и сочный. Однако это был труд нелёгкий и неблагодарный. Чешуинки, закрывающие орехи в шишке, приходилось отдирать руками, а это долго и не чисто. Подумал было орехи промывать водой, тогда бы вся шелуха вместе с пустым орехом всплывала, но сообразил, что орех потом придётся сушить, а это опять время и отказался. И внезапно вспомнил, как шорцы в его родной области очищают орех. Они сначала раздевают шишки, а потом, собрав в мешок орехи с шелухой, кидают их метров на пять-шесть деревянный лопатой, а там вбиты колья с навешанными на них тряпками или листами целлофана, а перед кольями расстелены чистые тряпки, а ближе к кидающему расстелены ещё два ряда материи на равном расстоянии, шелуха на этих рядах остаётся, а перед кольями лежит уже чистый орех. За тряпками опять пошёл в будку. Потом захотел есть, когда подходил к речушке, невдали увидел крупную птицу, кружащую над омутком. Пришёл понаблюдать и увидел сцену охоты совы на рыбу. Он отчётливо видел, как сова спикировала на воду и взлетела с большой рыбиной в когтях. Оказывается, в речушке водится крупная рыба. После обеда, отдохнув, пошёл посмотреть, что же там водится. Подошёл к омутку, присел на корточки, замер. Вскоре заметил в глубине большие тени, похоже, это были таймени. Рыба эта редкая, обитает только в Сибири, он охотился на неё с братьями ночью с лодки с острогой. Рыба очень вкусная, особенно солёная. Решил попробовать поймать, но никак. У него нет ни удочки, ни остроги. Думал-думал и придумал. Он заметил, что иногда какая-то рыбина подплывает почти к берегу, и решил воспользоваться этим. Тихо удалился от речки, пошёл искать дубину необходимую. Нашёл по размеру, обрубил, обтесал. Комаров и мошки почти не было, хотя летом они в деревне одолевали изрядно. С дубиной тихо подкрался к омуту и стал ждать. С третьей попытки удалось оглушить почти метровую рыбину. Радости его не было предела.

Решил обжарить её на костре. Разделал, почистил, посолил и насадил на самодельный вертел. Через сорок минут таймень был готов к употреблению. Наелся до отвала, остальное туго завернул в чистую тряпицу и уложил в яму, вырытую в речке, хотя жары не было, но тепло, рыба могла быстро испортиться на воздухе. Время было к вечеру, хотел заняться сбором топлива для костра и вдруг услышал гудок резины. Как они договорились, ему подавали сигнал, чтобы пришёл к будке. Быстро собрался и чуть не бегом отправился. Минут через десять после его прихода со стороны деревни подошёл состав. Притормозил и со ступенек сошли двое пожилых людей.

Оказалось, их к нему направил Толя Кольцов, с ними он передал две булки хлеба, рис в пакете, банку тушёнки и картошку. Они оказались пенсионерами из области, бывшие работники профсоюза областного масштаба. Познакомились, один, пониже и покоренастее, назвался Степаном Семёновичем, другой, длинноногий и худой Ильёй Николаевичем. Пошли к шалашу, дорогой они спрашивали его о ядовитых змеях, водятся ли они здесь. Он их успокоил, сказал, что ядовитые гадюки в кедраче редко водятся, а сейчас они вообще готовятся к спячке. Мужики захотели собрать немного шишек, чтобы побаловать своих родных. Худощавый в брезентовом плаще и кепке, на ногах резиновые сапоги, у другого из обуви ботинки высокие, в куртке и шапочке. У шалаша Тима подбросил в костёр дровишек, поставил чайник. Мужики из рюкзаков достали по две банки каши с мясом, солёное сало и свежие помидоры.

Дело шло к ночи, надо было устраивать их на ночлег. Он им нарубил мягкого лапника, постелил им рядом, а сам устроился с краю. Сидели дотемна у костра, на чурбаке, на котором он разделывал шишки. Степан Семёнович оказался довольно молчаливый, зато другой довольно словоохотливый. Он всё рассказывал о своей работе в областном профсоюзе, а потом, поняв, что новому знакомому это неинтересно, стал травить анекдоты, их он знал великое множество. Уже потемну он сказал им спать, завтра он разбудит их раненько. Кто-то из них громко сопел, мешал Тимоше засыпать. Утром Тима поднялся в шесть, налил в чайник воду, поставил кипятиться. В семь разбудил своих квартирантов, чай и каша были готовы, Тимоша даже отломил и согрел в котелочке по куску тайменя. Ложка у него была одна, поэтому он из берёзового обрубыша соорудил топором и ножом деревянную ложку, хотел сделать и вторую, но пора было будить мужиков. От рыбы они были в совершенном восторге, сказали, что ничего вкуснее никогда не пробовали. Спрашивали, где он поймал такую чудесную рыбу. Пришлось неопределённо махнуть рукой, дескать, там где-то. Боялся, что они в городе разболтают, что в таёжной глухомани в мелкой речушке водятся такие красавцы, могут понаехать любители рыбалки и угробят всё вокруг. Поели, попили чайку и собрались. Он им сразу сказал, поняв, что в тайге они не бывали, чтобы от него ни на шаг, тут тайга, можно заблудиться в пять минут.

Который пониже послушно стал держаться близко, а другой – всё норовил уйти в сторону. Тима раза три окликал его, возвращал. Они пошли под углом от стоянки, Тимка часто оглядывался туда, где всходило солнце, чтобы не потерять ориентир. Шишки попадались довольно часто, но их надо было искать в траве. Наконец, худой совсем пропал из виду, они несколько раз окликали его, но отзыва не было. Сначала Тима мало беспокоился, но потом, когда прошло с полчаса после последнего отклика, забеспокоился всерьёз. За сегодняшний день они два раза видели зайца, один раз лису, косуля раза три мелькала в стороне. Дело уже подошло к обеду, они вдвоём вернулись к шалашу, опорожнили рюкзаки и решили пойти к железке, чтобы подать звуковой сигнал. Пришли, Тимка нашёл ржавый костыль, это такой железнодорожный толстый гвоздь и стал стучать им по рельсе. Стучал громко и долго, наконец, увидели человека, вышедшего к рельсам. Человек увидел их, поднял вверх руку, потом лёг на рельсы. Они побежали к нему, это оказался их пропавший товарищ.

Он рыдал и тело его сотрясалось от плача. Потом он перестал, поднялся, обнимал их по очереди и при этом постоянно повторял: «Я думал, что больше никогда людей не увижу». Рюкзака при нём не было. Он сказал, что бросил его вместе с собранными шишками, когда устал. Придерживая, довели его до шалаша. Пообедали разогретой кашей и рыбой. После обеда мужики легли в шалаше отдохнуть, Тимофей стал соображать, что приготовить на ужин и завтрак. Через часок квартиранты стали собираться домой, особенно рвался заплутавший. Тимофей шибко их не отговаривал, видно, им хватило впечатлений.

Попозже проводил их к узкоколейке, даже подсадил каждого на ступеньку. Они пожелали ему удачи и отбыли.

Вернувшись, Тима надумал заняться приготовлением пищи, а то потом будет некогда. Сварил себе целый котелок супа с тушёнкой. Рано поужинал, потом долго сидел у костра, смотрел на тайгу и думал о будущем. Со следующего дня решил основательно взяться за дело, а то время идёт, вдруг зарядят дожди. Утром пошёл влево от шалаша, постоянно сверяясь по светлому пятну на затянутом облаками небе. Ночью накрапывал дождик и был хороший ветер, шишки массово падали с кедров. До обеда собрал полный мешок, отнёс, высыпал, накрыл лапником, попил чаю и пошёл в ту же сторону, примерно. Увидел большой холм в том месте, где был корень упавшей пихты, он сначала не сообразил, что это, поднялся и вдруг провалился по грудь. Присел, увидел вокруг себя чисто прибранное пространство размерами примерно два на два метра. И вдруг понял, что провалился в медвежью берлогу. Поспешил выбраться, обрушив при этом часть покрытия. Встреча с хозяином берлоги была крайне нежелательна, если, конечно, берлога жилая.

Сориентировался и пошёл в другую сторону. До вечера ещё раз возвращался выложить шишки. Денёк оказался удачный. Вечером поел свежих помидор с супчиком. А вот на следующий день у него случилась встреча, о реальности которой не верил никто, а сам он запомнил на всю жизнь. Ночью опять был верховой ветер, значит, шишка опять падала на землю. Утром, едва рассвело, он, плотно позавтракав, пошёл собирать урожай. Отправился вправо от шалаша, он уже неплохо ориентировался вблизи от стоянки, но тут было почти всё собрано, надо было идти подальше. Отошёл метров семьсот-восемьсот и неожиданно вышел на высохшее болото, сейчас здесь было сухо, только кочки напоминали о болоте, и здесь росло много кедров, но немалое число шишек были пустые сверху, а на нижней части оставались орехи. Кто бы это мог быть? И тут услышал свист бурундука, заоглядывался и увидел недалеко на дереве полосатого разбойника, тот сидел и негодующе свистел. Бурундук запасал орехи на зиму и за один раз за щеками мог унести целую пригоршню, это доказано примерами. Не рад был, понятно, Тимофей, сопернику, но тому надо зиму питаться. В тайге осенью вся живность питается орехами, медведь его пожирает немыслимо, они как-то в Шории с двоюродным братом спугнули копылуху, самку глухаря, с кучи разделанных шишек. Глухарь – птица тяжёлая, ему несподручно с кедра брать шишки, вот он и собирает их с земли, где шишкари стояли.

Он увидел пень издали, тот был огромный и на нём кого-то, но пока не мог рассмотреть, кто там на пне лежит. Но постепенно, собирая шишки, даже те, которые были сверху обобраны, приблизился к пню метров на пятьдесят, только тогда, выпрямившись, смог разглядеть на пне большущую рысь. Она лежала на подгнившем сверху остатке когда-то могучего дерева головой к нему. Задние лапы её были поджаты и левая передняя тоже, а правая лежала вытянутая. Таких больших зверюг Тимка ещё не видел, да он и видел-то рысь всего несколько раз в жизни, пару раз в зверинце, да два-три раза в Шории случайно. Но те не шли ни в какое сравнение с этим зверем. Упитанный на вид, вытянутая лапища была толще его руки раза в полтора. Зверь, явно сытый, с любопытством его разглядывал. По внешнему виду Тимофей определил вес рыси килограммов поболее пятидесяти. Да, хищник серьёзный и справиться одному человеку с ним мало реально, если тот вздумает напасть.

Но рысь явно не собиралась этого делать, возможно, она никогда не видела человека и сейчас рассматривала его, а пищи в тайге в сентябре хватало. Тимоша потрогал нож в ножнах на поясе, но не особо испугался, хотя в Шории много слышал рассказов о нападении рыси, но скорее всего это были небылицы, человек не является объектом её охоты, хотя зверь этот сильный и смелый охотник. Он читал у Кервуда, канадского естествоиспытателя, случаи битвы рыси с волками. Один рассказ ему особо запомнился. Кервуд пишет, как однажды увидел в бинокль, как волк застал рысь на открытом месте. Поняв, что бежать некуда, рысь упала на спину, волк, хищник менее умный, рванулся к её горлу и тут же удар правой передней лапой рассёк ему брюхо от горла до самого хвоста. Не сообразил волчара, что у его противника кроме клыков есть ещё четыре лапы с грозными могучими когтями. Это была канадская дымчатая рысь, которая меньше нашей, сибирской.

Тимка, постояв, потихоньку снова стал собирать шишки, иногда оглядываясь на зверя, но тот по-прежнему лежал спокойно, возможно, переваривая добычу. Собрав полный мешок, понёс его к шалашу. Пришёл сюда же, потому что высохшее болото было велико и шишки было много. Рыси на месте уже не было. В этот день он собрал три мешка шишек, вечером с огромным аппетитом поужинал, доел рыбу. Дни замелькали быстро, но хоть дождя сильного не было, с утра уходил в тайгу, собирал шишки, надо было торопиться. На другое утро после встречи с рысью он снова встретил её на том же пне. Уже было подумал принести ей что-нибудь мясное, но время было дорого, а на третье утро её уже не было. Печально стало Тимке, словно потерял близкого человека. Дело продвигалось хорошо, росла гора шишек и он соорудил над ней шалашик, чтобы поменьше было расхитителей, а то и так ночами слышал какой-то шум. Наконец, прикинув, что получится вёдер пять чистого ореха, а больше ему не дотащить до узкоколейки, приступил к шелушению и очистке. На это всё ушло ещё три дня. За это время ещё раз сходил поохотиться на тайменя. Ходил и к железке за продуктами. Ореха после всех операций набралось с полной куль, пять вёдер и ещё с полведра насыпал в рюкзак. За эти дни он дважды натыкался на таёжный малинник на каменных осыпях. Малина была крупная, но переспела, не так её тронешь, моментально осыпалась.

Начал собираться в дорогу с обеда, погасил костёр, засыпал место землёй, разобрал шалаш, приготовил волокушу для мешка с орехами, для этого вырубил две жердины, тонкие, гибкие и длинные, оплёл два конца лапником, а другие концы с развилками связал туго ремнём, оставив посередине слабину, туда он поместится сам и будет, как бурлак, тащить волокушу. Сразу было всё не осилить. Сначала упёр мешок с орехами, затащил его в будку, потом сходил за рюкзаком, котлом, лопатой и тряпками. Толя увидел его издали, махал рукой, помог занести орехи.

– Ничего ты пошишкарил, молодец.

– Слушай, Толя, у кого можно поменять ведро орехов на ведро бражки. Есть такие бабки?

– Да куда они делись. Вон моя соседка, бабка Степанида, может поменять.

– Всё, замётано.

– А тебе для чего этот обмен, вёз бы всё домой,

– Ну как же, тебя ведь надо угостить за твою помощь.

– Тимоха, брось, я же от чистого сердца.

– Не спорь, Толя, я хочу, чтобы у нас остались друг о друге лишь хорошие воспоминания.

– Ну как желаешь.

Толян помог ему дотащить всё до общаги. Там они отсыпали полное ведро и с ним пошли к бабке Степаниде. Она оказалась бабулькой маленькой, сухонькой и очень шустрой. У ней как раз поспела фляга с брагой. С ведром этого напитка пошли к Толику. Едва сели за стол, как подошли двое бригадников Анатолия. Его жена, милейшая Марина Петровна, поставила на стол пироги с черникой, брусникой и клюквой и вообще много всего. Веселье получилось на славу. Первый тост Тимофей провозгласил за Анатолия, которого отныне будет считать братом своим. Пели песни, Тимка рассказал им о встрече с рысью, а Толя поведал ему, что три года назад по весне нашёл рысёнка и всё лето держал в сарае. Он нашёл его в тайге оголодавшего, уже большенького, принёс домой и выпустил в сарай. К себе не приучал, кормил зайцами, рябчиками и глухарями. С первым вышел казус, запустил его, а утром в сарае нашёл всё перевёрнутым, рысёнка поцарапанным, но зайца он всё же задавил. В сентябре подросшую рысь выпустил в тайгу, а через день нашёл в ограде убитого зайца. Благодарный зверь. Домой Тимка пришёл изрядно навеселе и уже когда темнело. Надо было ложиться спать, утром ему отбывать домой.

 

***

После восьми дней в одиночку в тайге, в тишине и душевном покое, дальнейшие события, сопровождавшие его путь домой, замелькали с калейдоскопической скоростью.

Утром он встал рано, отпился чаем, побрился, умылся, собрал вещи, посмотрел не испортился ли солёный таймень, который вёз своим близким, орехи из рюкзака пересыпал в мешок, тот получился опять полнёхонький, всё же чувствовал себя неважно, но терпимо.

В Первомайском на автостанции купил билет до Томска, обнаружив в кармане штормовки пятирублевую купюру, которой у него раньше не было. Водитель было заворчал, увидев огромный мешок, пришлось насыпать ему полный карман орехов. Широколицый молодой мужик широко осклабился, увидев крупные орехи.

– Это где же такой произрастает?

– В тайге, приятель, в тайге.

– И што, сам бил шишки?

– Зачем бить, сейчас она сама падает, только собирай.

– И сколько же времени на это ушло?

– Я жил в тайге восемь дней.

– Один, и не боялся?

– Кого осенью в тайге боятся?

– Ну, медведя или ту же рысь?

– Медведя не встречал, а рысь два раза видел вот как тебя.

– Чё, серьёзно?

– Да, на самом деле. Она два раза поутру на большом пне отдыхала.

– Большая?

– Огромная, лапища как две мои руки.

– И не струсил?

– А чё её бояться, сытый зверь просто отдыхал. Да и вообще рысь может напасть на человека только, когда она защищает свою жизнь или жизнь своего детёныша.

– Ну ты, парень, поди заливаешь?

– Нет, а вообще зверь очень сильный и умный охотник, мне знающие люди говорили, что взрослая рысь берёт лося, уже зрелого, но без рогов. Она прыгает ему на шею, прокусывает сосуд или нерв и лось падает на передние лапы.

– А сейчас куда едешь?

– Домой, в Кузбасс, вот родным орешков везу.

К обеду приехали в Томск, Тимка сдал мешок в камеру хранения, потом в буфете взял бутылку пива и разговорился с миловидной буфетчицей. Её он уговорил купить у него ведро орехов. Ведра у неё не было, нашлась трёхлитровая банка, в неё они насыпали орехи из мешка. Чтобы работница камеры хранения не ворчала, насыпал и ей горсть орехов. Когда уже заканчивал насыпать орехи, подошла ещё одна женщина, оказалось дежурной по вокзалу. Она увидела орехи и пришла в совершенный восторг.

– Ой, какие орехи крупные и чистые! И почём ведро?

– По двадцать пять рублей за ведро.

– Ну что же, за такой орех не жалко и четвертака.

Трудно было отказать, пришлось и ей насыпать ведро и ещё пару горстей. Потом Тимофей поехал в город, купив перед этим билет до дома на завтра. Ему хотелось побывать в роддом институте, там он встретил своего преподавателя, он вёл у них промышленное строительство. Разговорились, на сегодня у Игоря Сергеевича лекции уже закончились и Тима пригласил его где-нибудь посидеть, отметить встречу. Недалеко был недорогой ресторан, они там замечательно посидели, Тима даже выпил бокал вина за встречу. Преподаватель определил его ночевать в пустом кабинете. Спал на рабочих халатах, расстеленных на полу. В обед другого дня он уже сидел в поезде. В Тайге поезд простоял несколько часов, посчитав оставшиеся деньги, Тима пошёл в станционный буфет и там договорился с буфетчицей продать ей ведро орехов. Ведро в буфете нашлось, он купил себе колбаски, сыру и хлеба и ещё остались деньги, не хотелось появляться дома без денег.

 

***

Через месяц Тимофей развёлся со своей женой, оставил ей квартиру, и она вскоре поменяла её на свой родной город. А через полгода Тима женился, второй и последний раз в своей жизни. Жена очень понравилась его родным, и они счастливо прожили с ней всю жизнь. Она родила ему трёх сынов, все выросли, стали офицерами Российской армии. Всю жизнь Тимофей Александрович проработал в системе строительства, в последние годы был руководителем большого управления. Его милая, ненаглядная Раечка, Раиса Петровна, умерла уже в двадцать первом веке от рака. Съехались все сыновья. А потом началась гражданская война на Украине, в 2015 году Тимофей Разудалов поехал в Донбасс помочь русским в борьбе за свою русскую судьбу и Родину. Он руководил возведением защитных сооружений в Донецке и Луганске, погиб от осколка мины. Все его сыны воюют за Россию с начала СВО, все награждены орденами Родины. Это он, Тимофей, научил своих сыновей любить Родину больше собственной жизни и для него, православного человека, любовь к Родине соединяется в душе с любовью к нашему Создателю. Младший сын Тимофея назвал своего первого сына Тимофеем. Так что род Разудаловых, защитников Отечества, не пресёкся.