Илья МИРОНОВ. СКВОЗЬ ПОПЕРЕЧНОСТЬ КРЕСТА. Документальная повесть

 

Илья МИРОНОВ

СКВОЗЬ ПОПЕРЕЧНОСТЬ КРЕСТА

Документальная повесть

 

Посвящается 80-летию Победы
в Великой Отечественной войне 1941-1945 гг.

 

Пролог

   

– Ванюшка! – окликнула бабушка Марея племянника, тёмного крупного парнишку лет двенадцати, скорым шагом спешившего домой. – Чо там, в клубе, народу-то много? Поди, идти надо?

– Надо. Пока идёте, как раз начнут.

– Ну ладно, будем с дедушкой выходить.

Ванюшка Калашников возвращался от сельского клуба, где помогал взрослым готовиться к необычайному празднику – юбилею села. Накануне он с другими подростками полдня провозился рядом, на крутой горе, которую называли то Часовенная, то Крестик. Пацаны таскали и укладывали камни, а девчонки белили их извёсткой.

Поутру посельские^[1], выгоняя скот на пастьбу или вошкаясь^[2] во дворах и случайно взглянув на родную гору, замирали от неожиданности и восхищения – почти у самой её вершины чётко белела надпись:

СТАРОМУ ЗАГАНУ

300 лет!

К десяти утра собравшийся перед клубом народ толпился на празднично украшенной площадке, представляющей собой аккуратную лужайку с единственной бетонной дорожкой. Слабый ветерок развевал большие красные флаги на вереях^[3] ворот и маленькие разноцветные флажки на столбиках по всему периметру изгороди. Ниже здания, с западной стороны, детвору встречали раскрашенные качели-карусели и песочницы с грибками, а северо-восточнее в несколько рядов стояли длинные скамейки, откуда зрителям предстояло смотреть выступающих с летней сцены. Через небольшой промежуток от зрительных мест на вкопанных брусьях были сколочены временные столы, вначале предназначенные для конкурсной продукции местных подворий, а в финальной части праздника – для всеобщего застолья. Сцена под шиферной кровлей выделялась яркой одеждой – цветастыми кулисами, карманами и задником-баннером, отображающим суть праздника. По бокам и вверху сцена была украшена тройными рядами воздушных шаров в цвет российского флага. Несколько торговых точек расположились в разных местах и бойко продавали напитки, сладости, мороженое, игрушки и всякую прочую мелочь. Немного поодаль, почти на задворках, Пётр Миронов, Михаил Ревенский и Иван Хохлов орудовали возле двух огромных чугунных казанов на костре, предназначенных для приготовления бухлёра^[4] и зелёного чая с молоком.

Внутри клуба тоже было по-праздничному нарядно. Для гостей распахнулись двери местной библиотеки, фельдшерского пункта, а также небольшого музея с древней хозяйской утварью, богатой коллекцией семейных фотографий, писем и наград, планшетами с описанием истории родной деревни, трудовых и боевых подвигов односельчан. На кухне клуба под руководством Марины Мироновой, жены Петра, бойко работали стряпухи, готовые накормить и напоить больше трёх сотен прибывших на праздник людей.

Последняя августовская суббота 1998 года выдалась на редкость тёплой и безоблачной, словно природа возжелала сама преподнести жителям подарок к торжеству. Повсюду пестрели букеты различных цветов, столы заполнились немыслимым количеством овощей, фруктов, ягод, домашней выпечки и напитков, холодных закусок и прочих блюд от жителей Старого Загана. 

Организаторы праздника заботливо усадили в первые ряды старейших граждан деревни, ровесников двадцатого века. Некоторые из них родились ещё при царе и помнили события Октябрьской революции и Гражданской войны.

А всего через два года их ожидало новое тысячелетие. Бурковы, Вакарины, Мироновы, Поломошновы, Симухины, Хохловы…

Потомки вольнолюбивых казаков, прибывшие в далёкую сибирскую глушь и со временем утратившие изначальную военную организацию, в совместном труде и соседстве они бережно хранили и передавали молодым лучшие традиции предков – коллективизм, сплочённость, взаимную ответственность и дисциплину во всём, опираясь на СОВЕСТЬ как краеугольный камень своей жизни.

– Чо, удобно вам сидеть? – заботливо спросил подбежавший Ванюшка.

– Ничо, сынок, всё хорошо, – ласково ответила старушка за себя и сидящего рядом мужа, взгляд которого уже был отрешённым и устремлённым в далёкое прошлое, куда память безжалостно затянула его вместе с другими старожилами.

В васильковых глазах и слезинках бабушки Мареи красиво отразились голубое небо и радуга сцены…

 

Неблагонадёжные

 

Капитан Григорьев, провожая раскалённый от июльского зноя читинский перрон, нетерпеливо подгонял воинский эшелон с подчинённым ему отдельным стрелковым батальоном, сформированным из красноармейцев Забайкальского военного округа по приказу командования Юго-Западного фронта. Последние сведения о боях под Киевом тяготили нарастающей тревогой, и даже здесь, в далёком Забайкалье, нервно чувствовалась острая опасность. Казалось, вот-вот в воздухе глухо и страшно лопнет невидимая струна жизни, трагически разрывая прошлое с будущим, калеча и уничтожая всё вокруг.

Яков Фёдорович Григорьев, участник войны с белофиннами, прекрасно понимал, что мощное и стремительное наступление германской армии обусловило переброску части сибирских дивизий, сдерживающих угрозу японского нападения, но спешное формирование отдельных подразделений, в том числе из провинившихся солдат, означало только одно: дела на Западном фронте оборачивались худо.

Обходя во время остановок вагоны, капитан не стремился особо запоминать лица своих солдат, большинству которых судьба определила единственный в их жизни бой. Выжившим повезёт в первый раз, но лишь для того, чтобы погибнуть в следующий.

Впрочем, двое – Леонтьев и Хохлов – в память ему врезались крепко. Леонтьев был из-под Бреста и уже на другой день войны стал третировать командование рапортами об отправке на фронт. В конце концов путём грубого нарушения дисциплины в виде критики руководства партии за ошибки в оценке врага он добился своего и был определён в неблагонадёжные.

Хохлов же запомнился комбату по причине излишне здорового аппетита. Тяжёлая работа по возведению оборонительных сооружений требовала большой физической силы, а молодым солдатам, особенно из деревенских, питания явно не хватало. Некоторые стали роптать и возмущаться, чем привлекли к себе внимание особого отдела полка.

Усмехнувшись, капитан вспомнил, как в кабинет ввели невысокого крепыша с чуть кривыми ногами, нежным лицом с румянцем на щеках и русыми волнистыми волосами. В то же время его внимательный взгляд отметил в парне неведомую силу, распиравшую крутыми волнами гимнастёрку. Упрямство и железная воля читались в хищной горбинке острого носа, скрытый ум и хитрость – в наивных синих глазах.

– Пайком недовольны, боец? – спросил тогда Григорьев.

– Никак нет, больше не повторится, виноват! – скороговоркой отчеканил Хохлов и раскаянно заморгал длинными ресницами, прикинувшись паинькой.

– Казаки, что ли, в роду были? – пряча глаза и смягчив тон, спросил капитан.

– Точно так. Навроде от них деревня наша пошла.

– Лошадей любите? Умеете управляться с ними?

– Казаку без коня нельзя. С детства с ними.

– А почему семья до сих пор не в колхозе? – резко задал неожиданный вопрос капитан и про себя отметил, как солдат внутренне напрягся и, побледнев, вкрадчиво ответил:

– Дык тятя – голова. Мы подчиняемся, закон такой.

«Силён, умён, осторожен, – подумал тогда Григорьев. – Жалко, если сразу убьют, с такими воевать можно».

Силушка Алексею Хохлову понадобилась на шестые сутки пути, когда отоспавшиеся бойцы тихонько изливали души друг другу по соседству или молча в одиночку переживали внутреннее волнение. Только в передней части вагона-теплушки открыто веселился небольшой кружок солдат, явно имевших отношение к уголовщине: от них противно несло перегаром и папиросным дымом, явственно звучали похабщина и блатные песни. Ближе к обеду один из них, по кличке Шнырь, подступился к Алексею и, мягко улыбаясь, нагло потребовал:

– Эй, топтыга, прошу предъявить вещмешок к осмотру!

– На што тебе? – удивился тот.

– Братва голодает, а ты втихаря один кушаешь. Нехорошо, товарищ, делиться надо.

– Ну ты, паря, даёшь, – изумлённо воскликнул Хохлов. – Свой запас прогуляли, а другие теперь вас корми?!

– Ты что, не понял?! – злобно прошипел Шнырь, и перед глазами Алексея блеснуло лезвие опасной бритвы. Сидящие рядом солдаты оцепенели, а Хохлова сковал дикий страх. Он ощутил на теле холодный пот, внизу живота противно заныло. Даже наклониться за вещмешком и отдать его без греха Алексей не мог, боясь пошевелиться. Ему казалось: сделай он любое неосторожное движение, Шнырь тут же полоснёт его бритвой по глазам.

– Убери! – вдруг властно приказал Леонтьев, вставший рядом с Хохловым. Он бесстрашно и грозно глядел прямо в глаза грабителю.

– Отвали, защитник Родины! – пришёл на помощь дружку здоровенный солдат с наколками на ручищах. Он неожиданно ударил Леонтьева под дых, а когда тот согнулся, добавил коленом по лицу. Леонтьев откинулся назад и упал на солому, зажимая рукой разбитый нос.

Страх, сковавший Алексея, внезапно исчез. Ему на смену пришло знакомое чувство азарта, многократно испытанное в кулачных боях со сверстниками или семейскими^[5] из соседней деревни. В такие моменты казачья кровь придаёт телу особую силу и ловкость, разум становится ясным и чётким и душа в яростном порыве бросает казака в лихую и безудержную, но расчётливую битву. Железной хваткой левой руки Алексей сжал запястье Шныря и надавил книзу так, что тот взвыл от боли и присел, выронив бритву. Через мгновение удар правым кулаком в висок свалил второго грабителя, который рухнул, как бык-двухлетка. Вой Шныря прекратился, когда тот же кулак опустился ему на темя.

Порядок и дисциплина в вагоне стали безупречными благодаря этой неожиданной и короткой схватке. Шайка-лейка сникла, утихомирилась и ничем себя больше не проявляла. Утром обнаружилось, что Шнырь с приятелем из вагона исчезли.

 

Сводные

 

– Колька! От поселенец постылый! – ругалась Софья, взбивая могучими руками тесто. Пора было русскую печь готовить для выпечки хлеба, а главный помощник до сих пор не освободил тушилку^[6].

– Я позову, они там со Стёпкой новый бич делают, – откликнулась из зала шестилетняя Иринка. Мать кивнула, и девочка побежала звать Кольку, оставив сестру Марусю в одиночестве нарезать тряпичные ленточки для вязания круглых половичков. Несчастная Маруся родилась инвалидом: у неё были неразвитые ноги от колен и ниже, а также недоразвитая кисть правой руки. Передвигалась она в свои девять лет то ползком, то с помощью рук, то костылей, появившихся в прошлом году.

Братья расположились на предамбарке^[7] и, усердно сопя, сплетали из трёх полос желтовато-серой кожи новенький бич, необходимый Стёпке для работы на колхозной конюшне, где он помогал отцу. Парню на днях исполнилось четырнадцать лет, и работник из него был самый что ни на есть настоящий. И дома, и в колхозе. Кроме того, Степан в этом году закончил седьмой класс в Новозаганской^[8] школе и слыл большим грамотеем в деревне.

– Скажи, – расспрашивал Колька старшего брата, – а в учебнике по истории про наш Старый Заган ничего не написано?

– Да ты что, там таких мелочей нету. Но учитель как-то говорил, что царь сюда казаков отправил то ли границу охранять, то ли на пересыльном станке^[9] служить.

– А давно это было?

– Не знаю. Может, двести, может, триста лет прошло. Ты у дедушки Захара поспрашивай, он много чего знает. Потом и нам перескажешь, ладно?

– Ладно, – мотнул Колька головой и задумался. Наверное, пытался представить себе предков, прибывших сюда из неведомых краёв, чтобы ловить китайских шпионов.

– Пойдём, мамка зовёт, – прервала его фантазии Иринка, и они убежали в избу, смешно мелькая босыми пятками.

Словно дождавшись, когда Стёпка закончит ремесленничать, последние лучи жаркого солнца скользнули по макушке крутой скалистой горы, нависшей над домами. Сумерки быстро опустились на деревню, сгущаясь до темноты и неся долгожданную прохладу. По сигналу первой звезды из Прямой пади потянул верховик, неся с собой запахи смешанного леса, родниковой воды и ароматных свежих сенных копён. Шум текущей рядом с домом речки усилился.

Закрепив своё кожаное изделие на растяжку, паренёк собрался было в дом, чтобы из берёзовой палки начать готовить рукоятку бича, но передумал: до его слуха донеслись знакомые звуки отцовской телеги, характерный цокот копыт и фырканье Гнедка.

Обрадованный предстоящим отдыхом, конь резво вкатил в ворота телегу с отцом и старшей дочерью Капитолиной, работавшей на Сухаре^[10] дояркой молочной фермы. Вся семья оказалась в сборе, и Стёпка ликовал: будет шумно и весело. Капа обязательно всех рассмешит, а может быть, и спляшет. Как-никак она слыла в деревне лучшей плясуньей.

Семья Нила Семёновича Миронова была сводной. Его первая жена Прасковья умерла, едва родился младшенький Коля. Но перед ним были ещё двое, не прожившие и по полгода. Подорванное здоровье усугубилось нервным расстройством, связанным с ложным сообщением о гибели Стёпки. Тот, играя с ребятнёй на мельнице, неудачно поскользнулся в лотке, упал на водяное колесо и был затянут в бурлящий омут. Кто-то из баб поторопился и сообщил Прасковье ложную весть о смерти сына. Мать упала в обморок, а через час, когда «утопший» заявился домой, упала и во второй раз. Спустя год она скончалась, оставив мужу семилетнюю Капу, шестилетнего Степана и полугодовалого Кольку. Пришла помочь в горе Нилу Семёновичу добрая женщина Афимья, но и она через два года умерла, успев народить ему сына Дмитрия.

Софье судьба тоже положила горькое начало. Ушла от ревнивца из соседнего села, хотя имела от него двоих девочек. Очередное замужество в городе Петровске-Забайкальском обернулось для неё кошмаром – новый муж избивал за малейшую провинность и грозился всех убить, если вздумают от него бежать. Софьин младший брат Иван, приехав однажды в город поторговать, обратной дорогой навестил сестру и ужаснулся её рассказам. Недолго думая, они по-быстрому собрали манатки и, нещадно погоняя лошадь в опасении быть настигнутыми мужем-тираном, выехали к родителям в Заган. На следующий год Нил Семёнович и Софья Митрофановна образовали новую семью. Несмотря на все возражения Софьи, сына Дмитрия забрала к себе приехавшая из Улан-Удэ не то сестра, не то тётка Афимьи…

Сегодня Капа не шутила и не плясала. За ужином молчаливый отец угрюмо объявил:

– Меня мобилизуют на Петровский завод. Софья, тормозок собери утром. Степан, за меня на конюшне пока работай, а там – куда колхоз направит. Капитолина, помогай матери по возможности, когда на ферме подмена будет. Теперь всем спать!

 

От Проскурова до Умани

 

– Под Дубно дали нам прикурить, – негромко произнёс Петруха, рыжеусый немолодой солдат, сосед Леонтьева и Хохлова по одной из траншей, вырытых в несколько линий перед городом. 

– Я слышал, там танки меж собой бились, а вы в пехоте что делали? – спросил его Леонтьев.

– Опыта набирались, – мрачно ответствовал рыжеусый. – Танки своего, мы своего. Опыт по вкусу – хальна́ полынь, до сих пор во рту и в печёнках горчит, спасу нет. Столько народу положили! Танки, адали́ свечечки, горели. Ох и силён немец! Как я живой, до сих пор не понимаю.

– Кажись, идут, – с тревогой проговорил Хохлов, разглядев что-то между холмами.

Но и по нарастающему дальнему гулу и шуму уже можно было догадаться о приближении железной армады. Алексей вспомнил, что такой звук он пару раз слышал на родине, когда из-за Сафоновой горы в деревню приходили страшные тучи с градом. Градины были не круглые, а плоские, похожие на большие колючие оладьи. Они уничтожали посевы, пробивали корьё на крышах и даже оглушали отдельных жеребят и телят, не успевших укрыться.

Внезапно нарастающий гул танков заглушил рёв низко летящих крестоносных самолётов, со свистом сбрасывающих бомбы на траншеи и густо поливающих землю свинцом пулемётов. Словно смертельно жалящие осы, они затмили небо чёрной тучей, беспрерывно кружа над позициями укрепрайона и разнося вдребезги его блиндажи и небольшие здания, переворачивая и зажигая танки с автомобилями, калеча и убивая людей и животных.

«Неужели смертушка пришла?!» – ужаснулся Алексей. Из всех его представлений о войне действительность оказалась в тысячу раз страшнее, а недавнее малодушие перед бритвой теперь выглядело совершенно невинной забавой. Сжавшись в комок на дне траншеи, он беспрестанно то молился скороговоркой «Господи, помилуй!», то матерился неистово «В Креста бога мать!..».

Наконец самолёты израсходовали боекомплект и улетели, очистив небо от своего присутствия, но затмив его дымом пожарищ. Всюду слышались крики и стоны людей, ржание упряжных лошадей и визг собак, мычание обезумевших коров. На какое-то время эти звуки заглушили всё в округе, но вскоре они стали стихать, уступая место устрашающему гулу и лязгу бронированных чудовищ.

Пришедшие в себя уцелевшие бойцы и командиры спешно приводили оружие в порядок, уносили раненых и убитых в отдельные места, поправляли стрелковые ячейки. Осознав, что он цел и невредим, Алексей больше не матерился и не молился в беспамятстве. К нему в полной мере вернулись способности различать звуки и ясно видеть.

– Батальон, к бою! – передали по траншеям приказ Григорьева.

«Живой капитан», – обрадовался Хохлов. Невредимые Леонтьев и рыжеусый Петруха также значительно приободрили его.

– И опять живой! – в радостном возбуждении повторял усач, деловито очищая бруствер и нервно перебирая запас патронов и гранат.

Вместо убитого сержанта ротный назначил командиром отделения Леонтьева. Теперь он деловито и спокойно готовил подчинённых к трудному бою, который уже начинался звуками танковых выстрелов и разрывами снарядов.

Неожиданно над головами обороняющихся раздался рёв и шум, и в сторону немцев один за одним стремительно улетели около десятка длинных снарядов с огненными хвостами, оставив после себя еле заметные дымные следы. Было видно, как в полосе наступающих снаряды оставили кучные разрывы, повлекшие возгорание двух танков и пустоту в густой цепи пехоты.

– Ух ты! Лови, немчура проклятая! Ура-а-а!!! – орали солдаты, полагавшие в этот момент, что исход битвы предрешён.

Но уже через час немцы вовсю хозяйничали на передовых траншеях батальона, гусеницами танков давя сорокапятки, обрушивая стенки траншей, хороня в них убитых и не успевших покинуть окопы живых. Не помогла малочисленная артиллерия, не брали лобовую броню пэтээры. От мин с огненными хвостами остались одни воспоминания.

Алексей добросовестно и прицельно стрелял по наступающим фашистам из винтовки до тех пор, пока Леонтьев не приказал отделению покинуть траншею. Пригибаясь как можно ниже, они зигзагами мчались назад, к запасным позициям, думая только об одном: поскорее добежать до новых окопов и укрыться в них.

– Ну что, оклемались? Некогда рассиживаться, опять прут гады. К бою!

На сей раз голос Григорьева был слышен совсем рядом, и Хохлов снова порадовался ему, как родному. Только рыжеусого пока нигде не было видно.  

Атака немцев при мощной поддержке самолётов и танков и в этот раз была стремительной. Пришлось опять драпать от немцев. Сначала к Виннице, потом до Гайсина, а к середине августа до Умани. Там стрелковый полк с батальоном Григорьева занял позиции у деревни Ивангород. Хохлов к этому времени стал опытным бойцом: прицельно вёл огонь из трёхлинейки по вражеским наступающим цепям, трижды бросался с редеющим батальоном в контратаки, несколько раз приложился прикладом по немецким каскам. Правда, он пока не видел, что точно убил кого-то. Понял только одно: немцев не боится и готов их уничтожать.

 

Дарима

   

– К нам бурятка какая-то приехала, тятю спрашивает! – испуганно вытаращив глаза, сообщила Иринка матери, возившейся в амбаре.

– Кака́ така́ бурятка? – подивилась Софья и направилась к воротам. Пока шла, вспомнила, как Нил Семёнович однажды поведал, что в их роду давным-давно женщина из брацких была. Из Мироновых казак то ли служивый, то ли отставной, а может, и поселенец вольный или невольный, никто уж и не помнит, женился на местной харанутке. Сам-то Нил больше на турка смахивал, а вот дети его: Капа, Степан и Колька – лицами вылитые брацкие. Да и не только они. Вон, у Поломошновых с Бурковыми, у некоторых Хохловых и Вакариных тоже кровь бурятская явно имелась. Не случайно семейские из соседнего Нового Загана старозаганских баргутами обзывали или дразнили: «Харануты – ноги гнуты, чумбуром^[11] подтянуты».  

За воротами, держа низкорослую лошадь под уздцы, хозяйку ожидала хрупкая пожилая бурятка, одетая в дыгы́л^[12] с жилеткой. На ногах её были и́чиги^[13], а на голове малаха́й^[14].

– Здравствуйте! – с поклоном головы почтительно поздоровалась гостья.

– Здравствуйте! Вам кого? – настороженно ответила Софья.

– К Мироновым я. Нила с Параней знаю. Меня Даримой зовут.

Софья пригласила женщину во двор, привязала коня, бросила в кормушку небольшую охапку сена, и они вошли в дом. Маруся с Иринкой вовсю таращили глаза на вошедшую и молча переглядывались, не смея произнести ни слова.

Дарима неожиданно повернулась лицом к божнице в кухонном углу и трижды перекрестилась с поклонами, произнеся: «Господи Иисусе, помилуй нас!». Тут и у Софьи язык отнялся: брацкая, а по-православному молится!

Гостья приехала верхом из-за Заганского хребта, из Дабатов. С собой она привезла гостинцы: две пары детских ичигов, лёгкое одеяло с набивкой из овечьей шерсти, стёганые варежки и вяленое стегно баранины. По-русски Дарима говорила совсем неважно, но Софья отлично её понимала и удивлялась, как же бережно буряты хранят память о предках. Оказывается, в Дабатах есть небольшое кладбище православных бурят. Дарима рассказала, что в Старый Заган всегда кто-нибудь приходил из рода той, которая стала праматерью рода Мироновых на бурятской земле. Но встречи были настолько редкими и скоротечными, что о них вспоминали всё реже, а потом и вовсе стали считать небылицей.

– После меня приходить будет некому, – печально заключила Дарима.

Затем она внимательно посмотрела на девочек, не решаясь задать вопрос. Однако Софья поняла её без слов и кратко изложила историю сводной семьи, не преминув сообщить, что трое детей от Прасковьи очень похожи на бурят. Было заметно, что Дариму это очень порадовало. Но увидеть их в этот день было не суждено: Капа увезла Кольку с собой для помощи в уходе за телятами, а Степан там же рядом трудился на колхозной отаре.

Гостила Дарима недолго, надо было до темноты добраться до Галтая. До этого улуса, где жили её близкие родственники, от Загана напрямую через Тугнуйскую степь было больше двадцати километров.

– Далёкая дорога у тебя, – покачала головой Софья, – тяжело в такие годы целый день на коне.

– Мы привычные, и кони у нас привычные.

Попрощались накоротке, напоследок посетовав на тревожные новости военного лихолетья. Из Дабатов, как и из Загана, около трети мужчин уже призвали на войну. Деревни начали стремительно пустеть. В июле-августе ушли из дома по повесткам Ниловы братья – Алексей и Василий, которых сразу направили на западный фронт. Софьины братья Еким и Иван тоже были призваны, но пока не воевали. Первый трудился на забайкальской железной дороге, второй при военном госпитале в Улан-Удэ. От младшего брата Алёшки с конца июня не было ни одной весточки. Единственное за три месяца сообщение пришло от Нила Семёновича с завода.

В середине августа однажды к вечеру Софьино сердце почуяло неладное, отчего она сразу кинулась на колени перед иконой Богородицы, усерднее обычного умоляя Заступницу охранять и оберегать покинувших отчие дома близких ей людей. О себе и детях особо не переживала – не под бомбёжками жили. На предстоящую зиму дров и запаса огородных продуктов хватит, хлеба на трудодни колхоз выделит, кабанчик и парочка баран на мясо уже готовы. Ещё и Дарима вот мяса привезла. Софья в ответ ей с полпуда картошки из подпола нагребла. Октябрь наступил тёплый и сухой, суля успешную уборку урожая и продление выгула скота на пастбищах. Только бы на фронте всё скорее закончилось.

Софья вздохнула, перекрестила удаляющуюся всадницу и вернулась к хозяйским делам.

 

Дыхание смерти

 

Капитан Григорьев удивлялся своему везению. В батальоне из первого списка красноармейцев, прибывших с ним из Забайкалья, в строю оставалось меньше половины. Но эти оставшиеся воевали вдвойне храбро и умело. С батальона давно сняли клеймо подразделения неблагонадёжных, и капитан в боевых донесениях вполне оправданно направлял в штаб полка представления на награждение своих бойцов. Леонтьев с Хохловым свои медали «За отвагу», по мнению капитана, заслужили одними из первых.

Однако награды опаздывали, а Юго-Западному фронту между тем грозило глубокое окружение. Танковые армии Гудериана после Смоленска остановили продвижение на Москву и устремились к Киеву с севера по восточному берегу Днепра. Им навстречу двигалась группа армий «Юг». Мало того, с запада немецкие войска сумели прорвать оборону на стыке двух фронтов, что грозило полным окружением двух советских армий. Об этом Григорьев узнал на совещании в штабе полка, где с недоумением отзывались о решении передать эти армии Южному фронту. Было ясно, что взаимодействие войск будет нарушено, на отработку механизмов управления и связи потребуется время, которого не было совсем.

Григорьев вечером собрал командиров рот и коротко обрисовал обстановку, чувствуя, что призывать к бдительности и стойкости смысла нет. Более важным делом теперь становилось умение противостоять танкам и экономить боеприпасы. Об этом капитан после совещания побеседовал в траншее с бойцами отделения Леонтьева.

– Адали прощаться зашёл, – полувопросительно сказал Петруха после ухода капитана.

– Похоже на то, – согласился с ним Хохлов.

– Отставить унылые разговоры! – попытался приободрить товарищей Леонтьев, но и его голос прозвучал невесело.

Зато всех ободрил командир соседнего отделения:

– Братцы! Комбат чуть не всех представил к медалям. Завтра покажем ему, что пора начинать ордена выдавать. По паре подбитых танков на отделение да полк пехоты на весь батальон. Делов-то!

Почти так и получилось, когда рано утром на проутюженные самолётами и артиллерией позиции батальона цепями пошла моторизованная пехота. Встретили её таким плотным прицельным огнём, что десятки трупов легли на полпути, шесть бронированных автомобилей загорелись, а остальные повернули обратно. Соседи на флангах не подвели и тоже заставили фашистов отступить. Но вскоре на позиции батальона Григорьева пошли танки, против которых у него оставалось одна смешанная батарея из четырёх орудий вместо положенных десяти. Штаб нового, Южного, фронта не сумел оценить обстановку, не помог артиллерией и авиацией, а танки в этот раз не только шли в лобовую на батальон Григорьева, но и грамотно, с флангов, обогнули позиции полка, взяв их в плотное кольцо.

Григорьев в нужный момент боя отдал единственно верный приказ – прорываться в ближайший лесок, чтобы затем уйти в Умань. Прорыв удался, командир спас батальон от полного уничтожения. Но повезло не всем. В том числе и Хохлову. До спасительного леска оставалось с полсотни метров, когда что-то большое и мощное, как огромная деревянная лопата, шваркнуло Алексея сзади, погрузив во тьму и тишину.

Очнулся он от того, что кто-то тормошил его и возил по щекам. Гимнастёрка была в засохшей крови. Видимо, она недолгое время шла из носа и ушей от близкого разрыва снаряда. Придя в себя, Алексей сел, обхватил руками очугуневшую голову, осмотрелся и обомлел: рядом плотно сидели и лежали красноармейцы, в основном наспех и грязно перебинтованные, а вокруг редким кольцом с автоматами наизготовку стояли довольные гогочущие немцы. Иногда сквозь это кольцо к пленным добавлялись новые. Растерянность и полное отчаяние владело бывшими бойцами. Было слышно, как вдалеке ещё продолжался бой, но звуки его уже явно свидетельствовали о разгроме полка.

Вскоре пленных грубо заставили подняться, построили в короткую колонну по четыре и повели на запад, подгоняя пинками, тычками и ударами прикладов. Разговаривать и нарушать строй было запрещено. Позже на смену охране пришли новые солдаты с овчарками. Жара и отсутствие воды привели к резкому ухудшению состояния многих раненых. Несколько раз прозвучали одиночные винтовочные выстрелы и короткие автоматные очереди, заставляя вздрагивать бредущих и навсегда замереть несчастных, утративших способность идти дальше.

Перед закатом солнца небольшая колонна прибыла к обнесённому колючей проволокой открытому временному лагерю, где уже находилось больше двух сотен пленных красноармейцев. Но перед тем, как вновь прибывших завести внутрь, их построили в одну шеренгу и через переводчика приказали командирам и большевикам выйти из строя. Никто не вышел. Офицер с переводчиком быстро прошёлся вдоль шеренги, пистолетом указывая на отдельных пленных, которых конвоиры тут же выталкивали из строя и отводили в сторону.

– Солдаты! Немецкая армия пришла освободить вас от большевизма! – громко кричал переводчик. – Укажите на ваших командиров и большевиков! Остальным гарантируется жизнь и хорошая работа на благо великой Германии!

Строй молчал. Офицер подал короткий знак, и перед левым флангом шеренги, словно ниоткуда, возникли двое бывших красноармейцев, начавшие медленно обходить строй и внимательно разглядывать пленных. Примерно к середине строя, где стоял Хохлов, по указке предателей уже вывели двоих. Алексей чувствовал себя спокойно. Его простая солдатская форма от пилотки до ботинок с обмотками сидела складно (сразу видно, не с чужого плеча), следов от оторванных знаков отличия не было, в кармане лежала красноармейская карточка. Командира и коммуниста в нём опознать было трудно.

Один из предателей подошёл близко к Хохлову, взгляды их встретились, и по спине Алексея пробежал холодок: перед ним стоял один из дружков сбежавшего Шныря. Алексей, слегка прищурившись, равнодушно смотрел мимо разглядывающего его доносчика. Тот силился что-то вспомнить, но не смог: грязное обмундирование и засохшая на лице Алексея кровь явно помешали этому. Да и задача предателя была другая. Сходства с командирами и большевиками Хохлов не вызвал, поэтому опознание продолжилось. Вскоре выведенных из строя пятерых пленных отвели недалеко к лесу и расстреляли. Остальных под лай собак загнали в лагерь за колючую проволоку.

Ночевали под открытым небом на голой песчаной земле. При входе рядом с воротами стояли два деревянных корыта. В одно из них конвоиры налили три или четыре ведра воды, а в другое вывалили примерно столько же сырых картофельных очисток. Алексей удивился: никто из пленных не бросился к корытам сломя голову, хотя жажда и голод были нестерпимыми. Ближе к корытам люди выстраивались в короткие очереди, чтобы без толкучки суметь сделать два-три глотка воды и взять горсть еды. Но прежде остальных к «столу» подвели раненых, которые могли с трудом передвигаться. Чувствовалось, что невидимый штаб руководит порядком в лагере, кто-то заботится о дисциплине, но ещё важнее – заботится о сохранении достоинства красноармейцев, поддержке слабых духом и слабых от полученных ранений телом.

– Алёшка! Живой?! Сильно тебя задело? – неожиданно прошептал подобравшийся Петруха.

– Как видишь. Не знаю теперь, лучше бы, поди, чтоб убило, – горестно ответил Алексей. Радоваться встрече с соседом по окопам не было сил.

– На всё воля Божья. Надо до конца цепляться за жизнь, Господь и спасёт.

– Ты что, верующий?

– А ты нет?

– Тятя с матушкой молятся, а нам веру с рождения Советская власть вышибла. На свои силы надо рассчитывать. Леонтьева с комбатом не видал?

– Нет. Заварушка началась такая, что всех из виду потерял. Гранаты кончились, патроны кончились. Не успел опомниться, как здоровенный вражина врезал автоматом по сусалам так, что я винтовку выронил, в глазах белый свет потух. Очухался в кругу таких же.

– Пока силы есть, может, убежать попробовать?

– Конечно. Только момент надо выбрать. Отсюда не убежишь: проволоку голыми руками не взять, вон пулемётчики на вышках вокруг. Пробовать надо, когда дальше поведут.

Весь следующий день колонна пленных добиралась к другому лагерю. Трижды им разрешили отдохнуть всего по десять-пятнадцать минут. Вода и несколько булок недопечённого хлеба единственный раз были выданы в новом лагере перед ночлегом. Предатели шли отдельно, в самом конце колонны, и им давали воду. Охранники и даже собаки менялись через каждые четыре часа, ели и пили во время отдыха в кузове автомобиля или в тени деревьев. Откуда-то появлялись сердобольные женщины, но их жестоко отгоняла охрана. Некоторые пленные, ослабевшие от потери крови, не выдерживали, садились или ложились прямо на дороге, отказываясь идти дальше. Поднимать и поддерживать их запрещалось. Конвойные равнодушно оттаскивали обессилевших в сторону и пристреливали, бросая лежать в придорожной пыли.

В лагере опять никто из пленных не кинулся без очереди на воду, а брошенный через колючку хлеб аккуратно был разделён по кусочкам между всеми. Один из красноармейцев неожиданно приблизился к воротам и на немецком языке обратился к охране. Вскоре пришёл офицер и негромко поговорил с пленником. Затем он указал ему на предателей, сидящих отдельно, и ушёл.

Ночью у Хохлова стало плохо с животом. Беспрестанно бегая по нужде в отхожее место (отведённый с подветренной стороны клочок земли), он заметил непонятную возню в окружении нескольких человек. Утром обнаружилось, что красноармеец, разговаривавший с офицером, был мёртв. Пленных стали выводить по тридцать человек. И опять офицер проходил с предателями вдоль строя, указывая на подозрительных ему красноармейцев. Десять человек в результате были казнены. Среди них оказался и рыжеусый Петруха. «На всё воля Божья!» – только и крутились в памяти его слова.

Третий, четвёртый и пятый дни были почти одинаковы, но Алексею становилось всё хуже и хуже. В животе возникали режущие боли, а всё то малое, что выпивалось или съедалось, почти тут же вылетало наружу. К исходу шестого дня Хохлов был не похож на себя: исчезли крутые плечи и бёдра, глаза и нос резко выделялись на исхудалом лице, уши казались непропорционально огромными, обмундирование болталось, как взрослое платье на детской вешалке.

На седьмые сутки Алексей не сдюжил. В глазах поплыли цветные круги, сердце колотилось бешено, ноги подломились. «Всё, хана! – подумал он и, сделав три шага в сторону, рухнул на горячий песок. – Ну и ладно, теперь уж всё равно. В самом деле, на всё воля Божья!». От этой последней мысли ему стало легче, места страху в сердце не осталось. Равнодушие ко всему и желание покоя овладело мутнеющим сознанием. Как сквозь туман, Алексей видел расплывчатые контуры конвоира, который пинал его сапогом и что-то кричал.

Мгновения спустя сухо прозвучал выстрел…

     

Казаки или варнаки?

 

– Из школы вернётесь, к дедушке Захару сходи за молоком! – наказывала Кольке мать, когда поутру он собрался с сестрой на занятия.

Широкие полозья деревянных санок скользили по снегу легко, и Марусю везти было совсем нетрудно. Упираться Кольке приходилось всего два раза на небольших пригорках, а обратный путь даже доставлял удовольствие.

В начальной школе в одном учебном помещении за партами сидели ребятишки в возрасте от семи до двенадцати лет. Единственная учительница – Елена Павловна, жена Платона Симухина, – успевала вести уроки во всех четырёх классах сразу. Многие с началом войны перестали учиться, особенно те, у кого отцы воевали, а дома были малые дети, за которыми матери не успевали доглядывать. Капитолина со Степаном окончили эту школу ещё до войны. Устроив Марусю за парту, Колька налил из принесённой бутылочки чернил, затем поровну разделил выданную учительницей газетную полосу, на которой предстояло писать буквы и слова на уроке письма, а также цифры на уроке арифметики.

– Коля, кто готовит вам чернила? – спросила Елена Павловна. – Может, расскажешь, как они получаются такие? На заводские похожи.

– Дядя Василий учил, а теперь дедушка Захар делает. Из копоти и мучного клейстера. Ещё туда мёду или дёгтя добавляется, точно не знаю.

– Хорошо. Надо бы Захара Тимофеевича попросить больше чернил изготовить, чтобы до весны всем хватило. А теперь давайте заниматься! 

По чистописанию Кольку похвалили, а на уроке арифметики всех удивила Евралея, приёмная дочь Алексея Андреевича, который научил её таблице умножения на пальцах.

– Рая, покажи нам, как ты умеешь!

– Да я только запомнила, как на девять умножать. Тятя сказал, придёт с фронта, остальное покажет.

– Покажи, что знаешь!

Евралька встала лицом к ученикам и растопырила пальцы:

– Смотрите, каждый палец слева направо имеет свой номер по порядку. Какой номер умножаем на девять, тот палец загибаем. Слева от загнутого пальца будут десятки, а справа единицы. Вот и всё правило!

Учительница вместе со всеми сгибала и разгибала пальцы, восторженно радуясь результатам, словно сама превратилась в ученицу. Колька досадовал – ему же Стёпка показывал, а он забыл. Дядя Вася многих этому научил. Очень грамотным был, учётчиком в колхозе работал. Только вот и от него писем с фронта пока не было. Видно, солдатам было не до писем.

– Каки́ письмы? – сердито вопрошал дед Захар, когда Колька пришёл к нему. – С ерманцем биться – шибко сурьёзное дело.

Старик снял со стены фотографию в киотке^[15], на которой стояли молодые солдаты в шинелях. На обороте Колька прочёл надпись: «На дорогую память с Великой Европейской войны дорогой маме и дорогой жене». А ниже значилось: г. Калуга. 1915 год.

– Тебе батька сказывал, каково это, немца воевать?

– Не. Он рассказывал, как японцев гнали до Спасска. Я больше запомнил, что там деревья другие растут и тигры водятся.

– Ну да. Тебе больше букашти-таракашти по душе, травы всяти там. Ходить за баранами по степи – чисто твоё дело.

Дед Захар добродушно бурчал, а богатырские мозолистые руки его между тем продолжали сноровисто дошивать обувь из свиной кожи. На Колькиных глазах дед закончил пару новеньких ичигов. Достаточно было положить внутрь сухого сена, потуже затянуть завязки вокруг лодыжек – и шагай в новой обутке куда хочешь.

– Дедушка, мама просила молоко забрать.

– Знаю. На лавти в сенцах возьмёшь. Чо ишо спросишь?

Колька помолчал немного и задал тот самый вопрос про историю Старого Загана, на который Стёпка не знал ответа.

– У-у, это длинная история, – протянул дед Захар. – Про это и мы у стариков наших пытали. Рассказать прямо никто не мог. Получатся так, што у каждой фамилии своя история. С одной стороны, вроде все из казаков, потому как говор одинаковый, наряды бабские не семейские, у мужиков ружьё чуть не у каждого, даже сабли кое у кого сохранились. Песни любим петь казачьи. Служили в острогах раньше казаки: за Хилком и Чикоем в Селенгинском, а вниз по Селенге, там, где впадает река Уда, в Верхнеудинском. Так раньше город Улан-Удэ назывался.

Дед помолчал немного, копаясь в уголках своей памяти, и продолжил:

– Из этих острогов-то и могли служивых казачков сюды отправить, от монголов да китайцев отгораживаться. Баб не было, и многие женились на бурятках. А ишо говаривали, что на этом месте пересыльный пункт был. На Нерчинскую каторгу гнали варнаков разных, мужиков и баб. Дык вот, охранниками могли быть наши прадеды. Но и варнаки прислуживали на пересыльном станке, а когда срок выходил, то получали свободу и оставались тут. Женились на бурятках или на каторжанках, только уже вольных. А ишо мужики-буряты приходили и женились на вольных варначках. Так они убегали от долгов или других каких нарушений. Жить среди бурят им было дальше невозможно, крестились и жили по-православному.

Тут Колька вспомнил, как Маруся рассказывала про Дариму, и поведал об этом деду Захару.

– Дык и вот, значит, в вашем Мироновском роду были буряты. Ваши брацкие морды куда денешь? «Харануты – ноги гнуты, чумбуром подтянуты!».

Дед засмеялся и потрепал паренька за жёсткие чёрные волосы:

– Ну вы ладно, харануты, а вот пошто семью Гришки Миронова арачонами^[16] обзывают? Говорят, и такое племя в этих местах бродило. Значит, какой-то казачок лихой из тех Мироновских арачонскую бабу сомустил^[17]. А ишо мне один поп рассказывал, как брацкие мужики русскими становились. Русская баба стоя раздвигала ноги, а бурят проползал между имя́ по земле. Ну, будто бы она его родила. После этого бурята крестили, давали имя и фамилию русские, да ишо и денег двадцать рублей. Так в веру православную инородцев обрашшали. Ну и служили оне́ дальше Расее верой и правдой. И казаками тоже становились.

Колька озадаченно морщил лоб. Из всего, что нагородил ему дед, лучшим было то, что казаки охраняли границу. А то, что женились на бурятках, дело второе. Потомком варнака, а хуже того варначки, Кольке быть никак не хотелось.

– Дедушка, так что, никто правды не знает?

– А вот ты выучись на учёного, да и разузнай! Я кумекаю, што надо записи церковные смотреть. В них всё записано. Только теперь церковь запретили. Трудно будет следы сыскать.

 

Возвращение

 

Вода ласково и тепло обволакивала тело, отчего Алексею совсем не хотелось просыпаться и открывать глаза.

– Господи, який худющий хлопчик! – слышал он чей-то далёкий, приятный и певучий голосок. – Зараз отмоется и оживе, мамо?

– А як же, милая? Оживе. Ему жить треба, он твоего тату пидэ шукати.

– Нехай оживёт быстрее. Боженька поможет.

Голоса враз стихли, как только Алексей открыл глаза.

Совершенно голый и беспомощный, он лежал в небольшом деревянном корыте. У изголовья стояла маленькая девчушка, а сбоку его тело отмывала молодая женщина. Хата состояла всего из двух комнат: кухни, совмещённой с передней, да небольшой горницы за занавеской. У печи на верёвке сушилось солдатское обмундирование, пахло хлебом. Алексей сразу понял, что именно этот запах привёл его в чувство. Он жадно сглотнул слюну и умоляюще взглянул на хозяйку. Странно, но у него ничего не болело. Только чувствовалась ужасная слабость да живот ныл нестерпимо, требуя еды.

Женщина по глазам солдата поняла его состояние, помогла выйти из корыта, обернула простынёй и усадила на скамейку возле стола.

– Вы тильки трошки поешьте, чтобы хуже не стало, – предупредила она и убрала рушник, под которым лежали хлеб, сало, зелень и картошка. Алексей послушно сжевал маленький кусочек хлеба и половинку картофелины, запив сладким компотом.

Спасительница, представившись Галей, рассказала Хохлову, что следом за колоннами пленных всегда следовали женщины, которым немцы иногда дозволяли украдкой подбрасывать красноармейцам съестное или воду. Однако главную помощь пленным со стороны местного оккупированного населения немцы видели в захоронении тех, которые из-за полученных ранений и контузий не выдерживали длительных переходов, за что их безжалостно пристреливали.

Алексей рассказал Галине о том, что помнил.

– Добрый немец попался, – предположила хозяйка, – не захотел грех на душу брать. Тоже люди среди них имеются. Но в основном – звери.

– Или промахнулся второпях, – выдвинул ещё одно предположение Алексей.

Животину от немцев хуторские отогнали и тайком пасли в дубравах. Домашняя птица катастрофически заканчивалась. Люди прятали съестные припасы в лесу или в ямах во дворах. Картошка и овощи в огородах ещё росли, фрукты висели на деревьях, но проходящие мимо полчища немецких солдат быстро опустошали придорожные хозяйства.

– Вы не переживайте, Алёша, на ноги мы вас поднимем, всего хватит. Уйдёте к нашим, когда силы вернутся, – бодро поддерживала Галина, – а мы будем вас ждать.

В старом захламленном сарайчике хозяйка оборудовала потайное место, где прятала Хохлова около месяца, снабдив его тремя гранатами и немецким заряженным пистолетом. Несмотря на то, что поблизости по дорогам беспрерывно сновала военная техника, в хату немцы ни разу не заглянули. Ночами Алексей позволял себе выбираться во двор и сад, передвигаясь в темноте исключительно наощупь. В результате его бесшумной ночной деятельности каждое утро Галину с дочкой ожидала корзинка свежих фруктов и ягод.  

В середине сентября Хохлов двинулся к линии фронта. Документов никаких, маскироваться в гражданскую одежду смысла не имело. Стараниями Галины обмундирование выглядело будто новым, появились пилотка и ремень с армейским ножом. В солдатском вещмешке кроме сухарей, солёного сала и сушёных абрикосов лежали те самые гранаты, пистолет и плащ-палатка. Ушёл Алексей ночью. Тихо и не прощаясь.

Три недели он пробирался к своим через территорию, занятую фашистами. По совету Галины примерное направление Алексей держал на Кременчуг, поблизости которого легче было переправляться через Днепр, а дальше – холмистыми лесами на звук артиллерийской канонады. Образование в четыре класса, конечно, не позволяло Хохлову читать топографические карты, но пользоваться компасом, ориентироваться по звёздам, солнцу и луне он мог без труда. Острый ум и приобретённый на родине опыт жизни наедине с природой позволили Алексею обойти все препятствия, немецкие дозоры и посты.

Ему повезло переправиться через Днепр ночью в кромешной темноте с помощью случайно обнаруженного маленького плотика с веслом. Но ещё больше повезло встретиться с разведгруппой одной из частей Южного фронта, работающей в немецком тылу. Разведчики выполнили своё задание и вернулись в часть вместе с Хохловым во второй половине октября.

Несколько дней Алексея проверяли и допрашивали, подозревая в возможности вербовки немцами. Не обошлось и без зуботычин, которые он с трудом перенёс, глотая обидные слёзы и удерживаясь от того, чтобы дать сдачи, как привык. К счастью, ответы на запросы из его дивизии поступили быстро, а дополнительные сведения от капитана Григорьева, который вышел-таки с остатками батальона из окружения под Уманью, буквально спасли Алексея.

– Ну ты понимаешь, Хохлов, что после плена боец свою вину только кровью может искупить? – сурово спросил майор особого отдела.

Алексей молча кивнул.

– Направляешься в отдельную роту. Иди, воюй и знай, что только ранение, подвиг или смерть снимут вину. Пусть тебе повезёт!

– В какой же взвод тебя определить? – задумался командир роты, разглядывая невысокого крепыша.

– А туда, где кормят получше, – нагло, но без надежды в голосе посоветовал ему Алексей.

– А что, раз у немцев в тылу чуть не месяц бродил и не попался, иди в группу разведки. Там голодным не будешь. За это обязанность одна – везде успевать, всё видеть и слышать. Разведаете высоту и в бой за неё пойдёте первыми. Но вам, штрафникам, огнестрельное оружие не полагается. Возьмём высоту – оружие себе добудешь, какое захочешь.

В начале ноября, на рассвете, рота, вооружённая только сапёрными лопатками и ножами, тихо подошла к одной из безымянных высот у реки Миус и атаковала немцев. Перемахнув через бруствер, Алексей оказался рядом с блиндажом, вход в который был завешен палаткой, а под потолком тускло горела походная лампа…

Когда после жесточайшего и скоротечного боя командир роты обошёл вражеские окопы взятой высоты, он уже знал, что примерно треть бойцов заслужили право на его сообщение со страшными словами «ваш сын пал смертью храбрых…», а остальные будут зачислены в штатные подразделения и продолжат боевой путь с чистого листа. У одного из блиндажей ротный обнаружил сидящего с окровавленными ножом и лопаткой Хохлова, у которого не было сил ни говорить, ни разжать ладони, ни встать перед начальством. Внутри блиндажа командир обнаружил шестерых убитых немцев.

 

Улита

   

Рождественские дни оказались солнечными и тёплыми. Бабы радовались: «Переживём крещенские морозы, а там уж и цыган шубу продаст». Старики вторили: «С Крещения скотина к солнцу боком встаёт». Однако после захода солнца морозы по-прежнему крепчали, а на восходе становились совсем лютыми.

В один из крещенских вечеров Софья задержалась в доме у родителей, которых иногда проведывала. Во дворе Митрофана Тимофеевича две невестки лежали на войлочном потнике под трактором и звякали ключами, прикручивая поддон.

– Ну что, Анфиса, готово? – звонким голосом спрашивала Лида, молоденькая жена Екима, которая в метрике была записана Улитой.  

– Всё, затянула последнюю, – ответила ей жена Ивана.

– Идите, девоньти, греться! Ужинать пора. Намёрзлись, поди? – участливо позвала свекровь обеих невесток. Маленькая, худенькая Настасья Корниловна всем заправляла в доме, пока хозяин трудился на скотном дворе.

Митрофан Тимофеевич, в отличие от двух старших сыновей, до сих пор не вступил в колхоз, а потому продолжал в Тарбагашке взращивать зерно для домохозяйства. С началом войны почти все лошади были реквизированы для нужд фронта. У колхозников и единоличников осталось совсем немного здоровых животных, да и то в основном старых кобылиц. По этой причине пахать землю предстояло на паре быков, и хозяин заранее готовил их к тяжкой работе, всемерно оберегая любимую Звёздочку с жеребёнком.    

У Лиды «железный конь» часто капризничал: баббит^[18] вкладышей в нижней части шатунов вынашивался быстро, и наступила пора заменить вкладыши, потому что давление масла в двигателе стало сильно падать. Кроме того, завести «кривым стартером» двигатель под силу было совсем немногим бабам. А между тем мужиков в деревне становилось всё меньше.

– Воду и масло утром горячими зальём, глядишь, заведётся быстро. Поможешь? – спросила Лида у другой невестки, дуя на горячую картофелину в мундире и перекидывая её из одной руки в другую.

– Конечно, – с готовностью ответила Анфиса. – Заводили же на той неделе и завтра заведём. Опять за лесом?

– Ага. Из Сухого лога, бригадир сказал, хлысты надо притянуть.

– Не останемся без работы, Митрофан ишо яшшыков подвёз, – поддержала разговор свекровь. Вдвоём с Анфисой они выполняли задание по заготовке чурбачков, используемых для работы тракторных и автомобильных газогенераторов.

– Всё не возьму в толк, Лида, как техника на дровах может ездить? Вам на курсах трактористов про это сказывали? – спросила Настасья Корниловна.

– Ладно, ишо раз расскажу. Вобшем, придумали мериканцы моторы. Назвали оне́ их двигателями внутреннего сгорания. Их ставят на трактора и автомобили. Дык вот. Которы трактора работают на терасине, машины на бензине, а которы на дровах. Александра Симухина, мужика Дарьина, помните, на войну призвали вместе с колхозной машиной? Вот его ЗИС на бензине работал. Теперь эти машины тоже на дрова перевели. Для их-то и готовим чурочти. От старых бревён да сухостоя дровишти идут сразу в дело, а сыры до лета сушить надо. С сухих проку больше.

Лида смолкла, дожевала картофелину и взяла другую. Свекровь уважительно поглядывала на неё и не торопила с ответом. Анфисины Катеринка с Прошкой шебуршились на печке, внимательно слушая разговоры взрослых.

– Дык вот, – продолжила Лида, – терасин или бензин распыляются внутри мотора и по очереди взрываются в цилиндрах, взрывы толкают поршня, а те крутят коленвал. Дальше уже через разны звёздочти и шестерёнти начинают крутица колёса.

– Чудно́. Придумают же люди! – с восхищением заметила свекровь.

– Дык вот. Придумали заместо терасина и бензина в цилиндрах распылять горючий угарный газ. В печти его видно, когда синий огонь от углей идёт. Получаца, что дрова не горят, а тока тлеют. Мотор, конечно, хуже тянет, но зато дров у нас навалом.

– Стёпка примерно так же разъяснял, – подала голос Софья.

– А что его давно не видать?

– Дык его на колхозных баран работать перевели. Ладно, хоть Капа там рядом на ферме коров доит и за телятами ходит. Но главное дело, что дядя Захар на ферме заведует – хоть ребятишки от голода не помрут, всегда при молоке.

С клубами морозного пара в дом вошёл хозяин, и Софья засобиралась домой.

– Што, от Нила новости имеются? – спросил дочь Митрофан Тимофеевич.

– Дык вот и пришла сообшыть, што неважны дела его. Каку-то хворь на заводе поймал, лёхти заболели. Пишет, что на недельку домой должны отпустить, а потом – на лесозаготовки. Дескать, на свежем воздухе оздоровится.

– Ну, дай Бог! Беги скорей домой, девчонки бы не забоялись…

Утро оказалось ветреным и тёплым, трактор завёлся легко. Паря́ выхлопной трубой, он весело заскрежетал металлическими шпорами по снежному насту и двинулся к Сухому Логу через речку вдоль подножия Халзана, минуя зады деревни. Лида не стала укутывать лицо платком и весело поглядывала в сторону деревни, зная, что десятки глаз любуются её «конём». Приехав на деляну, она остановилась у длинных брёвен-хлыстов, часть которых предстояло прицепить тросами и стрелевать в деревню на территорию колхозной бригады.

Четверо баб валили деревья двуручными пилами, а двое мужиков – Григорий Бурков и Митька Хохлов – делали ту же работу топорами. После обрубки сучьев две лошади стаскивали лесины на верхний склад.

Утопая в снегу выше колен, Лида медленно шла к заготовителям, с наслаждением вдыхая аромат зимнего лесного воздуха и любуясь тем, как сосны и берёзы весело приветствовали её своими верхушками, словно приглашая в зимнюю сказку.

– Па-а-берегись!!! – два или три раза слышались голоса, после чего всё вокруг настороженно затихало, ожидая падения дерева. Треск ломающихся веток и шум упавшего дерева сопровождался облаком взметённого снега, который быстро оседал. Когда раздался очередной призыв поберечься, Лида оказалась на небольшой полянке и падающую берёзу увидела слишком поздно. Она метнулась было к ближайшим деревьям, но воспользоваться их защитой не успела.

Переломов не случилось, только большим суком больно ударило по голове. Лида потеряла сознание и очнулась уже в санях, стремительно мчащихся в деревню. Митрофан Тимофеевич мгновенно запряг Звёздочку и повёз невестку в больницу, в Мухоршибирь.

Лиду выписали уже через три дня. Однако врач предупредил, что в дальнейшем возможны головные боли и частичная потеря памяти. Работать на тракторе до лета запретил.

– А трактор где? – первым делом спросила у свекрови Лида, вернувшись домой.

– Максим Донской из лесу пригнал. Девти молодые курсы трактористок в Шаралдае закончили: Клава, дочка Демида Поломошнова, ишо Клавка, которая Гриши Буркова, Наташка Измайлова. Да парни молодые, которым уже по шестнадцать исполнилось. Тот же Максим, Митька Хохлов, который Ксенофонтович. Будет и без тебя кому лес тягать, пахать да сеять.

 

В разведке

 

– Хохлов?! Ну наконец-то!

Алексей невольно прослезился: рядом со штабом полка, куда он направлялся по предписанию, его окликнул Леонтьев. Судя по малиновым треугольникам и звёздочкам на петлицах шинели, он теперь служил младшим командиром взвода. Друзья присели на ствол поваленного дерева.

– Из того батальона, товарищ Хохлов, кроме нас с тобой в полку и десятка не наберётся. В начале ноября мы сдали немцам Ростов-на-Дону, а в конце месяца вернули обратно. Сам понимаешь, какие бои были, сколько народу полегло. Здорово, что от Москвы немцев погнали, настроение у людей совсем другое. Пока на нашем фронте стабильно, но война только началась, большие испытания ещё впереди: Ленинград в осаде, в Крыму только Севастополь держится, а в центре, на воронежском направлении, вовсю готовятся, немец вот-вот Харьков возьмёт.

– Григорьев живой?

– Живой. Служит в особом отделе дивизии. Неделю назад приезжал в полк и рассказал, что на тебя запрос пришёл. Григорьев хорошую характеристику написал. Ну, давай в штаб, потом поговорим. Найдёшь меня в первой роте первого батальона.

Заместитель командира полка бегло просмотрел предписание Алексея, а затем вполголоса о чём-то спросил молодого лейтенанта. Последний подошёл к Алексею и попросил подробно рассказать о том, как Хохлову удалось добраться к своим из-за Днепра.

– В разведке служить хочешь?

– Так точно! – повеселел Алексей, чувствуя, как его желудок тихо и радостно забурчал в ответ на такое благоприятное предложение.

Лейтенант отвёл Алексея в глубокую, с деревянным двойным накатом землянку, отапливаемую буржуйкой. 

– Платонов, принимай пополнение! – распорядился лейтенант и тут же ушёл.

Высокий, стройный и жилистый старшина протянул Алексею руку и испытующе глянул на него тёмно-коричневыми глазами, одновременно сильно сжимая ладонь Хохлова, проверяя его силу. Алексей быстро раскусил немую игру старшины и не только спокойно выдержал его взгляд, но и руку в ответ сжал так, что тот аж поморщился.

– Добро пожаловать в разведку! – широко улыбнувшись, произнёс старшина и показал Алексею его спальное место на деревянных нарах.

Новенький прибыл в подразделение аккурат к обеду, и вскоре вся разведгруппа в количестве девяти человек собралась за столом в центре землянки. Лейтенант пока отсутствовал. Трое бойцов принесли с ротной кухни котелки с кашей, старшина выдал хлеб и четыре банки тушёнки. Чайник с кипятком на буржуйке всегда стоял полным. За знакомство старшина разрешил выпить разведённого спирта и предупредил:

– Сегодня из моих личных запасов употребим, но боец Хохлов в скором времени должок вернёт.

– Чем? – наивно удивился Алексей.

– Желательно французским коньяком, – рассмеялся разведчик Николай, – а потому «языка» ниже немецкого полковника не брать.

– Ладно. На худой конец, и шнапс годится, – милостиво разрешил старшина, – но в любом случае брать придётся офицерского чина.

– Воздух!!! – истошно заорали снаружи, и тут же над позициями полка раздался гул самолётов и свист падающих бомб. Алексей инстинктивно схватил шинель с автоматом и ринулся было из укрытия в ближайшую траншею, но в недоумении остановился – никто из разведчиков не тронулся с места. Даже кружки со спиртом не опустили.

– Наш потолок выдержит, испытано, – успокоили Хохлова разведчики, – а вот под пули «мессера» там, снаружи, есть очень даже большой риск попасть. Так что сидим спокойно, пережидаем…

Уже на другой день Алексея взяли на задание. Шестеро разведчиков-диверсантов ночью в белых маскхалатах бесшумно проползли мимо немецких траншей и целый день вели наблюдение за перемещением противника на ближайших дорогах, в пяти километрах от линии фронта. К вечеру, когда движение стало совсем редким, к одному из перекрёстков приблизились мотоцикл с коляской и серый легковой автомобиль. Не прошло и минуты, как пара мотоциклистов и четверо сидящих в легковушке фашистов были уничтожены гранатами и автоматными очередями. Хохлов первым подскочил к машине и вынес из неё портфель убитого офицера, в котором вместе с документами оказались шоколад, кусок сыра и бутылка красного вина.

– Ну что, принимаем у Хохлова должок? – весело спросил старшина, когда группа поздней ночью благополучно вернулась с задания и лейтенант проводил обсуждение дерзкой вылазки.

– Не коньяк и даже не шнапс, но зато какой сыр! Конечно, зачёт!

– Там ещё в штабе бумаги изучают, а они подороже сыра с вином будут. Молодец, Хохлов! – похвалил лейтенант.

Алексею ужасно захотелось похвалиться своим успехом перед Леонтьевым и угостить его кусочком трофейного сыра. К вечеру следующего дня он спросил разрешения старшины на небольшую отлучку и отправился в расположение первого батальона. Искать долго не пришлось: первый же встречный боец грустно сказал:

– Нету твоего товарища, убило его позавчера при налёте. Вон он в братской могилке с пятерыми другими покоится. Отвоевались хлопцы.

Алексей непонимающе смотрел на солдата, сообщившего ему трагическую весть, и никак не хотел верить услышанному. Он вдруг остро ощутил, что Леонтьев стал ему кем-то сродни старшим кровным братьям. А ведь даже имени его не запомнил. Всё Леонтьев да Леонтьев…  

С того вечера время для Алексея полетело незаметно. Возросшая ненависть к фашистам заставила до самозабвения учиться у опытных бойцов приёмам рукопашного боя, метанию ножей, стрельбе из всех видов стрелкового вооружения, минно-взрывному делу, пользованию топографическими картами и многому другому, чем должен владеть настоящий разведчик-диверсант.

Через неделю Алексей добыл своего первого «языка», что произошло на удивление легко и непринуждённо: вдвоём со старшиной они проникли поздно ночью в немецкую траншею, и Алексей, оглушив караульного офицера прикладом, связал ему руки и вытащил за бруствер. Потом они приволокли немца к своим позициям, где тот благополучно пришёл в себя. За эту вылазку лейтенант в боевом донесении просил командование наградить разведчика Хохлова медалью «За отвагу».

Со старшиной у Алексея начали складываться по-настоящему дружеские отношения. Платонов был из донских казаков, и все разговоры о деталях сельского быта, а труда в особенности, очень их сблизили. Не раз они беседовали о нелёгкой и противоречивой доле казачества. От старшины Алексей впервые услышал о том, что в битвах за Новочеркасск, Ростов-на-Дону и Таганрог на стороне врага активно воевали казачьи полки, в том числе и отдельный пластунский полк.

Разведчиков очень интересовал бесценный опыт старшины, полученный им на финской войне, где он воевал с первого до последнего дня.

– Не поверите, но я панически боюсь снайперов, – признался как-то Платонов, начав откровенный разговор с разведчиками. – У финнов этих специалистов было пруд пруди. Часто они вели огонь с деревьев, за что их прозвали «кукушками». Не грех поучиться у них маскировке и терпению. Вообще-то наши казаки-пластуны получше будут, но казаков, если помните, после гражданской не шибко привечали. Если вдруг увидите в немецком тылу вооружённые конные отряды, знайте: это наши казачки, которым советская власть не подошла. И в этом смысле гражданская война ещё не окончена. Я лично знал войскового старшину Тимофея Бударина. Говорят, теперь он командир пластунского полка. Служит фашистам вместе с атаманами Павловым и Шведовым. А финны на своей земле отлично воевали. Часто брали наши колонны в окружение и по частям разбивали, стреляя в основном из автоматов, которые мы только через год у себя увидели. Когда приходилось туго, они вставали на лыжи и – дёру на потайные лесные базы. Били не числом, а умением. Там местность особенная: много болот, камни и валуны между реками, а равнинные места были хорошо пристреляны из дотов.

– А всё-таки почему так долго с ними возились? У нас же преимущество двойное-тройное было во всём? – спросил кто-то из бойцов.

– Про линию Маннергейма слыхал?

– Слыхал, но без подробностей.

– Так вот, наша разведка толком не изучила оборонительные укрепления. На самом деле линия не одна была, а три. И в каждой – бетонированные сооружения с казармами внутри, с пулемётами и пушками в двух-трёх амбразурах. Артиллерия не могла эти доты разбить, наши лёгкие танки и пехота упирались в каменные и многорядные проволочные заграждения, подрывались на множестве мин. Позже вскрылось, что некоторые страны помогли Финляндии самолётами, артиллерией, снарядами.

Старшина часто и сурово хмурился. Было заметно, что воспоминания о потерях и гибели сослуживцев давались ему трудно.

– Вот нам бы такие линии в сорок первом, – вздохнул Алексей, вспомнив бои под Проскуровом.

– Да уж, конечно, насколько бы легче было. Только линия Маннергейма длиной сто тридцать километров всего была, а мы встретили германские войска по фронту с севера до юга почти на протяжении трёх тысяч километров. Чуешь разницу?

Наконец впервые за полгода Алексей написал домой короткое письмо. Расстраивать родных описанием того, что с ним произошло за это время, никак нельзя было, а потому содержание было весьма простым, сводящимся к скромной формулировке: «Жив, здоров. У меня всё хорошо, чего и вам желаю!».

 

Хлеб и молитва

         

– Можно, мы лук в соль помакаем? – ещё раз попросила Иринка. До обеда было далеко, а пока они с Марусей сидели на ступеньках крыльца и перекусывали хлебом со свежим луковым пером.

– Горе вы моё, – вздыхала Софья, – ешьте так, соли чуть-чуть осталось, только на тесто, а то хлеб невкусный будет.

Сказав о тесте, она закручинилась, вспомнив, что муки на стряпню оставалось совсем немного. Отец с дядей Захаром с весны уже по ведру давали, и их закрома тоже стремительно пустели. Перезимовали в деревне неплохо, не голодали. Но с весны колхоз и сельсовет стали увеличивать сбор продуктов для фронта и городских рабочих, призывали не тянуть с уплатой военного налога. Возникли перебои с продажей соли, сахара и спичек.

– Хозяйка, а хозяйка! – два раза окликнули Софью из-за ворот. Над калиткой возвышалась голова всадника, привставшего на стременах, чтобы видеть весь двор.

– Чего тебе? – спросила Софья, не сходя с крыльца.

– Выйди на маленько, разговор есть.

Андриян, колхозный бригадир, в последнее время был сам не свой: часто выпивал, стал покрикивать на людей и даже грозил высылкой за недоимку по поставкам продуктов. Он видел, что люди стали его побаиваться, слушались и выполняли требования. То обстоятельство, что он приходился племянником первому председателю колхоза Ивану Ефимовичу, играло немаловажную роль. В редкие моменты, когда ощущение власти кружило голову, бригадир пользовался ею безрассудно, а под воздействием браги запросто мог переступить и порог совести. Именно в такой момент он навестил Софью.

– Ну чо, красавица, как поживаете? – игриво спросил бригадир и, неожиданно резко наклонившись с седла, обхватил её голову обеими руками и поцеловал в губы.

Софья опешила, ноги стали ватными, её затрясло, как в лихоманке. Не дав ей опомниться, Андрей доверительно вполголоса произнёс:

– Я тут узнал, что отца вашего сельсовет в районные органы подал на выселение, как недобитка кулацкого. Послезавтра собрание в клубе будет. Ты сбегай, предупреди! А я к тебе тихонько по темноте приеду. И не с пустыми руками.

Бригадир уехал, а Софья ещё некоторое время стояла у ворот в оцепенении. Страх за отца, жалость к матери, братьям и собственным детям овладели ею, а ещё нестерпимым жаром горел на губах этот проклятый поцелуй. В последний раз её в губы Нил Семёнович целовал, когда после Крещения приезжал на три дня из Петровска. С той поры два письмеца коротких из Заиграево послал. Писал, что лес на шпалы готовят и живут в лесном посёлке Шабур. Скоро приехать не обещал. 

Встряхнувшись, Софья заскочила в дом, наскоро перекрестилась перед иконой Богородицы и скорым шагом поспешила к родителям.

Митрофан Тимофеевич воспринял новость спокойно:

– Не верю я, что сошлют. Трёх братьев моих погубила советская власть, теперь вот три сына за неё воюют. А кто этих кормить будет? – он указал на четырёхлетнюю Катьку и двухгодовалого Прошку.

Мать тоже не стала голосить и причитать, а только горько насупила брови и сказала:

– На всё воля Божья. Плохо молимся, родные мои, однако. Пойдём, Митрофан, в часовню, покаемся да попросим заступников небесных.

Потом помолчала немного и добавила:

– Видно, самое время тебе крест воздвигать.

Митрофан Тимофеевич с зимы мастерил из добротной лиственницы восьмиконечный православный поклонный крест. Он любовно выстрогал фуганком все детали, осколком стекла обработал зазубрины и заусенцы, тщательно высек стамеской на титле большие буквы ИНЦИ. Полностью готовый крест стоял в углу завозни^[19] и время от времени подвергался шлифованию куском старого валенка. Место установки креста было определено давно: на скалистой горе Часовенной рядом с холмом Солодка. У подножия горы в начале века старший брат Митрофана Иван Тимофеевич организовал постройку часовни. Выше по реке, на холме в Тарбагашке, стояла ещё одна, более древняя.

– И взаправду пора, – согласился хозяин. – Вечером в часовню пойдём, а уж утром пораньше и тем делом займусь.

Но ждать вечера не пришлось – в дом с ребёнком на руках вся в слезах вошла племянница Лиза Миронова:

– Дядя Митрофан, тётка Настасья, помогите! Откройте часовню, Христа ради! Васю моего убили на войне! Бабы посоветовали сходить, свечку поставить. Коров доить не могу, руки опустились. Тятя к вам направил, нашёл замену на два дня.

Лиза была не первая, кто просил открыть часовню. С начала войны в ней молились за убиенного Буркова Ивана Ивановича. Молились за здравие пропавших без вести Григория и Иннокентия Поломошновых, Андрияна, Дмитрия и Кузьмы Симухиных, Антона Миронова, а также племянника Митрофана – Николая Фёдоровича. Деревенские регулярно стали приходить зажигать свечи во здравие отцов, мужей и братьев.

Софья приобняла всхлипывающую Лизу и погладила по голове. Настасья Корниловна посадила малыша за стол, налила ему полстакана молока и дала сухарь:

– Как звать тебя?

– Госа Мионоф, – радостно и бойко ответил мальчик, затолкав сухарь в молоко.

– Лиза, это же твой Вася на Чёрном море служит?

– Отслужыыыл! – завыла та и закрыла лицо руками.

– Где похоронная бумага-то?

– Вот письмо. Тут написано: пропал без вести ишо в июле сорок первого.

– Пойдём! Тока молиться будем за здравие, а не за упокой, раз письмо не похоронное. И не вой понапрасну раньше времени! Может, Вася твой живой-здоровый, тока сообшыть не может. На то она и война, – рассудил Митрофан Тимофеевич, и они ушли, оставив на попечение Софьи троих ребятишек.

Оказавшись перед старинными иконами, перед которыми Митрофан Тимофеевич зажёг свечки, и услышав первые слова молитвы из уст тётки Настасьи, Лиза замерла в немом изумлении: Сын Божий и Его Матерь пристально смотрели ей в глаза с таким невероятным состраданием, такой глубокой нежностью и любовью, что ей захотелось броситься к ним в объятия и почувствовать себя снова маленькой девочкой на руках давно ушедшей её матери. Совсем неожиданно, где-то в глубине сердца, ей почудились голоса:

– Не бойся ничего, он теперь со мной. Ему хорошо! – говорил Христос.

– Не бойся ничего, я буду всегда тебе в помощь! – шептала Та, которая была рядом.

– Много слёз не лей! – говорила тётка Настасья, когда они вышли из часовни. – Слезами горю не поможешь. Васе твоему шибко молитвы нужны. Разговаривай с Богом про себя, никому не показывай. Только Он тебе и успокоит сердце. – И немного погодя добавила: – Трудись да Гошку воспитывай как следует, чтобы славный человек из него рос!

…Почти ночью во двор к Софье подвыпивший Андриян тихо завёл лошадь, на спине которой за седлом лежал чуть неполный куль ржаной муки.

– Показывай, куда нести! – громким шёпотом спросил бригадир и стащил куль себе на плечо.

– Сюда! – тоже шёпотом ответила Софья и шустро открыла дверь амбара.

– Куль оставь себе, девкам юбки сошьёшь!

Андриян поставил муку на пол, обнял Софью и стал её целовать и лапать за что ни попадя. Женщина вдруг с ужасом осознала, что сопротивляться она не готова. И причиной этому была не столько вдруг вспыхнувшая страсть к давней мужской ласке, сколько необходимость исполнения долга перед колхозным бригадиром, принесшим спасение в трудный час.

«Помилуй и прости, Господи, меня грешную! – горячо шептала она в отчаянии. – Отче наш! Иже еси на небесех, да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое, да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли! Хлеб наш насущный дашь нам днесь… – На этих словах Софья запнулась: А ведь прошу у Господа постоянно хлеба на каждый день. Вот и дал. Таким способом. Правильно ли, что принимаю? Прости, Господи, меня неразумную! Прости! И помилуй!..».

Настасья Корниловна молилась всю ночь. Она не встала с колен, даже когда хозяин с рассветом вышел за ворота с привязанным на спину крестом. Он легко донёс необычную ношу до подножия горы, приостановившись ненадолго у часовни. Ощущение духовной радости от исполнения божьего дела, а также надежда и вера во спасение сыновей от смертельной угрозы переполняли душу Митрофана Тимофеевича и давали ему силы. Однако после первой трети подъёма и одной передышки движение замедлилось, ноги быстро тяжелели и отказывались шагать, а спина согнулась так, что руки стали хватать траву для облегчения движения. На второй трети крестоносец отдохнул четырежды. Каждый раз он опускался на четвереньки и заваливался набок, повисая на верёвках, которыми привязал себя ко кресту. Но и тогда духовная радость не покидала его, а настойчиво толкала вперёд, к вершине. На последней трети пути уклон горы резко уменьшился, а ещё обнаружилось, что если нижнюю часть креста волочить по земле, то ноша становится намного легче. На последнем отрезке поэтому и отдыхать пришлось всего два раза.

Освободившись от верёвки, Митрофан Тимофеевич сноровисто выкопал яму нужной глубины и благоговейно опустил в неё нижнюю часть креста. Повернув верхний конец подножия креста на север, он закрепил внизу заглубленную его часть камнями и заполнил яму землёй, постепенно утрамбовывая её черенком лопаты. Закончен процесс воздвижения креста был укладкой вокруг него крупных скалистых камней, которых поблизости было в избытке.

Как только первые солнечные лучи заглянули в окно, Настасья Корниловна легко встала с колен и, трижды перекрестившись на божницу, посмотрела в окно. Взошедшее солнце ярко высветило воздвигнутый на самой вершине горы крест и стоящую перед ним на коленях застывшую в молитве человеческую фигуру…

– Наша вера спасёт наших детей! – встретила жена мужа и ласково погладила его мозолистые натруженные руки, совершившие в этот день работу, оценить которую только человеческой меркой было невозможно. Митрофан Тимофеевич не чувствовал ни усталости, ни голода. Глаза его светились радостью.

У икон под потолком догорали три тонкие восковые свечи, а внизу, на тумбочке, лежали треугольные письма сыновей – от Екима и Ивана из Читы, а ещё от Алёшки из Ростовской области.

 

Миус-фронт

 

– Вот вам и «линия Маннергейма», братцы! – тихим голосом произнёс Платонов, когда разведгруппа туманным утром удачно переправилась через реку Миус для изучения обороны противника в полосе возможного наступления полка.

Разведчики удачно использовали заросли камыша и густой ивняк по берегам реки, но в светлое время суток двигаться вглубь фашистской обороны было невозможно. Лейтенант со старшиной через бинокли осматривали передний край противника, рисовали примерную схему обороны и составляли маршруты ночного движения. Ещё трое вместе с радистом обеспечивали прикрытие.

– В штабе меня ознакомили с данными воздушной разведки, – сообщил лейтенант, когда группа поздно вечером собралась вместе и, наскоро перекусив, стала готовиться к ночному переходу. – Наша задача – представить сведения о противнике ниже Матвеева Кургана в полосе будущего наступления полка в ширину до одного километра и на всю глубину, а это может быть пять-шесть километров. Себя не обнаруживать, в бои не ввязываться. Языка постараемся взять перед самым выходом к своим. Каждую ночь докладываем результаты наблюдений. Радист, на связь!

Радист Юра споро отстучал ключом текст лейтенанта: «Линия обороны правого берега имеет овраги и высоты, есть отдельные скалы. Обнаружены доты и дзоты, пулеметные и артиллерийские гнезда, оборудованные траншеи, противотанковые рвы и проволочные заграждения. Ширина двух минных полей не менее двухсот метров. Огневые точки заносим на карту».

– Поняли теперь, что я имел в виду, когда про финскую рассказывал? Молодцы немцы, быстро у финнов переняли опыт, ничего не скажешь, – возбуждённо шептал старшина, когда бойцы обсудили увиденное ими в первый день.

– Дык небось, сам Минергейм за них и воюет теперь? – смело предположил Хохлов, и лейтенант одобрительно поднял вверх большой палец руки:

– За Гитлера вся Европа воюет. Много генералов к нему бегут, как собачонки. Наш генерал Власов, предатель, начал свою армию собирать под фашистские знамёна, сволочь! А вообще эту оборону по Миусу немцы с ноября прошлого года начали строить. Между прочим, строили наши пленные, а также старики, женщины и дети. Укрепления мощные. В штабе полка рассказывали, что зимой и весной были попытки в разных местах эту немецкую оборону взломать. Те наступательные бои втихомолку называют «миусской мясорубкой». 

Ночью группе удалось пробраться сквозь немецкие посты в промежутке между траншеями и выйти в тыл переднего края противника. Хорошо, что лейтенант знал немецкий язык: он понимал переговоры часовых, а один раз даже кому-то ответил на немецком: «Свои!».

Утром следующего дня разведгруппа расположилась в небольшом лесочке между первой и второй линиями обороны. Используя высокие деревья и небольшой скалистый холм рядом для наблюдения, разведчики дотошно рассмотрели в бинокли окрестности, занесли на карту новые сведения и благополучно радировали в штаб короткое донесение.

Пробраться к третьей линии оказалось совсем легко. Несколько раз у отчаянного лейтенанта возникало желание захватить в плен кого-нибудь из офицеров с документами, но старшина постоянно его осаживал. В конце концов Платонов применил действующий в разведке принцип большинства голосов, которому неукоснительно подчинялись все, невзирая на должности и звания.

– Даже если не удастся вытащить немца к своим, документы большую пользу могут принести, – настаивал лейтенант.

– Толку мало. Дивизионная разведка без нас уже что надо раздобыла, – парировал старшина, – да и обнаружим себя быстрее, потом не выберемся.

– Мы вроде задачу выполнили. Языка брать приказа не было. Если вернуться живыми хотим, то надо незаметными и остаться, – подал голос радист. Николай с Алексеем поддержали старшину, и лейтенант на своём больше не настаивал.

Возвращение третьей ночью оказалось очень тяжёлым: немцы беспрерывно освещали ракетами передний край и почти не спали. В итоге разведгруппа была ими обнаружена уже на нейтральной полосе и сразу подверглась миномётному и пулемётному обстрелу. Ползти дальше было глупо, и разведчики, пригибаясь, рванули к своим окопам, откуда по фашистам был открыт прикрывающий огонь. Уже рядом с траншеей осколками разорвавшейся мины был убит лейтенант и ранен старшина. Вражеский пулемёт вогнал по пуле Николаю и Алексею. Первому в ногу выше колена, второму навылет в руку ниже левого локтя. Лишь радист оказался цел и невредим благодаря вдребезги разбитой рации на его спине…

В медсанбате легко раненные Хохлов и старшина отдохнули и набрались сил, даже концерт приезжих артистов посмотрели. Но однажды всю их временную безмятежность как ветром сдуло, когда в палате раненый лётчик читал вслух газету «Красная Звезда» за 26 июня 1942 года.

В статье военкора Озерова «Герои Севастополя» говорилось о подвиге девушки-санинструктора, которую моряки звали «бесстрашная Маруся». Мария Байда добилась перевода в разведчики и воевала наравне с мужчинами.

«– Вот что произошло в том бою, – звенел голос лётчика, – Мария бдительно следила за тем, что происходит на немецкой стороне. Как только фашисты пошли в атаку, заговорил её автомат. За несколько минут она насчитала девять убитых солдат. Немцы лезли со всех сторон. Горстке автоматчиков приходилось беспрерывно менять позиции, отражая бешеный натиск врага. Короткими перебежками Мария пробиралась из траншеи в траншею, быстро занимала удобное место и открывала огонь. Еще десять фашистов настигли её меткие пули».

Чтение лётчика остановила медсестра, которая увела его в перевязочную. Тогда газету продолжил читать Николай: «…внимание Марии привлёк странный шум на противоположной поляне. Она приподнялась над ходом сообщения и заметила, как четыре немца с автоматами наперевес ведут нашего красноармейца. «Хотят увести в плен», – подумала Мария. И в ту же секунду созрело решение: «Отбить товарища!».

Прогремела короткая очередь. Трое немцев легли на месте, четвертого ранило. Красноармеец был спасен. Не спросив даже его имени, девушка поспешила к своим друзьям-автоматчикам. 

А там бой разгорался с новой силой. Немцы ползли и по лощине, и по выщербленному взрывами полю, и по виноградникам… Так прошло ещё два часа. Уже полегло до сотни фашистов. Но враг продолжал нажимать. Вдруг рядом с Марией упала граната. Девушку ранило в голову и руку. Кто-то из товарищей перевязал её. Она глотнула воды из фляжки, полежала немного в кустах, потом взяла автомат и снова открыла огонь. Боли не чувствовалось, только кружилась голова. «Буду биться до последнего!» – твёрдо решила Мария… Немец появился внезапно и направил дуло своего автомата прямо на неё. Дело решали секунды. Мария вскочила, со всего размаха обрушила на немца приклад автомата и раскроила ему череп. Девушка забрала у убитого оружие, пять магазинов и продолжила стрельбу. Немецким автоматом Мария Байда без промаха разила фашистов. Взвод за взводом бросались немцы в атаку на рубеж, который защищала храбрая советская девушка. И все их атаки захлёбывались. Все же троим фашистам удалось подползти к Марии почти вплотную. Снова, как разъяренная львица, вскочила она на ноги, размахнулась автоматом и ударами приклада уложила всех троих».

В палате стояла гробовая тишина.

«– Наступила ночь, – продолжал читать разведчик. – Бешеные атаки фашистов стихли. Мария и её товарищи, которые весь день вели бой в окружении, решили пробиваться к своим. Девушка обошла траншеи, подобрала восемь раненых бойцов, перевязала их. И каждому сказала прямо и честно:

– Нас тут мало. Почти все ранены. Но если мы будем держаться дружно, немцы нас не возьмут. Я знаю здесь каждый кустик. Мы пробьемся.

Осторожно, стараясь не задевать веток, не стучать каблуками сапог о камни, они пошли вперед. Вокруг в темноте был слышен немецкий говор. Было страшно за товарищей, обессилевших и израненных, но Мария твердо вела бойцов в батальон. Она знала: где-то на пути – минные поля. И девушка шла первой. Она привыкла опасностью для своей жизни отвращать опасность от других. «Если взорвусь, – думала она, – то только одна...» Слева от тропинки, по которой осторожно ступали бойцы, послышался стон. Девушка прислушалась и сразу решила: «Наш! Немцы визжат, а этот стонет спокойно».

И действительно, в кустах лежал старшина соседней роты. Мария перевязала его, помогла встать, и он присоединился к группе. Три часа шли они сквозь тьму и опасность. Болели раны, кровь проступала на сделанных наспех повязках, но люди шли, ободрённые чудесной девушкой, нежной, как сестра, и отважной, как богатырь.

Наконец, раздался родной оклик: «Стой, кто идет?».

– Свои, – громко ответила Мария.

Часовой сразу узнал её. Бойцы окружили девушку. Все начали жать ей руки. У многих на глазах выступили слезы. Это были слёзы радости…».

Алексей слушал статью в немом изумлении: «Вот это да! Чудо-героиня!». Ему захотелось немедленно покинуть медсанбат. Уже на другой день они со старшиной уговорили врача выписать их и вернулись в полк, который готовился к ночному маршу. В родной землянке перед разведчиками держал речь новый командир, тоже лейтенант:

– Я только что из штаба. Старший политрук приказал довести до сведения бойцов следующую информацию: здесь, на Миусе, немецкую оборону мы пробить пока не в состоянии. Ленинград в осаде, неделю назад оставлен Севастополь. Гитлеру нужна бакинская нефть, поэтому немцы начали повторное наступление на Ростов и Сталинград. Фашисты взяли Воронеж и наступают именно оттуда. Год назад немцы отложили наступление на Москву, резко повернули свои танки на юг вдоль восточного берега Днепра и взяли наши армии в окружение, лишив их переправ с другого берега. Мало кому повезло, а полмиллиона бойцов сгинули. Кто погиб, кто в плену теперь мается. Чтобы история не повторилась, принято решение отводить войска на левый берег Дона. Теперь мы воюем в составе Сталинградского фронта.

Через неделю, совершив скрытный отход с миусских позиций, полк занял оборону в составе дивизии на западной окраине станицы Обливской за рекой Чир.

Разведчики двумя группами приступили к выполнению своей задачи. Три ночи они удачно проникали на передний край немцев и передавали в штаб полка свежие данные. Днём отдыхать почти не приходилось: позиции регулярно подвергались бомбёжке с воздуха, беспрерывно били пушки и миномёты, танки и мотопехота принуждали полк медленно отступать. За эти выходы группа при возвращении к своим потеряла двоих убитыми и троих ранеными. Хохлов с Платоновым днём оборонялись вместе со всеми, а ночами делали своё дело: приволокли пленного офицера, подорвали две автомашины и забросали гранатами блиндаж. 

Потом случился казус. Вместе с лейтенантом они втроём подобрались к передовым окопам немцев на том участке, где ещё позавчера сами находились, и, прекрасно ориентируясь в темноте, выбирали удачные позиции для наблюдения. Неожиданно лейтенант приказал своим подчинённым бросать гранаты и стрелять из автоматов, перебегая с места на место.

– Не понял, – удивился Платонов, – погибнуть что ли надо?

– Не надо погибать, быстрее перемещайтесь, а я в это время засеку их огневые точки.

– Да и так вроде всё засекли.

– Не вернёмся же, задание не выполним, – смело возразил и Алексей.

– Молчать! Как вы разговариваете с командиром?

– Не шуми, лейтенант! Закон разведчиков знаешь о равенстве голосов?

– Слышал о таком разгильдяйстве и у себя в подразделении этого не позволю. Устав един для всей Красной Армии.

Старшина переглянулся с Хохловым и спокойно произнёс:

– Прошу обсудить предложение лейтенанта.

Алексей, прищурив глаза, немного помолчал и высказал свои соображения: 

– Пушки да миномёты по нам стрелять не будут. Пулемёты тоже. Нас просто из винтовок и автоматов быстренько прикончат и всё. Вас тоже, товарищ командир.

– В разведку боем вдвоём не ходят. Все ляжем и задание не выполним. Давайте возвращаться потихоньку, данных достаточно набрали, – добавил Платонов.

Лейтенант долго сопел и молчал. Видно было, что он страшно недоволен ослушанием его приказа, но в данном случае поделать уже ничего не мог.

Они вернулись благополучно, но на следующий день по рапорту лейтенанта старшину Платонова и рядового Хохлова арестовали.

 

Горькие радости

 

– Дядя Изосим, давай до дома довезу, далековато ишшо идти-то тебе! – уговаривал пассажира Илька Евсюгов, остановив лошадь у клуба, почти напротив школы.

– Ничего, я дома. Пройдусь по родной деревне. Шибко уж мечталось, – весело ответил слезший с телеги невысокий, с шикарными чёрными усами солдат. Изосим Жарников воевал разведчиком, потерял ногу в боях за город Калугу и был комиссован из армии насовсем, как инвалид.

Подойдя на костылях к клубной афише, солдат поправил пилотку и с улыбкой прочёл повестку вечернего собрания. «Живёт страна, работает, воюет. Победим обязательно!» – с этой бодрой мыслью он направился к родному дому, за речку, под Халзан, однако не успел пройти и двух десятков шагов, как его стали настигать и стремительно окружать молодые женщины… Анна и Таисия, Наталья и Мавра, Лиза и Улита, Прасковья и Ульяна… Плакали, жалели, обнимали, голосили и, заглядывая с надеждой в глаза, спрашивали только об одном: «Моего не видел там, не встречал?». Получив отрицательный ответ, медленно расходились по домам, всхлипывая и вытирая платками уставшие плакать глаза. А солдата дальше толпой провожали ребятишки, которые по очереди с гордостью несли его вещмешок и боялись только одного – нарушить размеренный шаг его костылей.   

Вот и родная речка с мостом под Утёсом. Изосим, опёршись на перила моста, ненадолго задержался, чтобы насладиться любезным сердцу журчанием неповторимой Заганки, её омутами и перекатами с чистейшей лесной водой.

– А что, шпана, рыбы мне оставили или всю выловили?

– Оставили, дядя Изосим! Её в речке много. Заусанов полно, вон, смотри, под мостом их видно. Иногда харюза́ мелькают и налимы. Только ловить их нечем, сетей нету.

– Разберёмся, – солидно ответил дяденька солдат, и толпа двинулась дальше.

«Нет, не знаю, не встречались, не слышал…» – с сожалением талдычил одно и то же снова окружённый женщинами демобилизованный Жарников: Софье про брата Алексея Митрофановича, потом Зое Никитовне про мужа Алексея Андреевича, затем Фине про мужа Алексея Семёновича и ещё многим другим, кто ждал вестей с фронта от ушедших туда родных и близких людей…

Вечером в клубе, который раньше назывался избой-читальней, собралось народу человек двадцать пять. В ожидании начальства мужики и парни толкались на улице, а женщины сидели в библиотеке. Тем и другим было что обсуждать, и в первую очередь, конечно, возвращение с фронта Изосима Жарникова. Уже стало известно, что он служил разведчиком, что совершил подвиг, уничтожив кучу гитлеровцев, засевших в городском доме, получив при этом увечье ноги от разрыва гранаты.

– Теперь деревянную ногу делать надо. Ему тока тридцать два года, привыкнет, – рассудила тётка Федосья.

– Руки-ноги – дело второе, лишь бы главное мужское достоинство целым было, – рассмешила всех какая-то молодуха.

Отсмеявшись, женщины пригорюнились – другой год как без мужиков. И трудности казались во много раз тяжелее, ибо некому рядом поддержать, похвалить, приласкать и успокоить.

 Прибывшие на собрание председатель сельсовета Назар Иванов и председатель колхоза Фёдор Симухин долгой говорильней не занимались: зачитали фамилии недоимщиков по уплате военного налога колхозниками и единоличниками, указали на качество обработки картофельных полей и содержание поскотины.

– Зимой оно ладно, молоко мёрзлым легко было таскать сдавать, как и мясо. В апреле талое молоко вёдрами таскали до бригады на коромыслах, и оно хоть не пропадало, а в июле-то в жару сколько молока проквасили, пока довезли на маслобойню? И кто не сдал до плана, тем же помогать надо молоко сдавать, а, Кузьмич? – задал резонный вопрос председателю Данила Хохлов.

– Согласен. Всякое новое дело вначале туго идёт. Но мы отрегулировали вопрос. Теперь для тех, кто задолжал по молоку, установили каждый вторник к восьми утра приёмку, чтобы до обеда уже вывезти собранный продукт в Мухоршибирь или на Брянку.

– А нельзя сдачу мяса перенести на осень, когда скот нагуляет вес? – спросила Анна Тряпкина.

– Вы будете нашим солдатам на фронте объяснять, когда им лучше мясо привезти в окопы? – жёстко ответил председатель, после чего у собрания пропала всяческая охота задавать вопросы.

Председатель сельсовета поставил вопрос о возможности выселения из двух деревень единоличников, даже с началом войны не желающих вступать в колхоз. В их числе прозвучала и семья Митрофана Тимофеевича.

– Объясните ваше нежелание вступить в колхоз, гражданин Хохлов! – не очень требовательно попросил председатель.

Митрофан Тимофеевич перекрестился, медленно встал и спросил в ответ:

– Чем я мешаю обчеству? Или вред какой делаю? Весь скот на учёте у вас. Пять лошадей фронту отдал, теперь Тарбагашку на быках пашу. Сдал на нужды фронта новых валенок четыре пары, носков шерстяных пять пар, да денег двести рублей. В апреле два яичка под сдачу не хватало, дык прямо в курятнике дожидались, пока снесут. Так из-под куриц тёпленькими и сдали. Недоимок не имею. Зимой старшая невестка пострадала на лесоповале, другая невестка с двумя малыми тоже с нами живёт.

«Обчеству» Митрофан Тимофеевич совершенным образом не мешал. Наоборот, многим помогал, а с учётом содержания часовни, жертвовать этим гражданином деревня не желала. Поэтому, когда председатель спросил мнения людей, то народ дружно загудел:

– Да вы што, у него же трое сынов на фронте! Ежели брато́в судили, он за их не в ответе! Человек работяший да смирный! Нам самим дядя Митрофан нужо́н! Пушай живёт как хочет, от яво тока польза, а вреда нет! Мы против отселения! Против!

Митрофан Тимофеевич, прослезившись, подумал: «Познаются люди в беде. Лишний раз убеждаюсь – всё родное и сердцу милое здесь: и скалистые горы с лесами, и степи, и реки. Но милее всего люди – честные, справедливые, отчаянные. Если сошлют, долго без Загана не протяну. Помогай, Господь! Защити!».

На другой день, снова на рассвете, он поднялся на гору, чтобы поклониться кресту и поблагодарить Бога за помощь. И ничуть не удивился, когда увидел у подножия креста усердно молящихся Анну Сергушиху и Дарью Саниху.  

 

Штрафники

 

Когда арестованных привели на допрос, в комнате было четверо военных. Заместитель командира полка, старший политрук и командир батальона, в чьём ведении находилась разведгруппа, сидели за столом. Четвёртый офицер стоял у окна так, что не было видно ни его звания, ни лица.

Комбат зачитал рапорт лейтенанта, в котором арестованные обвинялись в трусости, в грубейшем нарушении субординации и неподчинении непосредственному командиру. Платонов первым пытался оправдаться и нажимал на то, что все трое в случае исполнения приказа лейтенанта непременно бы погибли, не выполнив поставленной задачи. Однако его доводы политрук тут же расценил как подтверждённый факт трусости. Объяснять присутствующим неписаные правила разведчиков о равенстве голосов было бессмысленно. Хохлову добавить к словам старшины было нечего. Он так и сказал, хотя из души рвался крик: «Да что ж вы за люди такие, гниде какой-то верите, а на нас наплевать?!».

– Ладно, товарищи, всё ясно, оформляйте их в штрафную роту! – отчеканил стоявший у окна офицер, так ни разу и не повернувшись.

Что-то знакомое послышалось Алексею в его голосе, но свалившееся на голову несчастье помешало вспомнить. Уже вернувшись «под замок», старшина с развесёлыми глазами сказал:

– Не дрейфь, Алёха! Не пропадём. Этот майор – особист из дивизии, мы с ним знакомы с финской. Он взводом командовал тогда, в лейтенантах ходил.

Тут Алексей вспомнил голос майора и рассказал старшине о встречах со «своим» Григорьевым, надеясь, что не ошибается.

– Яков Фёдорович?! Здравия желаю! – со скромной улыбкой приветствовал Платонов старого знакомого, когда тот неожиданно явился к арестованным. Они обнялись, а Хохлову майор сурово пожал руку и спросил:

– В курсе, что Леонтьев погиб?

– Так точно.

– Ну, слушайте внимательно! Вовремя я в полк приехал. Вас хотели уже чуть не к расстрелу приговорить. Не было бы счастья, да несчастье помогло: неделю назад Сталин подписал приказ. «Ни шагу назад!» – так этот приказ называют в войсках. Началось формирование штрафных рот и батальонов. Если раньше мы создавали особые подразделения из отчаянных и бесшабашных людей, порой и из провинившихся, то теперь только провинившиеся будут направляться в штрафники. Немцы, кстати, уже давно формируют такие части и бросают их в бои на самых опасных участках.

Платонов и Хохлов переглянулись: «Мало нам досталось, куда уж опаснее».

Майор понял их без слов и ответил:

– От каждого теперь потребуется максимум отдачи. От каждого. Жалеть никто никого не будет, иначе проиграем войну, страну потеряем. Придётся воевать ещё лучше. С нашим-то опытом.

Григорьев кивнул за окно:

– Там в машине уже сидят отобранные из полка разжалованные офицеры, которые были в плену, а также те, кто неумело командовал или струсил в боях. Для Сталинградского фронта из таких провинившихся формируется отдельный штрафной батальон. Я назначен его командиром. Хотел бы вас с собой забрать, но, повторяю, набираю только офицерский состав. За вас спокоен: сразу не расстреляли – значит, будете жить дальше. Желаю в первом бою быть осмотрительнее!

Майор помолчал, затем вынул из сумки документы и вручил их друзьям.

– Ваши прежние документы сгорели при бомбёжке. При моём участии в штабе подготовили новые.

 Протягивая красноармейскую книжку Хохлову, он многозначительно посмотрел на него и тихо сказал: «Не удивляйся. Так надо. Позже поймёшь. Что там написано, на том и стой. А теперь прощайте!».

В своей книжке Алексей с удивлением обнаружил, что был призван в армию из Бурятии Заиграевским райвоенкоматом в марте 1942 года. Не удержавшись, он поделился этим недоразумением со старшиной. 

– Всё просто, – рассудил Платонов. – Наш майор прекрасно знает судьбу бывших пленных. Часть из них завербована немцами и тайно работает на них. Ты молодец, что помалкиваешь о своих злоключениях, но запись в документе всегда может заинтересовать органы. А так у тебя всё чисто. Война кончится, там видно будет. Миллионы судеб по всей стране исковерканы, переломаны. Многим придётся доказывать, что их документы исчезли в войну. Ты даже не представляешь, сколько документов сгорело во время бомбёжек и было специально уничтожено, когда части попадали в окружение. Так что некому и некогда будет разбираться, когда ты был призван на самом деле. Да и вообще, выиграть эту войну сначала надо… 

В тот день на станицу Обливскую фашисты наступали с двух сторон: от реки Чир и с севера, где соседняя дивизия не смогла сдержать удара танковых соединений. Хохлову показалось, что он снова оказался под Уманью: те же страшные бомбёжки с воздуха, то же танковое давление и наступающая мотопехота. Кругом вой, скрежет, гулкие разрывы и несмолкаемая трескотня стрелкового оружия. А ещё – невыносимо насыщенного алого цвета кровь на жёлто-белом песке, кровь, фонтаном бьющая из оторванных рук, ног и разорванных взрывами тел. Повсюду жуткие крики и стоны раненых, предсмертные хрипы умирающих.

К ночи всё стихло с тем, чтобы утром возобновиться, но уже у деревни Суровикино, куда отошёл полк и где бои продолжились. На третий день штрафная рота поднялась в контратаку и на узком участке сбросила противника с его позиций. Напор штрафников оказался таким сильным, что многие фашисты бросились в воды Чира, пытаясь найти спасение на другом его берегу. Но и роте досталось: за эти дни она поредела почти наполовину.

Платонов перевязал Алексею лёгкую сквозную рану на правой руке и с завистью сказал:

– Ну вот, дружочек, кровь пролита, и ты подлежишь оправданию. Жди приказа о возвращении к нашим.

– Если будет к кому вернуться. Ты посмотри, что творится! Не переживай, старшина, ишо одна контратака – и тебя помилуют. В этой бойне уцелеть никак невозможно.

– Это точно, – усмехнулся Платонов. Он стоял в отбитой у врага траншее во весь рост и в бинокль разглядывал удравших за реку немцев.

– Каску надень!

– Да им пока не до нас, в себя прийти не могут. Хорошо мы их причесали! – довольно улыбался старшина.

Алексей сидел на дне траншеи, поглаживая забинтованную руку, и мечтал о скорой каше. Уж кто-кто, а они сегодня её заслужили.

– Старшина, посмотри, там кухня к нам не едет?

Алексей не успел закончить вопрос, как бинокль улетел из рук Платонова, а вслед за ним, сорвав пилотку, изо лба старшины плесканул красно-белый фонтан…

– Снайпера́ бьют, пригнись! – раздался чей-то истошный крик.

Платонов завалился набок, и Хохлов бросился к нему, осознавая, что эту зияющую дыру во лбу перевязывать уже нужды нет. Дрожащими пальцами он судорожно прикрыл другу веки и горько заплакал, словно ощутив себя сиротой.

Снайпер бил из тыла, со стороны Калача-на-Дону, куда немцы вышли с северного направления. Полк оказался зажатым с трёх сторон и вынужден был отступать до тех пор, пока с остатками дивизии не переправился на восточный берег Дона.

 

Хрисьяне

 

Дед Захар отдал необходимые распоряжения и вместе с женой Лизаветой на сутки выехал с фермы прибраться по домашнему хозяйству. Дома сыновья Иван с Петрухой и пасынок Сашка управлялись, а дочь Лиза, как получила известие о пропаже Василия, так с малышом Гошей больше на ферме жила.

Кончилось жаркое лето, сентябрь и октябрь отстояли тёплыми и почти сухими. Под стать им баловал погодой и начавшийся ноябрь. Сама природа словно давала возможность людям лучше встретить вторую военную зиму. Покосы и поля были убраны, заканчивался обмолот зерна и сдача капусты. Скот ещё хорошо наедался вблизи деревни на пригорках, в лесу и вдоль речки.

Но тревога витала в воздухе, и люди остро чувствовали приближение новых испытаний. Этому способствовало и нелёгкое положение на фронте, и трудности здесь, в глубоком сибирском тылу.

Осенью в часовнях поминали убитых на войне Константина Нестеровича Буркова, Алексея Миронова – брата Нила Семёновича, Степана Ивановича Симухина, Андрея Мироновича Хохлова. Горячо просили сохранения жизни пропавшим без вести Афанасию Пономарёву, Дмитрию Феоктистовичу Симухину.

Захар Тимофеевич вспомнил последнее собрание колхозников в июле. Тогда на покос в Горожник приехали важные гости из районного центра – секретарь райкома партии, председатель райисполкома… Но больше всего запомнился районный уполномоченный Наркомзага. Выступление этого товарища было похоже на рапорт военного командира. Уполномоченный громко и чётко напомнил обязательства Старозаганского колхоза на 1942 год и призвал не только их выполнять, но и перевыполнять.

Колхозники тогда зашумели, зароптали, начались расспросы:

– А можа, военный налог с поставками соединить, ить всё ровно натурально продукты в ход идут?

– Нельзя. Военный налог – это денежные сборы, а поставки осуществляются строго по номенклатуре сельхозпродукции.

– Пошто зерно надо поставлять со всей земли колхоза, а не с пахотного клина? Не будем же покосы пахать. Ить если их вспашем, поставку мяса сорвём.

– Такое принято постановление Правительства СССР. Не будем его обсуждать.

– Ну дык и чо нас собирать?

– А это чтобы потом вопросов не было, когда недоимка предъявлена будет. Чтобы не спрашивали «почему», когда председателя колхоза за невыполнение плана по обязательствам судить будут, а следом чтобы и на высылку кого из вас не определили!

Когда Захар рассказал об этом брату Митрофану, тот заметил:

– Вот поэтому я и не вступаю в колхоз. Я раб Божий и больше ничей…

Захар Тимофеевич вздохнул:

– Им, мужикам, полегче. За 1942 год в зачёт обязательных поставок он сдал 40 килограммов мяса (брат же как единоличник – 80), молока 150 литров, а брат 200 литров. Яиц сдали каждый по 150 штук. А ещё надо запас продуктов держать на военный налог 43-го года. Зачёты пойдут 15 февраля, 15 апреля и 15 июля. Хорошо хоть, любая продукция в зачёт идёт: табак, шерсть баранья, картошка, овощи, дичь. Одеваться зимой труднее станет, а главное, голодать бы не пришлось. С хлебом совсем беда: своего зерна нет, хлеб тока на трудодни дают – триста граммов на трудодень. Хорошо, что их на лесозаготовках начисляют: зима длинная, а по теплу надо успевать и в личном хозяйстве дела делать, многим бабам так сподручнее, хоть и тяжко. В мае исполнил обязательную повинность – 6 дней отработал на строительстве дороги в Мухоршибирь. Брату хуже – он отрабатывал 12 дней. И не убежишь ить никуда, пачпортов хрисьянам не дают.

– Ну вот и дома, слава Богу! – воскликнула Лиза, перекрестившись, как только их телега поравнялась со Змеиным логом.

Захар Тимофеевич тоже перекрестился и подумал: «Да, мужикам легче. И бабам около нас легче. Хоть и на ферме работают, а на подмене дома с огородиной успевают. Поэтому поставку лука, картошки и капусты тоже исполнили. Деляну колхозной картошки выкопали вовремя. Но как же туго приходится тем, которые без мужиков! Эх, надорвутся бедные!».

Перед деревней на колхозных картофельных полях Солодки они видели несколько подростков, ковыряющих землю.

– Чего это они роют? – спросила Лиза.

– Картошку мёрзлую выковыривают, пока земля в камень не обратилась.

– Вот бедные, а! Она же уже негодная на еду.

– Ты просто забыла: при нужде из мёрзлой картошки можно крахмал добыть.

– Ой, вспомнила, точно! Через сито протереть, залить водой и отстоять – на дне крахмал отложится. С половины ведра картохи тарелка крахмала выходит. С ягодой заварить – вот и еда. Дык этим людям, видать, ись-то уже совсем нечего?!

Захар вздохнул и обречённо махнул рукой.

– С приездом! – приветствовали родителей Петруха с Сашкой. Вскоре на шум подошли и Софья с Иринкой. Последняя бросилась с нежностью гладить нос кобыле и совать ей пучок сена.

Тут открылась калитка, и в ограду вошла почтальонка.

– Ой, хорошо, что вы дома! Дядя Захар, я соседке вашей Зое Никитовне плохое письмо принесла, похоронное. Вы уж приглядите, пожалуйста! Я такие письма теперь вручаю и сразу ухожу: сил моих больше нет смотреть на людское горе.

– Ах ты ж, беда какая! – всплеснула руками Софья. – Зоины девки, я видела, с утра на поля буксырить^[20] подались. Пойду-ка я Кольку за имя́ отправлю, а сама за Главдеей схожу.

Через пять минут Колька уже стоял на предпоследней жердине поскотины и громко кричал:

  – Девчата! Бегите скорей домой! Матка зовёт!

Сёстры – Галинка одиннадцати лет, девятилетняя Евралька и Настя четырёх с половиной лет – бродили по закрайкам недавно убранного ржаного поля на Халзане и собирали в подолы платьев стебли дикого проса, зорко оглядываясь вокруг, чтобы подобрать никем не замеченный ранее колосок с зерном. И просо, и зерно дома толкли в ступе на муку для хлеба.

Когда девчонки примчались домой, сильно побледневшая Зоя Никитовна сидела на скамейке перед иконами, тупо уставившись на бумажку в левой руке. Правой она крепко обнимала сидящего на коленях двухгодовалого Ваську, который пыхтел и всё норовил слезть на пол.

Старшая Галя ещё немного помнила прежнего отца – Александра Иннокентьевича Симухина, но уже осознанно тятей звала отчима – Хохлова Алексея Андреевича, пришедшего в их семью за пять лет до войны.

– Нате, читайте! – сдавленным голосом сказала мать, сунув старшей дочери бумажку.

– Из-ве-ще-ни-е, – почему-то по слогам прочитала Галинка заглавие на бумажке, хотя читала она довольно бойко. Остальной текст зазвучал быстрее:

– Ваш муж Алексей Андреевич Хохлов, уроженец с. Ст. Заган Мухоршибирского аймака Бурят-Монгольской АССР в бою за социалистическую Родину, верный воинской присяге, проявив геройство и мужество, был убит 21.09.42 г. в р-не Старая Русса Ленинградской обл. Похоронен в братской могиле в д. Конюхово Старо-Русского района Ленинградской обл. Настоящее извещение является документом для возбуждения ходатайства о назначении пенсии (приказ НКО СССР от 27.06.1941 г. № 227)

Командир части, подпись. Военный комиссар, подпись. Начальник штаба, подпись…

Спустя мгновение мать безутешно заголосила, а следом, дружно в голос, заревели дети. Вскоре появились Софья с Главдеей, а затем и другие соседи, не занятые в этот день на колхозных работах. Кто-то принёс горбушку хлеба, кто-то яиц и картошки, кто-то соли. Ваське с Настей сунули по кусочку сахара. Настя всем улыбалась и радовалась, что так много вдруг гостей набежало. Она больше не плакала…

Зима нагрянула незаметно и беспощадно. Посреди Рождественского поста к Софье опять с гостинцами нагрянул Андриян. Софья деловито прибрала полмешка муки и кулёк соли, а потом осведомилась:

– Куда запропастился? Без меня баб хватает, не успеваешь всех осчастливить, кобель?

– Ты чего это? – округлил глаза бригадир.

– А того, – обрюхатил ты меня, вот чо натворили.

– Да всего и было-то два раза, как ты умудрилась?

– Дурное дело нехитрое.

– Дык может, ты, это самое… сделаешь?

– Ну уж нет! Проваливай, советчик!

Теперь Софья беспрестанно молила Бога о прощении, но мысли избавиться от ребёнка она не допускала. Подобная попытка однажды обернулась Божьей карой, о чём ей ежедневно напоминала собственная старшая дочь.

А Маруся росла невероятно умной и развитой девочкой. В сентябре-октябре, пока не выпал снег, на дом приходила учительница Елена Павловна и занималась с ней раз в неделю, постоянно хваля за усердие. Зимой в школу и обратно сестру иногда возил Колька. Девочка успешно овладела шитьём, вязанием, навострилась стирать вещи и даже помогать готовить.

– Ничо, мама, не переживай! Шшытать, писать научилась, в третий класс не пойду. Этот закончу и буду тебе помогать, – ободряла она мать.

– И я тоже считать, писать научусь – и хватит. Пушай вон Колька учится: его учительница шибко хвалит, – поддакивала Иринка, которая стала ходить в первый класс.

Колька молча слушал и старательно выводил цифры на клочке бумаги, решая задачи по арифметике. Потом вставил своё мнение:

– У нас Степана грамотного на всю семью хватит. Но начальную школу я закончу. Вон Евральку тётка Зоя заставляет учиться, хоть и батьки нету. Зато наших дяди Васи и дяди Алексея ребятишки школу бросили: тётка Таисия с тёткой Финой всё лето трудодни на огороде зарабатывали, а теперь в лесу.

Софья вытерла глаза уголками платка:

– Дед Захар нам с фермы молока четыре кружка́ замороженных привёз. Соберу я гостинцев немного, и отнесём помощь. Ты к тётке Фине сходи, а я Таисиных проведаю, а там и до дома Ивана Семёновича добегу. Сам на войне давно, а на той неделе Ваньку старшего забрали. Надо помогать ихним зиму переживать. Тяте что скажем, когда приедет, почему в беде племянников оставили?

И как наворожила: назавтра к вечеру, когда уже стемнело, в ворота громко постучали. Софья отправила Кольку с Иринкой:

– Сбегайте, спросите! Если кто наши, откройте ворота и пустите.

Ребятня по-быстрому надели курмушки^[21] и выскочили в ограду.

– Кто там? – дружно и громко прокричали они.

– Откройте, это я! – прозвучал незнакомый слабый голос.

Иринка глянула в щель ворот и увидела страшного, бородатого старика в нахлобученной косматой шапке.

– Ой! – тихонько взвизгнула она и бросилась в дом. Колька же бесстрашно остался у ворот и стал допытываться у незнакомца, кто же он таков есть. Старик вдруг засмеялся и закричал:

– Колька, да я это, тятька твой! Открывай!

Удивительное дело: когда Иринка заскочила в дом и с расширенными от ужаса глазами вскричала: «Мама, там бамлак^[22] пришёл!», Маруся вдруг кинулась на пол и быстро поползла к двери. Софья оторопело глядела на дочь, не понимая, что с ней происходит. Маруся доползла до двери, толкнула её и закричала:

– Открывайте скорее, там же тятя пришёл!

В этот момент как раз с улицы донёсся тот возглас, который был адресован Кольке.

Поднялась немыслимая суматоха, и, пока Колька открывал калитку, все домашние уже бежали к воротам, а Маруся лежала на крыльце под наспех накинутой шубейкой и кричала счастливым голосом: «Тятя, тятя, тятя!..».

Нил Семёнович добрался с лесоповала страшно исхудалым и больным. Вредная сера и чугунные болванки Петровского завода подорвали здоровье. И хотя свежий лесной воздух пошёл на пользу, тяжёлый труд и хроническое недоедание постепенно иссушали его тело. В конце концов врач леспромхоза выдал справку о плохом состоянии его здоровья и освобождении от тяжёлых нагрузок, предписав усиленное питание и покой.

– Вот и хорошо, – вздыхала Софья. – Главное, что вернулся, а здоровье поправим. Завтра схожу к тяте, он поможет.

Уже перед сном Софья пристально глянула в глаза мужу и смело открылась в своём грехе.

Нил Семёнович некоторое время сидел в молчаливом раздумье, а потом сказал:

– Одевайся, выйдем в сенцы: дети спят.

Когда хозяин снял со стены висящий на кованом крюке бич, Софья безропотно опустилась на колени и согнулась, подставив под удары спину. Со словами «закон требует» Нил Семёнович легонько хлестнул её всего один раз сверху по курмушке и помог встать:

– Чей бы бычок ни скакал, а телёнок наш будет, – добродушно заявил он и отправился спать.

 

Перелом

 

На другом берегу Дона роте дали привести себя в порядок и к вечеру следующего дня построили в небольшом лесочке.

– Товарищи бойцы! – выступил командир перед штрафной ротой, в которой отсутствовало больше половины её первоначального состава. – За проявленные вами мужество и героизм в ходе боевых действий у населённого пункта Суровикино, а также перенесённые ранения, вы признаны реабилитированными и подлежите возвращению в подразделения, откуда были направлены. Все погибшие также реабилитируются.

Потеряв Платонова, Алексей на некоторое время растерялся и сник, но при возвращении в самом конце июля в родной полк пришёл в себя, встретив старых знакомых – Николая и радиста Юру. Полк к тому времени стал механизированным, и разведчики имели свой бронеавтомобиль.

– Лейтенант здесь?

– Такие долго не живут, – загадочно ответил Николай. – Погиб при невыясненных обстоятельствах. Теперь у нас новый командир, серьёзный старлей, вот такой мужик!

И действительно, новый командир сразу понравился Алексею своей основательностью, пытливым умом и сообразительностью. Но больше всего тем, что негласные законы разведчиков он принимал неукоснительно и строго следил за усиленным питанием.

Алексей не заметил, как быстро закончился жаркий август, а за ним пролетела и вся осень. Война стала привычным делом. Страх погибнуть притупился настолько, что Хохлов уже не чувствовал безумного ужаса при сплошных бомбёжках или виде наползающих танков, а в контратаках даже испытывал отчаянный азарт, будучи уверенным в том, что сумеет одолеть любого фашиста. В каждом он видел того снайпера, который застрелил друга – старшину Платонова. А ещё Алексей осознал, что не может воевать хуже Марии Байды из Севастополя, потому что он мужчина-воин.

Несчётное количество пуль и осколков просвистело мимо; дважды танки могли смешать его с песком и грязью, но оба раза он убежал из-под них на карачках по дну траншеи, в то время как не всем такое удавалось. Алексей не раз видел танки с намотанными на их гусеницы окровавленными гимнастёрками и ошмётками сапог, с кусками человеческого мяса и внутренностями. Видел он и красные от крови воды Миуса, Чира и Дона у их берегов, когда не раз переплывал эти реки туда и обратно.  

И только однажды Алексей позволил себе расслабиться и запустить в сердце тоску. Произошло это в самом начале августа, когда разведчики наблюдали форсирование Дона подошедшими резервами, спешащими на помощь окружённым частям 62-й армии.

Среди бойцов, отплывающих на одном из плотов, вдруг мелькнуло до боли знакомое лицо. Когда обнаружилось, что эти резервы прибыли с Дальнего Востока, Алексея озарило – то был его старозаганский земляк, дядя Петруха – Симухин Пётр Иванович. Он был старше Алёшки лет на пятнадцать. Там наверняка мужики были и новозаганские, и мухоршибирские, и шаралдайские. Припомнилось, что ведь и бурятские лица мелькнули. Эх, упустил земляков!

Догонять переплывших уже было невозможно, а вскоре на том берегу уже закипел бой. В этот день Алексей не удержался – хватил вечером из фляжки Николая спирту и предался воспоминаниям, сопровождая их иногда скупой слезой…

– Тятя, скажи, наш род Хохловский откуда пошёл? – спросил он как-то отца, когда, возвращаясь из Тарбагашки верхом на лошадях, они любовались видом родной деревни с Часовенной горы.

– Да уж никто теперь и не помнит. А Старый Заган, шшытай, одна кровь. Кажется, что корней по фамилиям много: у Симухиных четыре главных родовы́, у Мироновых столько же, у нас не меньше. Так же с Бурковыми, Вакариными, Поломошновыми. Если уж у Кузнецовых родни мало, то потому, что оне недавно сосланы. Как и Тряпкины. Наумов вон, Оська, вапше сиротой в Заган привезён был. А основные фамилии много лет назад здесь появились. То ли казаками на границу, то ли хрисьянами земли осваивать. Можа, и каторжные тоже были. Никто толком не знат. Потом на бурятках женились, на девках из соседних деревень, на своих же, но не раньше пяти колен. Грех раньше…

Алексей подумал: «А может, дружен так наш Заган, что кровь одна? Все друг за друга стоять готовы. Семейских всегда побеждали, потому что дружбой и духом крепче. Меж собой, если что неладно получалось, уважение всегда сохраняли. А после войны ещё дружнее жить надо. Лишь бы справедливо всё было».

Но сначала надо было выжить в этой страшной войне. Выжить и победить. 19 ноября 1942 года, когда по округе разлилась громкая канонада артиллерийских орудий, когда Алексей увидел неисчислимое множество огненных хвостов реактивных снарядов, ему стало ясно: победа обязательно будет. Пусть и не так скоро.

Через неделю полк по замёрзшему Дону шёл в наступление, возвращая утраченные рубежи и участвуя в замыкании кольца вокруг дивизий Паулюса в районе Сталинграда.

– Алексей, ты вроде как на Юго-Западном фронте начинал? – спросил Николай во время передышки по случаю празднования Нового года.

– А что?

– Поговаривают, дивизия в родную гавань возвращается. Пойдём по старым местам Украину освобождать.

– Значит, освободим. Я с большим удовольствием. Жалко, без старлея.

– Да. Нам пока везёт.

В землянку стремительно вошёл новый командир разведгруппы – лейтенант Юсупов:

– Поздравляю с наступившим Новым годом, товарищи! В новом году начинаем воевать по-новому. Я принёс новость: наш полк перебрасывают на воронежское направление, в танковую армию генерала Рыбалко. Оттуда двинем на Харьков. Украина ждёт освобождения.

Николай с Алексеем весело переглянулись.

Уже 10 января разведчики ползали по переднему краю немцев у городка Россошь, уточняя расположение его огневых точек и особенно расположение минных полей. Алексей с Николаем взяли в плен немецкого офицера с портфелем, который был немедленно доставлен в штаб армии. Немного погодя городок был взят, но Хохлов при этом получил пулевое ранение в бедро. Хорошо, что кость оказалась не задета. Через три недели Алексей снова был в строю и принял участие в освобождении Харькова. Впрочем, город снова вскоре пришлось оставить, и полк оказался на левом берегу реки Северский Донец, где попал в окружение. Снова прорывались на восток. Хохлова опять ранило, и разведчики выносили его на носилках.

– Ну ты шебутной, – удивлялся радист Юра, когда пришёл проведать Алексея в медсанбат.

– А што такое?

– Да мы тебя вынуждены были беспамятного к носилкам ремнями привязать: ты всех матами крыл почём зря, бога с его матерью сто раз помянул, орал «отделение, за мной!», пока не вырубился от потери крови.

Юра посмеялся и добавил:

– Поздравляю, тебе младшего сержанта присвоили! Помнишь, немца с портфелем вы притащили? Сам Рыбалко наш полк похвалил за ценные сведения.

Алексей довольно хмыкнул, поморщился от боли и сказал:

– Врач операцию удачно сделал, сказал, что перебитую жилу сшил, рука будет работать. Только заживать долго будет, чуть не месяц.

– А нам некуда торопиться. Армия вышла на переформирование. Мы далековато от фронта, в Кобылинских лесах находимся. Готовимся к большому наступлению.

– Николай как? Чойт не приходит.

Юра сдвинул брови:

– Нету Коли. Когда из окружения выходили и тебя уже на себе тащили, попали под миномётный обстрел. Ребят много потеряли. Николаю полчерепа снесло. Ну, давай, друг, выздоравливай, мы тебя ждём!

К началу июля Хохлов поправился, потихоньку тренировал плечо и готовился к предстоящим боям. По возвращении из медсанбата был назначен командиром отделения.

Навсегда врезалась в память речь командира полка перед строем:

– Товарищи красноармейцы! Наступил решающий час нашей Отечественной войны. Четыре дня назад под Курском наши войска остановили очередное наступление фашистской орды. И не просто остановили, а обескровили их армии. Немцы до сих пор не могут оправиться после Сталинграда, а после Курска военная машина Германии сломлена. Сегодня от Кирова на севере и до Харькова на юге советские войска сразу пяти фронтов двинулись вперёд, беспощадно уничтожая врага до полного освобождения нашей Родины. Вперёд, гвардейцы! Смерть фашистским оккупантам! 

Уже через четыре дня армия Рыбалко освободила тридцать населённых пунктов севернее Орла, включая город Мценск. Пехота ликовала: огромные расстояния преодолевались на танках и бронемашинах, и в бой красноармейцы вступали отдохнувшими, прикрываясь надёжной бронёй. Форсировав реку Малая Рыбница, армия к середине августа остановила движение и вышла на пополнение в район западнее Курска. После короткого отдыха армия стремительно двинулась к Днепру и подошла к нему 21 сентября.

– Эх! Раззудись плечо, размахнись рука! – весело приговаривал Алексей, вырубая канавки на брёвнах под верёвки, которыми бойцы стягивали плоты для переправы. Руки соскучились по топору, по крестьянской работе.

На другую ночь первые мотострелковые подразделения и часть танков неожиданно для немцев успешно переправились на другой берег и заняли там плацдарм.

– Хохлов, ты присматривайся к немцам, где у них сил больше накапливается, – уточнял лейтенант, – батальонам легче обороняться будет. В землю зарылись надёжно, бомбят редко. Надо продержаться, пока основные силы через Днепр перейдут.

И снова разведчики днём вместе со всеми стояли насмерть в окопах, а ночами смело работали в немецких боевых порядках.

– М-да, не тот немец нынче пошёл, – удовлетворённо бормотал Юсупов, когда вместе с Хохловым они приволокли очередного пленного. Тот был рад, что оказался в плену и без умолку твердил: «Хитляр капут! О, Сталинград, о, Курск!». После чего рассказал всё, что только мог знать.

Через полмесяца на месте переправы был построен мост, и по нему хлынули войска Первого Украинского фронта (бывшего Воронежского), приступившие к штурму Киева.

Однажды вечером Алексей с лейтенантом шли в штаб полка со свежими данными о системе огня переднего края немцев. Неожиданно их намётанному глазу предстала странная картина – на позициях полка в большинстве замаскированных капониров вместо настоящих танков и пушек маячили их деревянные макеты.

– Вовремя пришли, – приветствовал их командир полка. – Передайте сведения командиру отдельного батальона и немедленно следуйте в расположение! Через два часа полк скрытно выдвигается для решения новой задачи.

– А что это было, товарищ лейтенант? – спросил Алексей.

– Маскировка, сам видел.

– А куда ж вся техника подевалась?

– На тот берег ушла, больше некуда. Помнишь, там вдоль реки растительность богатая. Вот туда и ушли. Зачем? Ночью узнаем.

В тёмную полночь полк перешёл на левый берег, погрузился на танки, бронемашины, автомобили и двинулся на север. Через неделю в тридцати километрах от Киева армия Рыбалко снова перешла на другой берег Днепра и была готова атаковать киевский немецкий укрепрайон уже с Лютежского плацдарма.

Шестого ноября, в канун годовщины Октябрьской революции, младший сержант Алексей Хохлов вместе с сослуживцами салютовал освобождению столицы советской Украины.

В этот вечер разведчики молча встали перед богато накрытым столом, подняли алюминиевые кружки с трофейным немецким коньяком и выпили не чокаясь за погибших друзей. В том числе за лейтенанта Юсупова и радиста Юру.

 

Зима и лето

 

– Чо это ты такая весёлая? – Колька подозрительно поглядел на пританцовывающую Евральку, догнавшую его по дороге в школу.

– Ой, представляешь, нам вчера от тяти письмо с госпиталя пришло. Помнишь, осенью мы похоронку получили? Дык вот, ошибка вышла. Живой тятя наш оказался, живой! Ура! В госпитале лежит.

– Здо́рово! Нам бы такую ошибку с дядей Алексеем Семёновичем. Помнишь, тётка Фина в сентябре голосила?

– Конечно, помню. И в ноябре тётка Федо́ра, когда похоронку на мужа Степана получила. Такое забудешь, как же!

Некоторое время они шли молча, а потом Евралька рассказала, как тётка Главдея ходит её мать успокаивать.

– Она же сестра нашего тяти покойного, вот и ходит к нам. Нет-нет, да угостит чем-нибудь. А я ей говорю, чтобы только хлеба приносила, почему-то мама теперь редко стряпать стала.

– Дык и мы забыли, когда хлеба вдоволь ели. У нас хоть Капа со Степаном на трудодни хлеб получают, а ваша мама как одна справляется?

– Я и говорю, что тётка Главдея хорошо помогает. А ещё она причитать нас учила, только мама не хочет.

– А ты научилась?

– Немного научилась.

Евралька смешно сделала скорбное лицо, а потом вполголоса изобразила:

«На каво ж ты нас па-акии-иинул-то?

Да ты встань да посмотри, сколько ты наро-ооду-то собрал!..».

Как бы ни показалось странным, но они оба рассмеялись. То ли от радости за живого Алексея Андреевича, то ли от тёплого февральского солнца, предвещавшего скорое наступление весны. Жизнь продолжалась.

Но зима начала сорок третьего долго не собиралась сдаваться. Уже многие деревенские мечтали о том времени, когда можно будет сварить похлёбку из листьев лебеды или крапивы, поджарить жирные семена конопли, накопать в лесу сладких корней или земляных орехов. 

На уплату февральского военного налога ушли значительные запасы картошки, мяса и сала. Молока и яиц в зиму много никогда не бывало, и этих продуктов стало не хватать. Картофельные очистки и отруби для корма животным всё чаще стали использоваться для еды в семьях. Во всех домах из мёрзлой картошки научились добывать крахмал.

 …По долине Сухары мела позёмка, и пронизывающий ветер выдувал тепло из коровников. Захар Тимофеевич ходил по дворам фермы и отскребал лопатой остатки подстилки, которые можно было использовать в этих целях повторно, а то и добавлять в ясли скотине. Девки и женщины доили коров, сидя на низких чурочках, согревая руки о тёплое вымя. А вот ноги в ичигах с худыми портянками иногда стыли неимоверно, и тогда многие доярки вскакивали и бегали по коровнику, пытаясь согреться.

Сегодня Фенька с Марейкой уже дважды проделали эту процедуру, а ногам теплее не становилось. В конце концов Марейка не сдюжила, горько заплакала, затем сняла левый ичиг и начала растирать ступню. Федосья хотела было последовать её примеру, но тут к ним подошла Лиза Захариха:

– Не нойте! Щас согреем. Сымайте ичиги!

Затем бросила мелкую охапку сухой соломы рядом с девками и приказала:

– Ссыте на ноги, быстро! У вас кипятка внутрях навалом, не пропадать же добру!

Те со смущением исполнили приказание, затем протёрли ноги сухой соломой и снова обулись. Елизавета успела сменить в ичигах подстилку, и девки с облегчением вздохнули: они снова были готовы продолжать дойку.

– Ну вот, – удовлетворённо засмеялась спасительница, – скоро ужин, а там и плясать пойдёте! Чо, кре́потки^[23] не вяжете? С осени надо было.

– Та-ак, репетируем, девчата! – задорно открыла вечер танцев Капа Миронова. – Доберёмся до клуба, всем тошно станет от нас!

От дробной чечётки стены зимовья заходили ходуном. Капа резко сбавила темп и звонко пропела:

Из колодца вода льётся,

Вода – чистый леденец.

Веселитеся, девчата,

Скоро Гитлеру – конец!

А когда она невероятно красиво захлопала в ритм ладонями по разным частям тела и даже по полу, все молодые доярки кинулись в пляс. Капа опять приостановилась и добавила:

Я на печке сижу,

Похохатываю,

Каждый день трудодень

Зарабатываю.

Наташа Воложанина в мастерстве пляски не уступала Капитолине и, как обычно, выступила следом:

У меня милёночек –

Вылитый телёночек.

Сяду рядом – замолчит,

Сяду врозь – он замычит.

В этот вечер Марейку с Феней ужасно насмешила частушкой Дуся Хохлова:

Озеро, озеро,

Всё я приморозила,

Как ребята подошли,

Ножки встали и пошли.

Неожиданно к концу веселья с частушкой выступил сам Захар Тимофеевич:

Эх, милка моя

Хуже лихорадки!

Щи варила – пролила,

Обварила пятки.

Чуть погодя, переждав смех, он громко объявил:

– Завтра после утренней дойки смена едет домой. Сухари, кто на гостинцы припас, утром у меня заберёте. А теперь айда получать хлебушек за десятиднёвку! По два килограмма.

Веселье стихло, и наступила зловещая тишина.

– А почему не по три? – спросила Феня.

– Ро́дные вы мои, – печально произнёс Захар Тимофеевич, – колхозу опять увеличили план поставок. Мало зерна остаётся. Боязно, как бы семенной фонд не затронуть. Вот беда будет.

Повздыхав, доярки улеглись на нары, но долго ещё не спали. Несмотря на плохую новость, настроение было приподнятым: завтра домой, да не с пустыми руками.

Дольше всех не спалось Капитолине: дядя Захар обрадовал её новостью о приезде отца. Она тут же сбегала с этой радостной вестью на чабанскую отару, где работал Стёпка. Благо массовый окот уже закончился и брата могли отпустить домой. Завтра они наконец увидят отца…

С приходом тепла деревня ожила и повеселела. Как только лесные опушки и редколесье с чепургой^[24] заполыхали алым цветом багульника, ребятишки кинулись есть его сладковатые цветки и несли их домой для остальных. Начали копать корни солодки, а там подошла пора черемши, земляники и овощей.

На колхозном огороде вовсю кипела работа. Под Халзаном по обоим берегам Заганки длинными рядами тянулись чернозёмные гряды с луком, чесноком, морковью, огурцами, укропом. За грядами раскинулись плантации капусты и табака. Колхозный и личные огороды были тщательно огорожены поскотиной от потравы частными свиньями, лошадьми, телятами и гусями. Впрочем, потравы не допускали ребятишки, поставленные родителями пасти скот и птицу. Баран пасли в горах там, где земля не распахивалась.

Софья, Зоя и десяток других женщин с утра резали укроп, дёргали зелёный лук, мыли их в речной воде и укладывали в ящики, укрывая мокрой рогожей.

– Что, бабоньки, – весело поинтересовался колхозный учётчик Павел Симухин, – замо́ренным горожанам от голодной деревни витамины приготовили?

Павел славился на деревне неистощимым юмором и, хотя пришёл недавно с фронта без левой руки, шутить на людях не переставал.

– Ну, давай, Рома-не-боится-грома, грузим посылочку! – призвал он ездового Ромку Хохлова, и вместе с женщинами они погрузили ящики на телегу. Под горой ожидали ещё две подводы с продуктами. Мясо, сало, яйца, переложенные в корзинах толстыми слоями сена, несколько фляг с молоком, мешки с мукой – уже третья с 15 июля посылка отправлялась из Загана прямиком в Улан-Удэ. Учётчик Симухин сопровождал груз до самолёта У-2, который делал очередной рейс на город со степного аэродрома под Шаралдаем. Деревенские слышали только звуки «небесного тихохода», а вот посельские часто его видели, особенно когда он кружил над Сухарой.

– Весёлый Паша у тебя, Надька! – с нотками зависти проговорила Маруся. – Я как-то в магазине на днях стою в очереди, а твой купил махорки, бутылочку да нитки. Продавщица ему и говорит, дай, мол, семь копеек, а я сдачу ровно полтинник выдам. Дык Паша по карманам себя похлопал и говорит: «Нету. А ну и ладно, ты мне на них спичек дай!». Продавщица и дала ему семь коробков. Дык твой вышел на улицу, а потом вернулся и продавщице обратно спички вернул. Ты, говорит, голуба, долго так не наторгуешь. Главное, и народ-то в магазине не сразу понял. Умора!

– Это он на людях такой весёлый, – вздохнув, поведала Надя, жена Павла. – А ночами спит плохо: кричит, мечется, видать, во сне воюет. Иногда встанет ночью, скрутит «козью ножку» (да чо приноровился-то, я и двумя руками так не скручу) и всё гладит, гладит культю. Как-то говорит: «Чудно, Надя, руки нет, а она то чешется, то ноет, сил нет!».

– Дык вот, – опять вставила слово Маруся, – Изосим-то, я слышала, тоже дома жалуется: «Зудит нестерпимо меж пальцами на ноге. Наклонюсь почесать, а там чесать-то негде». 

Немного передохнув, огородницы начали поливать из вёдер капусту, черпая воду то прямо из речки, то рядом из котлована и ям. Вода в них запускалась весной из специально прокопанной для этой цели канавы.

– Не Галька ли твоя бежит? – зорко вглядевшись в сторону деревни, произнесла Софья.

– Да вроде она, – неуверенно проговорила Зоя, почувствовав слабость в ногах.

Девчонка между тем, взмахивая косынкой, стремительно приближалась к огороду, и уже слышался её крик: «Мама, тятька с войны вернулся! Он уже дома! На костылях пришёл!».

Зоя охнула, бросила вёдра и медленно пошла навстречу дочери. Спустя некоторое время обе опрометью неслись в деревню…

В трудах и хлопотах стремительно пролетели благодатные лето и осень. Ноябрь пришёл обычный: его начало было тёплым и снежным, а потом приморозило.

В последний день месяца, поздно вечером, за окнами дома Митрофана Тимофеевича послышался звук автомобиля. Ребятишки шушукались на печке, хозяин при свете лучины правил кухонные ножи, Настасья Корниловна закончила убирать посуду и готовилась к вечерней молитве.

Неожиданно с улицы постучали в ставни.

– Кто там? – спросила хозяйка, прильнув к окну.

– Пустите переночевать! – послышалось в ответ.

– У нас своих народу много, да ишо ребятишки. Вы к соседям проситесь, оне вдвоём живут.

– Мне сказали, в вашем доме добрые люди живут, пустите, Христа ради!

Катерина с Прошкой примолкли, а хозяин вдруг вскочил со скамейки и кинулся на босу ногу надевать ичиги:

– Ты што, Настасья! Это же Ванька, Ваня наш стучится!

С этими словами глава семейства набросил на плечи полушубок и без шапки выскочил за дверь. Через некоторое время в дом вошли отец со старшим сыном.

Иван вошёл, опираясь на костыли. Вид его геройским назвать было нельзя: зелёная военная телогрейка, шапка-ушанка и галифе выглядели старыми и грязными. Вместе с разными по размеру ботинками и дырявыми ону́чами он вызвал у домашних смешанное чувство бурной радости и глубокой жалости.

Мать со слезами обняла Ивана, усадила на скамейку у печи и тут же бросилась разматывать онучи, дав указание мужу принести снега для растирания замёрзших ног сына.

– Митрофан, там в сундуке погляди-ка, крепотки в запасе должны лежать. Вот их и оденем, пусть ноги в тепле будут.

Катька вертелась тут же: ей очень хотелось прижаться к тятьке и боязно было в то же время. А баба с дедой нет-нет да и отгоняли её: «Ты-то уймись пока, не досаждай! Видишь, батьке больно!». Зато Прошка не досаждал. Он поначалу был напуган появлением страшного дяди, но теперь смирно сидел на печи и прикидывал своими детскими мозгами, в какой момент ему стоит взобраться солдату на шею, чтобы Катька иззавидовалась.

Отогревшись и поужинав, Иван достал из кармана гимнастёрки маленькую металлическую иконку Божьей Матери, поцеловал её и сказал:

– Благодарю, матушка, за иконку! Жись она мине спасла.

Далее он рассказал, как приехал на фронт, как наступали они на Курской дуге и как его ранило осколками снаряда.

– И вот лежу я, в ноге боль страшная, башка гудит, а мимо танки едут, солдаты бегут в атаку. Достал я иконочку, гляжу на иё и прошу: «Спаси меня, Богородица!». Потом два бойца рядом присели. Один говорит: «Давай пристрелим его, чего мучиться будет. Видишь, кровью исходит. Не жилец». А другой толкует: «Нет, выташить надо». А я лежу, плачу и прошу у Богородицы помошши. Помогла вот.

Иван вытащил из брюк заскорузлую серую тряпочку – подобие носового платка, вытер выступившие слёзы и продолжил:

 – Положили оне меня на плащ-палатку и выташшили из боя. Ногу-то я не чуял совсем уже. Санитарка рану обработала, перевязала и отправила в медсанбат. Там мине операцию делали, всю подколенку разворотили, осколки вытаскивали. Хотели ногу отнять, я не дал. А потом нога болит, болит, никак не заживат: видно, ишо осколки мелки остались. С полмесяца назад санитарным эшелоном доставили в госпиталь Улан-Удэ. Но я решил, что сначала домой съездить надо, проведать, а потом уж долечиваться. Теперь рассказывайте, как вы тут живёте? Анфиса где?

Новостей Ивану выложили целый ворох: про то, что Анфиса на ферме в Сухаре коров доит безвылазно, что Софья недавно сына родила, что сват Нил Семёнович домой вернулся, письма братьев показали. 

– Э-э, да ему баиньки надо, – всплеснула руками мать, заметив, что у сына шибко посоловели глаза.  – Намаялся бедный! Завтра договорим.

 

На Запад

 

Командир батальона майор Ковалёв пригласил взводных ближе к столу, на котором лежала его боевая карта.

– В начале февраля мы взяли Шепетовку, после чего были выведены для пополнения. Сегодня мы в Ямполе. Это здесь, – показал карандашом комбат. – Отдых окончен. Завтра в семь утра выдвигаемся в направлении Проскурова. Приказ о дальнейших действиях получим в районе сосредоточения.

У Хохлова, пришедшего в штаб вместе со своим командиром взвода, перехватило дыхание: слово Проскуров всколыхнуло в нём целую гамму чувств. И ведь ни с кем не поделишься – Алексей твёрдо помнил наставление Григорьева.

Бочком, бочком он протиснулся ближе к столу и заглянул в карту. Да, вот он, памятный маршрут, – от Проскурова на восток до Умани. А вон и городок Гайсин. Судя по всему, пленных тогда вели к его железнодорожному вокзалу, чтобы отправить в Германию. Недалеко от Гайсина и находился тот спасительный хутор. Жаль, к тем местам дороги не будет, там другие армии наступают. А как бы хотелось найти спасительницу Галю и поклониться ей в ноги!

Алексей вспомнил свои первые бои. Только сейчас, спустя три года, советские и немецкие войска поменялись местами: теперь «катюши» накрывали вражеские позиции мощным огнём, пехота шла в атаку главным образом на броне танков или прикрываясь ими, окопы противника перепахивались снарядами артиллерийских орудий и бомбами господствующей в воздухе авиации Красной Армии. Теперь советские танки маневрировали и брали в окружение немецкие группировки. 

Тем не менее бои за Проскуров и Тернополь приобрели затяжной характер, а танковые сражения мало чем уступали битве на Курской дуге. Потеря Проскурова грозила немцам утратой связи с дорогой на Черноморское побережье, к Одессе. Поэтому фашисты бросали в бои всё новые и новые резервы.

Алексей не раз вспоминал заганские дороги после окладных дождей, но они не могли сравниться с весенней распутицей Украины, которая поставила войска в труднейшее положение. Никакая техника, кроме танков, не могла маневрировать на поле боя на жирных украинских чернозёмах. Поэтому немецкими войсками были забиты все дороги с твёрдым покрытием. На отдельных участках блокировались и уничтожались целые колонны вражеской техники. Майору Ковалёву однажды рассказали о том, как сам Рыбалко больше пятидесяти километров двигался на танке вдоль дороги, сплошь забитой немецкими брошенными автомобилями, бронетранспортёрами, тягачами с полевыми орудиями. 

К середине апреля гвардейская армия Рыбалко сумела взять Тернополь, и после этого её отвели на переформирование.

– А что, неплохо – и мы передохнём! – радовались разведчики, оставшиеся в живых. Взвод опять потерял командира, а с ним и ещё половину бойцов. Все живые оказались ранеными, в том числе и Хохлов. Раны, к счастью, оказались пустяковыми, и всё ограничилось простыми перевязками.

Алексей не стремился заводить новых друзей: подобных старшине Платонову встретить можно было крайне редко. Да и боязно было терять таких людей: с ними терялась часть собственной души. Как бы всю её не растерять на военных дорогах! С чем тогда домой возвращаться? С тоской, со злобой, возросшей при виде фашистских злодеяний, с обидой на частую несправедливость командиров?  Осталось одно – воевать честно и храбро, чтобы домой с чистой совестью вернуться. Там душа снова наполнится благодатью, а всемогущее лекарство, время, залечит полученные телесные и сердечные раны.

У Алексея появилась возможность писать домой, откуда дважды донеслись весточки. Одну писал племянник Стёпка под диктовку Софьи, а другую – невестка Екима от родителей. Оба письма в ответ на своё одно он получил уже в армии Рыбалко. Треугольники, отправленные из-под Миуса и с Дона, на родину не дошли.

Алексей ещё раз перечитал родительское письмо:

«Здрастуй, Алексей! Во первых строках письма сообшаем, что живы, здоровы, чего и тебе желаем. Письмо твоё из Ростова получили. У вас наверно тепло, не томушто у нас. Отправляем на фронт вешши разные, продукты. Дай Бог штобы тебе досталось. Поись-то ить ты любишь. Береги себя, а то в Заган похоронок уже много пришло. А ишшо пропавших без вести много. Но мы молимся за тебя каждодневно. За нас не беспокойся. Ждём сильно. Увечные начали возврашаца, Жарников Изосим без ноги, Пашка Симухин без руки, Алёха Зоич на костылях пришёл. А у нас радось. Иван, братец твой, по ранению вернулся. Скоро наладится, главно руки ноги и голова целы. Еким служит в Чите. На этом заканчиваем. До свидания. Твои тятя и мама, а также невески Анфиса с Улитой, да ишо племяши Катя с Проней».

Защемило в груди Алексея, навернулись слёзы. Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться, как трудно теперь в Загане. До войны ведь крестьян зажали, не продохнуть, а уж теперь и подавно. А как иначе? Сколько фашист порушил? Чуть Москву не взял. Да хлебные районы Украины с Кубанью в кровавую грязь обратил. Так что, тятя, понял я тебя – голодные вы там. И хорошо, что Иван дома: выздоровеет, а там, глядишь, и война кончится.

Стрелковые части армии в отличие от танковых подразделений пополнялись быстро и готовились к отправке на передовую.

Старший лейтенант Романенко, новый командир взвода, очевидно, по заданию комбата отрабатывал с подчинёнными навыки обнаружения и ликвидации фаустников. С этой целью половина взвода маскировалась с муляжами гранатомётов в зданиях и на местности, а другая половина их разыскивала и «уничтожала». Потом менялись местами. Само собой, разведчики много стреляли из разных видов оружия, отрабатывали приёмы рукопашного боя, метали ножи и сапёрные лопаты.

«Сбит с ног – сражайся на коленях! Стоять не можешь – лёжа наступай!» – любил повторять Романенко, начинавший войну в сорок первом в воздушно-десантных войсках. Сам он был силён и ловок, великолепно владел техникой рукопашного боя, секретами маскировки и подрывного дела.

Частенько командир взвода хвалил за усердие младшего сержанта Хохлова, особенно за его успехи в рукопашном бою. Единственное, что совершенно не давалось Алексею, так это работа с радиотелеграфным ключом. «Медвежьи» пальцы Хохлова не желали правильно выстукивать точки-тире, а голова противилась запоминанию азбуки Морзе. В конце концов его освободили от этой «нежности», убедившись в отсутствии должного музыкального слуха. Тем не менее мало кто из разведчиков мог сравниться с Хохловым в его способности различать звуки в лесу или в степи, на воде или в воздухе. Сам он считал, что его слуха для разведки вполне достаточно.

Через две недели полк вернулся на передовую под Тернополь, где продолжались бои по уничтожению окружённых немецких частей. В конце июля, после форсирования Вислы, армия Рыбалко заняла польский город Жешув и перешла к оборонительным действиям.

– Будьте осторожны! – призывал к бдительности взводный Романенко. – На Западной Украине мы узнали, что такое бандеровщина, а здесь, в Польше, хватает своих националистов. Они и от немцев хотели бы освободиться, но и нас не желают на своей земле видеть.

 Столкнуться с этим обстоятельством отделению Хохлова пришлось довольно скоро. В начале августа танковые подразделения армии убыли в тыл на очередное пополнение, а механизированная стрелковая бригада осталась в оборонительных порядках, получив подкрепление из новобранцев.

Примерно через неделю отделению Хохлова взводный командир поставил боевую задачу:

– В первом батальоне ЧП: потерялись трое новобранцев. Предполагается, что они самовольно ушли в один из лесных хуторов в целях дополнительного пропитания. Приказываю отделению проверить ближайшие три хутора в северном направлении. При обнаружении действовать по обстановке. Связь через каждые два часа. Выполняйте!

Алексей изучил на карте предполагаемый маршрут, сверил с Романенко часы и повёл отделение на задание.

Первые два хутора не вызвали подозрений, а несколько женщин, находившихся там, оказали дружелюбный приём и даже угостили солдат молоком. Хотя общение с ними оказалось сложным, Алексей понял, что в этих лесах какие-то военные всё же присутствуют: то ли партизаны, то ли солдаты польской армии.

– Армия краёва, армия людова, поди разберись, кто тут воюет, – с досадой ворчал Хохлов, готовя радисту донесение для штаба батальона.

Обнаружив третий хутор, Алексей почуял неладное и решил открыто в него не соваться. Вдевятером они окружили хутор и некоторое время внимательно за ним наблюдали. Чутьё не подвело разведчика: из большого дома нет-нет да и выбегал кто-нибудь по нужде, при оружии и одетый в польскую военную форму. Хуже того, разведчик Игнатьев рядом со своим постом наблюдения обнаружил холм свежей земли, укрытый срубленными деревцами, а рядом пустые автоматные гильзы.

Хохлов подал условный сигнал, и вскоре отделение собралось в укромном месте на совещание. Наблюдателей и часовых вокруг хутора замечено не было, но на всякий случай было решено четверых оставить в дозоре по периметру, троим идти в дом, а ещё двое должны были занять позиции в траве за изгородью, держа под прицелами автоматов главный фасад дома и прилегающие сараи.

Сразу после того, как радист передал в штаб короткое донесение «Провожу проверку третьего хутора», разведчики заняли свои места.

Хохлов, Игнатьев и Мамедов открыто шли к дому, держа оружие стволами вниз и стараясь демонстрировать беспечный вид. Но каждый из них был готов мгновенно открыть огонь из автомата, отцепить и бросить гранату, применить в нужный момент пистолет и нож.

Поляков было одиннадцать. Без кителей, кто-то и без сапог, они вальяжно расположились в общей комнате. Семеро из них сидели за столом, остальные лежали на диване и кроватях. Оружие в основном висело на стенах, но у каждого на ремне присутствовала кобура.

– О, савецка! – удивлённо воскликнул один из них, повернувшись на стук двери. Поляки замерли и молча смотрели на вошедших. Через секунды замешательства их действия приобрели явно враждебный характер: двое подошли к окнам, трое потянулись к висящим на стене автоматам, ещё трое расстегнули свои кобуры.

– Встать! Руки вверх! – скомандовал Хохлов и вскинул автомат. Его напарники одновременно сделали то же самое.

– Што ви, што ви?! – заверещал один из польских военных. – Ми же з вами дру́ззя! Гитлер капут!

– Командир! – окликнул Алексея Мамедов и кивнул головой в правый угол комнаты. На скамейке лежало красноармейское обмундирование, а внизу стояли три пары солдатских ботинок. Среди висевшего на стенах оружия разведчики увидели и советские родные трёхлинейки.

Внезапно раздалась автоматная очередь, и двое из поляков осели на пол. От другой очереди уткнулся лицом в стол ещё один, успевший выхватить из кобуры пистолет. Двое шустрых сиганули в открытые окна, но спустя мгновения были сражены огнём разведчиков, укрывшихся за изгородью.

– Не стреляйте, не стреляйте, сдаёмся! – заорал самый разговорчивый. Все остальные подняли руки вверх и замерли в ожидании. Наступила тишина. Во дворе послышались женские причитания и оханье.

– Ми армия крайёва, – снова заверещал самый разговорчивый, видимо, главный. – Ми убивай немец. Ми дру́ззя, дру́ззя! – безостановочно лепетал поляк, рассчитывая на доброту русской души. Хохлов слушал странную речь этого вояки, но в глазах его видел затаённую хитрость и бешеную злобу.

– Марш во двор строиться! – повёл автоматом Алексей, и поляки послушно, с поднятыми руками стали выходить на крыльцо. Разведчики окружили пленников и привели их к месту гибели красноармейцев.

– Откапывайте! – приказал Хохлов. Игнатьев сходил в дом и принёс обмундирование погибших. В карманах их гимнастёрок лежали нетронутые документы.

В ту же яму захоронив убитых сослуживцев, шестеро пленников понесли на самодельных носилках погибших красноармейцев. Разведчики по доброте душевной сменяли поляков, давая им передышку.

Командир полка объявил разведчикам благодарность за отличное выполнение боевого задания. Троих красноармейцев похоронили в братской могиле Жешува. Что стало с пленными поляками, разведчикам не сообщили…

Упорными боями на польской земле отметился конец 1944 года. 71-я механизированная бригада армии Рыбалко, в которой воевали разведчики младшего сержанта Хохлова, участвовала в боях за удержание и расширение Сандомирского плацдарма, с которого началась Висло-Одерская военная операция.

 

Дорогая цена

   

– Нюрка-а-а! – громко позвала Иринка подружку-ровесницу, жившую в доме прямо у подножия Часовенной горы.

– Иду, иду! – ответила Нюра, на ходу повязывая лёгкую косынку.

Подружки в очередной раз навострились сбегать в Мухоршибирь – расположенный рядом с Заганом аймачный^[25] центр. На его улицах разместили несколько репродукторов, и один из них висел на доме в самом начале улицы Смолина. Расстояние туда было пустяковым, около часа туда-обратно. Вот и надумали девчата летом хотя бы раз в неделю наведываться к тому дому и внимательно слушать сводки Совинформбюро. Старались хорошо их запомнить, а потом пересказать деревенским.

– Вон наши идут, – сказала Нюра, когда они вышли за деревню.

– Они что, из Шибири?

– Дык не успели вовремя молоко сдать, вот с Дашкой и ушли пораньше с двумя вёдрами на маслобойню.

Вскоре на дороге, посреди цветущего картофельного поля, им встретились Прасковья, мать Нюры, со старшей дочкой Дашей, а также Агафья Вакарина. Даша и Агафья несли на плечах по коромыслу с порожними вёдрами.

– Чо, свиристёлки, радиву опять слушать попёрлись? – проворчала мать Нюры, но в её голосе слышалось скорее одобрение, нежели осуждение.

Прасковью в деревне уважали за её способность излечивать болезни: голову поправить, от «сглаза» полечить, обкурить от испуга. Многие шли к ней и всегда получали облегчение. Как-то в школе, на перемене, Колькин братан Гоха Миронов рассказал:

«Она мне соринку из глаза, знаете, как вытащила? Языком в глаз залезла и давай водить там туда-сюда. Вытащит, водой сполоснёт, сплюнет – и опять язык туда. Потом говорит: «Дык вот же она торчит, нашла. Воткнулась зараза, ети её!». А языком-то вытащить соринку не получается. Дык она чо сделала – пи́нкой^[26] веко прижала, пальцами его вывернула и соринку вытащила. Ух, натерпелся я!».

Гоху жалели: в марте на его отца похоронка пришла – от полученных в бою ран он умер в Саратовском госпитале. Это был старший брат Нила Семёновича. Ещё одного брата, Алексея, в августе сорок второго убило. Из этой родни продолжали воевать Василий Семёнович и старший брат самого Гохи – Ванька.

– Вы долго не задерживайтесь, гряды полоть надо! – дала наказ девчонкам Прасковья. Перекрестившись на отчётливо видневшийся выше Солодки крест, женщины продолжили путь в деревню, где их ждал колхозный огород.

Девчонки и не думали долго задерживаться: чужая деревня всегда грозила неприятностями. Поэтому после прослушивания сводки военных новостей они тут же пустились в обратный путь.  

– Вам добро, у вас тятька дома, хоть и больной. А мы своего дождёмся, нет ли? – прервала молчание Нюрка, едва они отошли от Мухоршибири. – Два года уж прошло, как числится пропавшим без вести. Только бы вернулся. Хоть инвалидом, хоть из плена.

    – У тёти Зои же вернулся. А на него дык вообще похоронка приходила. А кто ещё у нас пропавшим без вести числится, знаешь?

– Вчера вечером дома вспоминали дядю Христофора Буркова, дядю Ефима Вакарина, Поломошнова дядю Кешу, приезжего Пономарёва, Симухинских дядю Митю с дядей Семёном.

– Ой, как много наших деревенских! Это ещё война не кончилась.

– А на кого в прошлом году и нынче похоронки были, помнишь? – спросила Нюрка.

– Бурков дядя Костя, – начала перечислять Иринка, загибая пальцы, – Миронов дядя Саша, Митрофанов дядя Андрей, Овчинников дядя Митя. Дедушка Феоктист Симухин до фронта не доехал – самолёты поезд разбомбили, – Иринка посмотрела на зажатый кулак и продолжила с помощью другой руки. – Дядя Федот Хохлов – отец Ваньки и Сёмки, ещё Тряпкин дядя Гриша. Кого забыла? Вспомнила: дядя Коля и дядя Ваня – братья Кузнецовы. Умерли на чужбине от ран Хохловы дядя Митя Алексеевич, – Иринка замялась, потому что пальцев на руках не хватило, но вскоре продолжила счёт, – Марк Елизарович – одиннадцать, дядя Мартемьян – двенадцать и ещё другой дядя Федот. Это тринадцать. Маруся вчера говорила, что с начала войны в Старом Загане уже числится восемнадцать погибших да тринадцать пропавших без вести.

– Это ишо война не кончилась…

Через полчаса девчушки приступили к работам на огороде, который требовал много рук и для прополки, и для полива. Доярки, прибывающие на отдых со смены, дома не засиживались, а выходили на огород заработать трудодни, без которых нельзя было получить хлеб.

Во время небольшого перерыва Иринка с Нюркой, словно артистки, выступили со сводкой Совинформбюро. Им даже похлопали и просили продолжать начатое доброе дело.

А потом, на очередном отдыхе, Таисия Миронова попросила кого-нибудь грамотных перечитать письмо с фронта от её мужа Василия Семёновича, которое он написал свояченице Пелагее. Письмо принесли всего два дня назад.

«Писмо 1944 год. 24/VI 44 года.

Добрый день, счисливой минуты разрешите перидать вам дорогая кума Паладея Ефимовна. С приветом к вам ваш кум Василий Семёнович. Посылаю я вам ниский горячий привет и желаю быть здоровой. Ище посылаю дорогому плимяничку Гоши ниский дорогой привет и желаю быть сдаровым. Ище я вам соопшаю что я ваше писмо получил нерадосно что братец Иван помер в госпитале. Сулился домой прийти. Я думал что хотя и ранен но будет дома. Но ничиго не поделаш видно така болесь пристала что не быть дома. Ище прошу передай моей жане Таизи ниский дорогой привет ище передай деткам моим по нискому поклону и желаю быть здоровым. Атныне чтота писмы я получаю вочен ретка. Мне так скучно что писем нет от семейства. Видно некогда им там писать что ли. Получяю только от вас кума писмы, вы меня не забываете. Пишите мне что как жевёте что новово, кто работат в колхози у нас. Ище передай Бельскому Демьяну горячей привет, ище передай брегадиру Поломошному Димитрию и Хохлову И.Р. по нискому дорогому привету. Больши писать нечиго, от сиго писма остаюсь жыв здоров, того и вам всем желаю быть здоровым. Буду ждать ответ от вас кума Паладея Ефимовна. Пиши что новово, хорошово. Больши писать нечиго. Писал М, В, С, 24/VI 44 года.

– Чего-то не пишет, как воюют, где? – спросила Надя.

– Дык нельзя писать, тайна же. Письма проверяют, – сказала Прасковья.

– Обратным адресом Украина значится, а наши уже и дальше пошли. Скорей бы уж! – со вздохом добавила Таисия.

– Настраиваться надо ишо на одну уборку да зиму без мужиков, – проговорила Агафья. – Снопы вязать, хлеб молотить, картошку копать ишо куда ни шло, но как представлю, в августе в речке коноплю мочить, ажно чичас в озноб бросат.

– Ну ничо, бабоньки, до весны продержимся, там всяко легче будет, – завершила перерыв тётка Федосья.

Огородницы стали расходиться, но тут Софья громко ойкнула и застонала, схватившись за живот. Первой к ней поспешила, конечно, Прасковья:

– Ты чего это, дева? Подыши, подыши! Отдохни маленько.

– Чо, поди срок подошёл? – громко поинтересовалась Маруся.

– Мама, – подскочили Капа с Иринкой, – что с тобой?

– Братца вам готовит мамка, вот чо! – засмеялась Агафья и следом все женщины вокруг.

– Вот и славно! – произнесла тётка Федосья. – Надо мужичков начинать плодить, а то обезлюдеет наша деревня. Многие уж с войны не вернутся, это видно.

– Дык давай, твоего Мишку на Капитолине женим, пущай зачинают плодиться! – вдруг брякнула Дуся. Она давно заприметила, что Мишку тянет к Капе, на танцах приставал, видела.

– Н-но! – покраснела вдруг Капа. – Нужон он мне! Не, я фронтовика какого-нибудь подожду, куды торопиться…

Осенью Софья родила сына, которого нарекли Андрияном.

В декабре призвали в армию сына Ивана Хохлова – Мишку, сына Захара Тимофеевича – Ваньку. С ними ушёл и несостоявшийся жених Капитолины – Мишка Миронов, четвёртый сын тётки Федосьи.

 

На Берлин

 

Командир взвода Романенко задумчиво сидел над картой, а потом вдруг встрепенулся и позвал Алексея:

– Хохлов, а ну, глянь-ка сюда!

Алексей подошёл к командиру и посмотрел на точку, которую тот медленно обводил карандашом. Он перевёл вопросительный взгляд на Романенко.

Командир улыбнулся и спросил:

– Как твоя родная деревня называется?

– Старый Заган.

– А теперь смотри сюда! – Романенко подчеркнул надпись рядом с точкой, на которую показывал. – Этот польский городок называется Жагань, а по-немецки – Заган. В переводе значит – белый. Ваши предки как объясняли название деревни? Может, отсюда пошло?

Хохлов пожал плечами:

– Не знаю. У нас многие названия местности бурятские. Заган по-бурятски тоже вроде означает белый. Но поляков и немцев у нас точно не было.

– Ну неважно. Просто интересно. Может быть, скоро пойдём этот самый Заган брать. После Бреслау. Мы от Вислы до Одера пятьсот километров за десять дней прошли. Такими темпами до Берлина рукой подать.

Однако после этого разговора полк вслед за танковыми корпусами двинулся на юг Польши, оставив загадочный Заган севернее.

17 января была освобождена Варшава, и в этот же день полк с разведчиками Хохлова вошёл в город Ченстохов.

Узнав о взятии польской столицы, Алексей с гордостью сказал своим товарищам:

– Поляков в моей деревне в Забайкалье не было точно. А вот Алексей Хохлов из Старого Загана в Варшаве был. Там в Первую мировую воевал мой родной дядя – Алексей Тимофеевич Хохлов, отслуживший двадцать пять лет в царской армии.

– Тебе остаётся в Загане побывать, дабы прославить свой род, – заметил Романенко, припомнив Алексею недавний разговор.

– Надо только речушку небольшую, Одер, переплыть да снова на север триста километров пробежать, – пошутил в ответ Хохлов.

Через неделю отдельные части армии Рыбалко форсировали Одер юго-западнее города Оппельна, создав там плацдарм для дальнейшего наступления, а в начале февраля с этого плацдарма два танковых корпуса совершили стремительный прорыв до реки Нейсе. В тылу армии остались один танковый и один механизированный корпуса, артиллерийские и стрелковые части. Они продолжали добивать вражескую группировку в городе Лаубане, важной для Германии узловой станции.

– Ничего, железную дорогу мы перерезали, долго не продержатся, – размышлял Романенко. – Надо с ними кончать и догонять Рыбалко, а то он без нас, чего доброго, Берлин вздумает брать.

– Застряли мы тут, как бы Заган без нас не взяли, – пошутил Игнатьев.

– Так, наверное, и будет, – подтвердил командир. – На том направлении сейчас 4-я танковая армия наступает. А ещё выше генерал Жуков весь свой Белорусский фронт на Берлин нацеливает. Вот как все готовы будут, тогда и жахнем по фашистскому логову.

– Надо сначала тут добить гадов, – задумчиво произнёс Алексей. – Я с утра пораньше долго в бинокль наблюдал, с кем сегодня схлестнёмся. Эсэсовцев не видно, с фаустпатронами много ребятишек и стариков бегают, какие-то солдаты в разной форме, не поймёшь.

– О, ребята! Здесь всякий сброд собрался: жандармерия, отдельные полевые части, фольксштурм, а главное – власовцы тут собрались.

Внезапно Романенко по телефону вызвали в штаб полка, где он пробыл совсем недолго.

– Ого, братцы! – возбуждённо обратился он к разведчикам. – Немцы повторяют излюбленный приём: с севера и юга берут нас в клещи. Им Лаубан разблокировать нужно. Приготовьтесь биться в передовых траншеях. Занять позиции!

Два дня механизированный корпус и другие подразделения умело и храбро отстаивали подступы к наполовину освобождённому городу, но не смогли противостоять немецким танкам. До полного соединения немецким группировкам оставалось несколько километров.

– Ну что, Паша, давненько мы в окружении не дрались, не соскучился? – весело спросил Алексей у Игнатьева.

– Это чтобы служба мёдом не казалась, – в тон ответил Павел, выкладывая на бруствер бутылки с зажигательной смесью.

Разведчики подожгли каждый по танку и ходами сообщений переместились в следующую траншею.

– Наши, ура-а-а!!! – неожиданно послышалось сзади. То на помощь вовремя поспел танковый резерв армии. Командарм приказал вывести войска из города и занять рубежи к северу и востоку от города.

– Уф, молодец Павел Семёнович! Не бросил в трудную минуту, – радовались бойцы, начав подготовку к предстоящим оборонительным боям.

В течение недели противник безуспешно атаковал позиции частей 3-й танковой армии Рыбалко и подошедшей на помощь 52-й армии генерала Коротеева.

В середине марта подразделения танковой армии, в том числе и 71-ю механизированную бригаду, вывели на пополнение в район города Бунцлау, но уже через две недели армия ринулась к Берлину.

На подходе к реке Нейсе танкисты легко прорвали немецкие оборонительные рубежи, а наступающие следом механизированный корпус и стрелковые части добили фашистов. Танкисты не стали ждать, пока сапёры наведут переправы через реку, а тщательно уплотнили люки и стали пускать машины вброд.

– Эй, ребята, а мы как? – спросил Романенко у командира одного из танков, на борту которого было написано: «У меня заправка до самого Берлина».

– Извините, с собой не возьмём, догоняйте!

Догнали танкистов у переправ через реку Шпрее. Но и здесь сотни танков опять оторвались и ушли вперёд, на ходу круша укреплённые, но полупустые рубежи противника, который не успел подтянуть резервы. Гарнизоны малых населённых пунктов серьёзного сопротивления оказать не смогли.

В болотистых местах перед городом Цоссеном разведчиков встретили танкисты:

– Заминка вышла, братцы: город с ходу не взять. Надо хорошо подготовиться, разведать. Подождём артиллерию, «катюши».

– Наше время пришло, – обрадовал разведчиков Романенко, и взвод приступил к своей работе.

Ночью 19 апреля отделение Хохлова ползком пересекло очищенную от леса полосу на южной окраине города и тщательно обследовало переднюю линию обороны в полосе около двухсот метров. Разведчики составили схему заграждений из противотанковых рвов и завалов, дотов с круговым обстрелом, минных полей.

– Командир! – прошептал Игнатьев и указал Алексею на ближайшую траншею, откуда доносились голоса и смех.

Алексей понял дружка без слов и, немного помедлив, дал ближайшим разведчикам знак прикрыть их. Далее они ползком добрались до траншеи, выждали некоторое время и спустились в неё. Игнатьев взял на прицел автомата левую сторону траншеи, а Хохлов вплотную подошёл к блиндажу. Через щель приоткрытой двери он увидел шестерых немецких солдат и офицера. Алексей обратил внимание, что один солдат намотал на шею шарф, надел шинель и повесил на плечо винтовку. «Смена караула», – догадался Алексей. Решение было принято мгновенно.

Когда немцы вышли из блиндажа, офицер что-то громко крикнул в темноту. Неподалёку из-за поворота траншеи раздался голос в ответ, и появился еле заметный силуэт часового. Прижавшись к траншее, Алексей пропустил немцев вперёд, а затем подскочил к солдату и ударил его ножом под левую лопатку. Солдат ещё не успел опуститься на землю, как Хохлов рукояткой ударил офицера в затылок. Игнатьев бесшумно в это время убрал часового, а затем они вдвоём поволокли немца к своим.

Разведчики уже достигли кромки леса, когда на позициях немцев поднялась тревога, оттуда в небо полетели осветительные ракеты, а по лесу был открыт пулемётный и миномётный огонь…

– Хохлов, Игнатьев, вам благодарность от командира полка! – поздравил разведчиков Романенко. – В штабе все обалдели: немец сказал, что в Цоссене расположена Ставка Генерального штаба германских сухопутных войск. Завтра пойдём на штурм. Может, генерала какого-нибудь в плен удастся взять.

– Будут оне нас дожидаться, как же, – засмеялся Алексей, – небось уже на опеля́х в Берлин укатили.

Два дня из танков, артиллерийских орудий и миномётов, из гвардейских «катюш» вёлся огонь по врагу в поддержку пехоты, которая буквально прогрызала десятикилометровую линию обороны. Город был взят. Подземные бункеры Ставки оказались пустыми, и лишь вороха ненужных теперь бумаг валялись под ногами.

 21 апреля танки с разведчиками на броне оставили Цоссен, совершили стремительный марш, с ходу форсировали канал Нотте и к вечеру 22 апреля вышли к Берлину на Тельтов-канал. Фашисты успели взорвать около тридцати мостов через него, и теперь канал представлял собой серьёзную водную преграду. На северной его стороне возвышались бетонные и кирпичные стены жилых домов и промышленных предприятий, превращённых в крепости со множеством огневых точек.

Передовые танки корпуса подверглись массированному огню и вынуждены были остановить наступление, маневрируя и укрываясь в застройках южного берега канала. Разведчики принялись изучать систему огня обороны немцев, а также промерять глубину канала.

Отделение Хохлова рассредоточилось в разбитых комнатах и на чердаке трёхэтажного дома для скрытного наблюдения за противоположным берегом. Алексей тщательно всматривался через окуляры бинокля в укрепления немцев и наносил карандашом на лист бумаги точные места расположения артиллерийских и пулемётных амбразур в стенах зданий и дотах, комнат с мелькающими фигурами стрелков и фаустников. Замаскированные тяжёлые артиллерийские орудия и танки выдавали себя длинными стволами.

– Молодцы, гвардейцы! – похвалил Романенко подчинённых, когда по их докладу подготовил подробное донесение для командира батальона.

– Ума не приложу, как танкам через канал переходить? – высказался командир второго отделения. – Ширина канала 40-50 метров и глубина около трёх. Вброд не перейти, как на Нейсе.

– Не печалься, Рыбалко придумает, – ответил Романенко. – Наше дело доложить. А вы своим командирам танков подробно покажите места, куда им надо бить.

Всю ночь танки и подходившие артиллерийские батареи не давали фашистам передышки, а утром стали наноситься и авиаудары. Под огнём противника в разных частях канала появились понтонные переправы, кое-где стрелковые подразделения переплывали канал на лодках.

Взвод Романенко одним из первых перебрался на другой берег по остаткам разрушенного моста и при поддержке своих снайперов взялся за прочёсывание близлежащих домов. Вскоре сапёры в этом месте установили понтоны, по которым двинулись танки. Безопасность их перехода обеспечили разведчики, предварительно выбив немцев из укрытий.

– Не, ну ты видел, а? – с перекошенным лицом кричал Игнатьев Мамедову, когда они в упор расстреляли троих фаустников-подростков, целившихся из окон гранатомётами в наступавшие танки.

– Некогда рассусоливать, ребята, вперёд! – подгонял их Алексей, сам перед этим забросав гранатами соседнюю квартиру и уложив из автомата двух солдат, тоже фаустников.

К ночи часть домов и предприятий первой линии была от немцев освобождена. Хохлов собрал отделение – двоих недосчитались.

– Кто что видел?

– Сергей в канал свалился, – ответил Мамедов. – Передо мной шёл. А Вася ещё перед мостом упал.

Из соседнего дома к ним пробрался Романенко.

– Выставить охранение, ужинать всухомятку, до двух ночи отдыхать! – распорядился он и ушёл.

Ночью отделение получило приказ дворами проникнуть в соседний дом на параллельной улице. Алексей разделил отделение на две группы по четыре разведчика в каждой, и они пробрались к дому. Несмотря на глубокую ночь, было светло от ракет и прожекторов, от фар танков и самоходных установок. Вокруг грохотали орудия, раздавался шум рушившихся зданий, трещали пулемёты и автоматы, свистели пули и осколки снарядов.

Восемь разведчиков одновременно разбили каждый по окну на первом этаже и бросили в них гранаты. Прикладами выбив рамы и бросив опять по гранате, бойцы после взрывов запрыгнули в окна и огнём автоматов перестреляли находившихся в комнатах немцев. Очистив дом внизу, разведчики так же двумя группами стали подниматься по лестницам на второй этаж, метким автоматным огнём загнав фашистов в коридор и квартиры.

– Проверьте чердак! – приказал Алексей двоим бойцам и продолжил с остальными зачищать этаж. Очередь в дверь, удар ногой, и тут же граната летит в комнату! Переждав взрыв, двое разведчиков бросаются в квартиру, поливая автоматным огнём во все стороны. И так весь этаж. Пленных не было.

Через два дня Тельтов-канал остался позади, и войска пошли в наступление вглубь Берлина, преодолевая яростное сопротивление фашистов.

– Какое сегодня число? – спросил Игнатьев, когда они отбили очередной дом и укрылись за его стенами между разбитыми окнами.

– Ха! Надо же! И я счёт времени потерял! – откликнулся Мамедов.

– 29-е апреля сегодня, – ответил Алексей. – Давайте передохнём малость, заодно пообедаем!

Разведчики быстро поели тушёнки с хлебом, выпили утреннего чая из фляжек и принялись наблюдать за обстановкой.

– Третий этаж всего: мало чего увидишь, – с сожалением произнёс появившийся Романенко. – А ведь за теми пятиэтажками, совсем близко, рейхстаг. Судя по всему, он в плотном кольце.

– Командир! – обратился к нему Алексей. – Посмотри, из высоких домов особо не стреляют, видно, артиллеристы и танки перекрытия порушили и всех там завалило. А вон, двухэтажный на перекрёстке, с магазином внизу, видишь?

– Вижу. Он с утра нам покоя не даёт. Из магазина фаустники уже три танка подбили, а сверху два пулемёта близко никого не подпускают.

– Думаю, между домами туда пробраться можно. Разрешите?

– Действуйте, товарищ младший сержант!

Романенко, затаив дыхание, наблюдал, как трое его разведчиков во главе с Хохловым подобрались к дому и обошли его сзади. Через две-три минуты из разбитых витрин магазина вырвались клубы мусора и стекла, донеслись звуки автоматных очередей. Ещё через минуту подобное повторилось на втором этаже. Через пять минут под конвоем Хохлова, Игнатьева и Мамедова из магазина с поднятыми руками вышли четверо немцев.

– Сколько их там было? – спросил Романенко.

– Восемь гадов там осталось, эти сами сдались.

Утром 30 апреля взвод Романенко, прикрываясь танками, двигался к рейхстагу, купол которого уже хорошо был виден. Но до логова фашизма надо было преодолеть самые трудные метры войны.

Пригибаясь и стреляя на ходу, взвод медленно продвигался вперёд. Неожиданно из окон второго этажа близлежащего дома начался интенсивный пулемётный обстрел. Оттуда же прилетели фаустпатроны, которыми был поражён танк.

– Лёха! – удивлённо проговорил Мамедов и упал замертво.

Подскочил Игнатьев и стал тормошить друга, пытаясь определить характер ранения. Алексей подполз с другой стороны и по застывшему взгляду Мамедова понял, что раны оказались смертельными.

– Паша, ложись! – громко крикнул Алексей Игнатьеву, который приготовился вытаскивать товарища с поля боя.

Несколько пуль на глазах Алексея прошили грудь Игнатьеву, а одна пришлась прямо в висок. Хохлов лежал, прижавшись к мостовой рядом с друзьями, и чувствовал, как в нём медленно закипает волна ненависти, готовая заставить любого человека отбросить страх смерти, немедленно встать и идти устанавливать человеческую справедливость, сурово карая злодеев.

Он не понял, как сумел невредимым добежать до того дома, не помнил, как в одиночку поднялся на второй этаж и забросал гранатами комнату с пулемётным гнездом. Пришёл Алексей в себя лишь тогда, когда привёл к Романенко троих пленных и доложил о гибели товарищей, а также об уничтожении огневой точки.

– Герои! – тихо проговорил взводный, сняв с головы шапку. – Всех представлю к награде. А тебя, Хохлов, в первую очередь.

– Спасибо, командир! Только не до наград сейчас. Сначала за ребят отомстить надо.

– Согласен. Присядь.

Взводный открыл фляжку и сказал:

– Хлебни побольше, Алексей, – за друзей и за победу! Отомстим обязательно. Только чуток отдохнём. Война войной, а обед по расписанию. Я с голодными подчинёнными в бой не пойду.

Алексей улыбнулся. Он был благодарен Романенко за его чуткость и доброе отношение к солдатам.

К вечеру они были у рейхстага, а ночью сражались за его этажи, заперев часть гарнизона в подвалах. Первого мая гитлеровцы предприняли последнюю попытку вырваться из окружения. В здании рейхстага начался пожар, бои шли до самого вечера. Утром второго мая немцы выбросили белые флаги и начали сдаваться.

Покачиваясь от усталости и голода, Хохлов вышел на крыльцо рейхстага и поразился буйному веселью: ещё там-сям выходили колонны сдающихся немцев, а уже вокруг гремело многоголосое непрерывное «ура», которое не мог заглушить даже салют из тысяч стволов стрелкового оружия; в воздух непрерывно взлетали шапки и пилотки, казачьи папахи и танкистские шлемы, офицерские фуражки; в нескольких местах под аккомпанемент баянов и гармошек воины задорно отплясывали, пели частушки; сотни бойцов одновременно расписывали стены и колонны рейхстага.

Рядом здоровый детина подсадил на плечи друга, который выводил на колонне углём «Мы в Берлине», по соседству на стене солдат ножом выцарапывал своё «За смерть отца!» Мелом, угольками, краской, штыками и ножами, даже ребром сапога или ботинка победители подписывали капитуляцию врагу.

«Что ж, распишусь и я!» – с этой мыслью Алексей вставил полный диск в автомат и передёрнул затвор. На чистом участке стены автоматные очереди вывели аккуратные строчки и круг пулевых отметин – ХОХ.

– Прекратить огонь! Товарищ младший сержант! – вдруг раздался громкий окрик.

Перед Хохловым возникли два офицера, и Алексей с недоумением уставился на них. В руках капитана был пистолет.

– Фамилия, к какой части приписаны?

– Младший сержант Хохлов, первый мотострелковый батальон 71-й механизированной бригады 3-й гвардейской танковой армии, – отчеканил Алексей, не понимая, почему на него направили оружие.

– А-а, понятно! – засмеялся капитан и убрал пистолет в кобуру.

– Оригинальный способ расписаться! – улыбнулся лейтенант.

– Но на этом прекратите, товарищ Хохлов: не хватало ещё, чтобы срикошетило в кого-нибудь. Всё, конец войне. Теперь домой. Будь здоров! – откозыряли офицеры и ушли. Алексей отдал им честь и поставил автомат на предохранитель: «Жалко, не успел маленько дописать!».

 

Ожидание

 

– Тётя Василиса, покатай на таратайке! – попросила Катя соседку, которая вместе с тёткой Фетистой чистила дворы колхозной бригады, где под навесами содержались лошади и быки – основная тягловая сила колхоза.

– Да нам не жалко, садись! – приветливо ответила Василиса Овчинникова. – Тока говён ишо маленько нагрузим. И ты помогай: бросай маленькие, сможешь?

– Смогу! – задорно ответила девчушка и стала бросать в таратайку небольшие шевяки^[27], помогая взрослым грузить удобрение для колхозного поля.

– Ручки не заморозишь?

– Не, я же в крепотках. Да и тепло сёдни.

Сами женщины были одеты в неописуемые наряды: выше ичигов ноги закутаны в обмотки и перевязаны завязками, сверху надеты латаные-перелатаные курмушки, а головы обмотаны парами изношенных платков. Ясно, что под курмушками наряды были не лучше.

Год прошёл, как Василиса получила похоронку на мужа Дмитрия, оставившего ей троих ребятишек. Старший, Васька, двенадцати лет, ухаживал за колхозным скотом, а прошлым летом уже пробовал силы прицепщиком плуга. Средняя, Маша, водилась дома с четырёхлетней Маринкой.

– Пассажирам занять места! – весело крикнула подошедшая Фетиста Миронова и взяла коня под уздцы.

Василиса подсадила девчонку на оглоблю, и та с неё уже перебралась в почти полностью загруженную таратайку. Женщины бодро зашагали рядом с лошадью, а Катька, гордо восседая на мёрзлых шевяках, восторженно крутила головой и покрикивала: «Н-но, чиу! Пошла, родимая! Веселей!».

Март уже хорошо начинал пригревать, и лошадь местами оставляла следы уже не на снегу, а на чёрных пятнах земли. На поле, метрах в двухстах от бригады, женщины остановились, сняли Катьку и, освободив от гужа держатель кузова, опрокинули его. Лошадь сделала несколько шагов вперёд, и содержимое таратайки осталось на поле. Катька с ещё большим восторгом вернулась на бригаду, стоя в пустом кузове.

В тёплом и сухом бригадном доме уютно потрескивали дрова в печи, на краю плиты рядком грелось несколько картофелин, чуть заметно носиком парил чайник с кипятком. На скамейке Иван Митрофанович и Нил Семёнович ремонтировали лошадиную сбрую, тётка Федосья подметала полы.

– Тятя, я на таратайке прокатилась! – радостно кинулась Катя к отцу и уткнулась ему в колени.

– Даром, что ли? – сурово спросил тот.

– Да не, она столько набросала шевяков, что конь еле довёз, – посмеялась Фетиста.

– А-а, ну тогда ладно. Тогда всем чайку налить надо. Как думаешь, тётка Федосья?

– А как же? Заслужили. Зря, что ли, сопли морозили? – поддержала весёлый разговор тётка Федосья и поставила на стол алюминиевые кружки.

Дружная компания аппетитно принялась за картошку, швыркая горячий чай, заваренный из чаги^[28].

– Помню, в двадцатом годе в Большой пади чагу пили, – произнесла Василиса. – Я тогда девчонкой, как Катька, была. От японцев в лесу спасались вместе со скотом. С тех пор и люблю чагу пить.

– Полдеревни ушло, полдеревни осталось, – добавил Иван. – Мне и двух годов тогда не исполнилось. Тятя со скотом и скарбом в лес ушёл, а матушка на сносях была. Как пережили!..

– Ой, а мине эти японцы вот чем запомнились, – принялась за рассказ тётка Федосья. – Роман-то мой воевал в то время. Можа, против белых где, а можа, этих самых японцев за Читу гнал, не помню. Одне мы дома с ребятишками сидели. Заходют эти самы японцы в дом – маленьти кати-то ростом, говорят смешно, а глаза злые. «Молёко давай, яйки давай!» – выговаривать по-русски выучились, басурманы! Ну, я им в ответ, кати, мол, яйки, самим ись нечего, вон дети голодные. Стёпка из-за юбки выглядыват, ему ишо и пяти не было, забоялся парнишка. А годовалый Васька, ничо же не понимал, голожопый подходит к японцу и ручонти тянет. Я так и обмерла: не уташил бы куда. А японец засмеялся и прикладом об пол бряк! Ваську как ветром под скамейку сдуло. Японцы опять в хохот и собрались было уходить, но в этот самый момент под печкой закудахтала наша Пеструшка. Она, зараза, единственная у нас оставалась, зимовала в доме. Сидела себе тихонько под печкой, беда ей, кто там в гости пришёл. Ну и припёрло её не вовремя – снесла яичко. Другая, умная, промолчала бы, а эта дура давай орать на весь околоток. Самый шустрый япошка мигом шасть за печку и – довольный такой выходит с нашей дурой в одной руке и с горячим яичком в другой. Тут же побежали её на костре палить.

Переждав смех, тётка Федосья помолчала немного и добавила:

– А кто знат, можа, она жись нам спасла. Или сожгли бы. Оне же два дома в Шибири спалили тогда, снасильничали кого-то. Ладно, быстро их выперли.

– Ну ничо, щас с немцами покончим, японцы быстро успокоятся. Били мы их тогда хорошо, до Владивостока гнали. Запомнили, поди! – вставил слово молчаливый Нил Семёнович.

– Мои все трое теперь служат там, – покачала головой тётка Федосья. – Твой брат, Еким, там же, Иван? Можа, встренутся где. Да хоть бы Вася живой нашёлся.

– Чо, никаких сообщений не приходило? – поинтересовалась Василиса.

– Нет.

– Вот и мы от брата Антона с лета сорок второго ничего не получали, – вздохнула тётка Фетиста. – Как извещение о пропаже без вести под Сталинградом пришло, так в ожидании и живём с Катериной. Будем ждать хоть всю жизнь.

– Недавно на Буркова Ефима Степановича такая же бумага пришла.

– Да хоть какие, лишь бы живыми вернулись, – сказал Нил Семёнович. – Вон Изосим с деревяшкой по деревне уже ходит вовсю, Алёха Зоич с Иваном Вакариным хромают сильно, но на работу пошли. Ивана Васильевича Миронова комиссовали, недавно на костылях пришёл. Ты, Ваня, молодцом выглядишь. Главное, живые. А позавчера четыре похоронки сразу в деревню пришли, слыхали?

– Вай, да ты чо?! На кого? – всплеснула руками Василиса.

– На Симухина Иосифа Павловича из Венгрии, Хохлова Матвея из Польши, Ивана, брата Алёхи Зоича, из Восточной Пруссии. А четвёртая на Ваньку, моего племянника. В Польше голову сложил. Вот так. Оне с батькой уже не вернутся.

В бригадном доме наступила долгая тишина. Слышно только было, как посапывала Катька, незаметно уснувшая за столом…

Вечером 2-го мая к Иринке прибежала Нюра:

– Слушай, на бригаде говорили, что немцев победили. Утром давай сбегаем в Шибирь, послушаем сводку!

– Дык мне в школу надо будет.

– У тебя урок же в десять, успеем.

– Ладно, давай. Тятя отпустит, я знаю.

На другой день, утром, в девять часов, подружки привычным маршрутом добежали до репродуктора, и Иринка сокращённо записала текст Юрия Левитана:

«Говорит Москва! От советского информбюро.

Войска 1-го Белорусского фронта под командованием Маршала Советского Союза Жукова при содействии войск 1-го Украинского фронта под командованием Маршала Советского Союза Конева после упорных уличных боёв завершили разгром Берлинской группы немецких войск и сегодня, 2 мая, полностью овладели столицей Германии городом Берлином!»

Осознавая всю важность сообщения, а также собственную значимость, девчонки на обратной дороге попутно сразу зачитали текст на посельской бригаде, а потом в школе Елене Павловне. Сразу же попросились сообщить новость на другой бригаде, под Халзаном. Учительница не возражала.

Неизвестно, кто через неделю первым в деревне сообщил главную новость. Казалось, что 9-го мая каким-то чудом о победе узнали все и сразу.

 

Алёшка-полководец

 

– Слушай приказ! – зычный голос комбата Ковалёва легко был слышен на обоих флангах строя. – Приказ Верховного Главнокомандующего Маршала Советского Союза товарища Сталина от 2 мая 1945 года № 359. За отличные боевые действия при овладении столицей Германии – Берлином всему личному составу нашего соединения объявлена благодарность!

– Служим Советскому Союзу! – мощно прозвучало в ответ. Бойцы в строю расслабились, начали толкаться локтями и перемигиваться. Комбат продолжил награждение и стал вручать ордена и медали особо отличившимся. Младшему сержанту Хохлову вручили медаль «За взятие Берлина» и орден Красной Звезды.

– О, Алёха, ты настоящий полководец! – пошутил Романенко. – Редкий случай – три награды сразу. А теперь слушайте! Сегодня, 6-го мая, командующий фронтом отдал приказ о немедленном выступлении для уничтожения гитлеровской группировки в Чехословакии. Идём освобождать Прагу. По местам!

Прага была освобождена на третий день.

– Сказка! – удивлялись разведчики. – Почти четыреста километров с боями за три дня! Семь городов вместе с Дрезденом! Всё, кончились фрицы. По домам, братцы!

Алексей сидел в задумчивости, отходя от последнего скоротечного боя. Мимо просвистели пули и осколки, особой усталости не чувствовалось. Только вот душа была невероятно потрясена произошедшей на его глазах гибелью Романенко. Пуля угодила прямо в сердце отважному командиру, когда он бесстрашно шёл впереди взвода в свою последнюю атаку.

Накануне ночью между ними произошёл сердечный разговор:

– Ну вот, товарищ Хохлов, и конец войне пришёл. Скоро в родной Заган отправишься. Обещай, что ко мне в гости на Украину как-нибудь приедешь!

– Я с удовольствием. У меня дело незавершённое там имеется.

– Что за дело? Опасное?

– Да нет, – Алексей рассмеялся, – хороших людей надо отблагодарить за доброе дело.

– Хорошо. Понимаю. Хочу с тобой по душам поговорить.

Романенко помедлил, что-то обдумывая про себя, а потом спросил:

– Скажи, как ты себя чувствуешь внутри? В боях мы были беспощадны к фашистам и убивали расчётливо. Как думаешь, не потянется следом за нами озлобленность? О чём своим детям расскажем? О том, как стреляли и душили эту нечисть? А помнишь, в Берлине фаустников-подростков резали, которые наши танки жгли? А как иначе было? Знаешь, что танкисты называют «ведьминым засосом?» Это такая маленькая дырочка в башне танка от кумулятивной струи гранаты. С виду танк целый, а внутри всё разорвано сверхвысоким давлением. Так действует фаустпатрон. Сотни танкистов нашли свою смерть от них. Как рассказывать об этих разорванных телах? О тех, которых раздавило гусеницами танков? О повешенных и замученных мирных, которых мы с тобой видели? Среди них детей много было.

– Согласен, товарищ командир! До самой смерти не забыть. Но и рассказывать об этом язык не повернётся. Не знаю. Я, наверное, молчать буду.

– А если не будут наши дети об этом знать, где гарантия, что фашизм не повторится? Ведь тогда наши потомки могут быть не готовы противостоять этому злу.

– Надо, чтобы жись наша так устроена была, чтобы люди хотели её защищать. Справедливо всё должно быть. Чтобы над народом никто не изгалялся. Слабый и убогий должны быть прикрыты от обид. Чтобы никто не голодал и раздетым не мёрз. Но и работали чтобы все по силам своим.

Хохлов умолк в задумчивости: видимо, что-то очень важное упустил. Через некоторое время он улыбнулся и добавил:

– Любовь во всём должна быть. Тогда и озлоблению места не будет.

– Умный ты, Алёха! За это и уважаю. Спасибо за мудрость! Ты не представляешь, как полегчало.

– Погоди, командир, ишо не всё, – хитро прищурился Алексей. – Ишо надо, чтобы начальство было толковым и справедливым, не обижало понапрасну ни людей, ни солдат.

– И здесь ты прав. Ну, давай отдыхать, завтра, может статься, последний бой у нас.

Горько было Алексею: в памяти всплыли старшина Платонов, рыжеусый Петруха, Леонтьев…

– Хохлова к комбату! – неожиданно прозвучало по рации в танке.

Майор Ковалёв ждал Алексея в одном из зданий на окраине Праги.

– Я тебя к ордену Славы представлял, но в штабе бригады почему-то орденом Красной Звезды решили наградить. Но я не за этим тебя вызвал. Старший лейтенант Романенко о тебе очень хорошо отзывался. Есть тебе боевое задание – поработаешь с месяц военным комендантом в одном городишке рядом с Прагой. По размерам и численности населения он совсем небольшой.

Алексей онемел: как комендантом? С его образованием в четыре класса? Уж не шутка ли какая?

Но комбат не шутил, он выполнял приказ штаба бригады – привлечь толковых младших командиров к временной комендантской работе на территории Чехословакии.

На другой день Хохлова назначили начальником комендатуры городишка с трудным чешским названием, который тут же окрестили по-русски Неладным Зевсом. В распоряжение коменданта направили отделение автоматчиков, танк Т–34, артиллерийский расчёт с пушкой-сорокапяткой, двух сапёров, интендантское отделение с грузовиком и конной повозкой. «О, Алёха, да ты точно полководец!» – обязательно бы пошутил Романенко.

В первый день из-за неотложных дел Хохлову было некогда пообедать: вместе с командирами экипажа танка и расчёта артиллеристов выбрали места выгодных огневых позиций, с командиром автоматчиков составили и прошли пешком маршруты патрулирования, с интендантом подготовили расчёт питания комендатуры и спланировали размещение личного состава.

У Алексея гудели ноги и голова, противно ныл обидевшийся на хозяина живот, ужасно хотелось спать. Выручили местные чехи из числа активистов: они принесли на встречу в комендатуру всякой снеди, местного пива, привели аккордеониста и даже двух певичек. Чтобы не обидеть людей, Хохлов после ужина разрешил послушать бойцам пару песен, а потом показал на часы и сказал: «Комендантский час». Перед тем, как гости ушли, Алексей пообщался с одним из активистов – Иржи, который неплохо говорил по-русски. Хохлов попросил чеха на следующий день помочь провести собрание с жителями городка…

Полтора месяца комендантской деятельности Хохлова пролетели незаметно. В городок мало кто заезжал, ночами было спокойно, население упорно занималось своим хозяйством, не досаждая проблемами. Алексей всё больше дел поручал Иржи, понимая, что этот человек в будущем станет хорошим руководителем городка. 

В середине июля Алексея вызвали в штаб батальона, где он узнал о переформировании бригады. Майор Ковалёв поставил перед Хохловым очередную задачу – обеспечить боевое охранение части вагонов эшелона с демобилизованными воинами, отбывающими в восточную часть Советского Союза.

На железнодорожном вокзале Алексея ожидал начальник эшелона подполковник Иванов. Седой, усталый от войны, но с глазами, весёлыми от наступившего мира, подполковник приветливо попросил Хохлова предъявить документы и внимательно просмотрел красноармейскую книжку, предписной аттестат, удостоверения к ордену и медалям, три Благодарности от Сталина.

– Что у вас, товарищ Хохлов, с вооружением?

– Автомат с двумя запасными дисками, пистолет ТТ с тремя обоймами, два ножа, четыре ручные гранаты, один боекомплект на 440 патронов.

– Продовольственный паёк?

– На трое суток.

В тот же день эшелон с двенадцатью вагонами-теплушками и штабным вагоном двинулся на Родину, увозя из Европы первых демобилизованных. В каждой теплушке размещалось по двадцать пять солдат главным образом в возрасте старше тридцати лет. На эшелон было выделено шесть вооружённых сопровождающих, следивших за порядком и обеспечивающих его охрану. В штабном вагоне вместе с Ивановым ехали санинструктор, начальник охраны с пулемётчиком, а также интендант с поваром и кладовщиком. Здесь же располагался необходимый запас продовольствия.

Чехию эшелон прошёл быстро и без происшествий. В задних вагонах следовали солдаты в Новосибирск и Красноярск, перед ними те, кто выходил в Иркутске, Улан-Удэ и Чите, а в двух передних ехали до Благовещенска, Хабаровска и Владивостока. Алексей надеялся, что встретит знакомых или хотя бы земляков из Мухоршибирского аймака, но этого не случилось: солдаты были в основном улан-удэнские. 

Перед городом Вроцлавом эшелон был обстрелян. Случилось это вечером, когда уже смеркалось. Двери всех теплушек были открыты, и солдаты, угомонившись, вели неспешные разговоры на нарах в глубине вагонов. Многие, облокотившись на перекладину, дымили цигарками.

Алексей сидел на полу и внимательно слушал беседу двух фронтовиков, когда над головой у него прожужжали пули, а в досках вагона появились взлохмаченные отверстия.

– На пол, быстро! – крикнул Хохлов и перекатился к автомату с вещмешком. Ещё мгновение, и он уже стрелял в направлении леса длинными очередями. Сначала наугад, а потом по мелким вспыхивающим огонькам между деревьями. Из соседних вагонов также был открыт огонь. Через минуту всё стихло, и только паровоз натужно гудел, ускоряя ход.

Во Вроцлаве из эшелона выгрузили двух убитых и пятерых тяжело раненных. Остальные раненые предпочли перевязки и продолжение пути. Перед отправкой подполковник Иванов провёл совещание с охраной и старшими по вагонам. Алексей счёл необходимым рассказать о своей встрече в польских лесах, произошедшей в прошлом году. Решили на польской территории двери вагонов при проезде по густым лесам держать закрытыми, а автоматчики в это время будут готовы стрелять через форточки. Может быть, поэтому следующее нападение оказалось менее кровавым: были легко ранены шестеро солдат.

От Бреста дорога с каждым днём становилась всё веселее. На вокзалах белорусских городов Минска, Борисова и Орши эшелон толпами встречали женщины с охапками цветов и продуктами. Но особенно трогательно встречи начали проходить на родной сибирской земле.       

Утром пятого августа на вокзале Улан-Удэ покинули эшелон демобилизованные солдаты Бурятии. Алексей подошёл к штабному вагону, где стоял улыбающийся Иванов.

– Ну давай, Хохлов, как условились: ровно через десять дней ты ожидаешь меня здесь в таком же боевом снаряжении. Хоть сутки, хоть трое, хоть неделю, понял?

– Так точно, товарищ подполковник! Не подведу.

Отдав честь, Алексей пробрался сквозь толпу и, узнав, как проехать за Уду^[29], сел на нужный автобус, выехал на южную окраину города и стал поджидать попутную машину.

Замечательным человеком оказался начальник эшелона подполковник Иванов. Узнав однажды, что малая родина Хохлова находится в сотне километров от бурятской столицы, он сам предложил Алексею краткосрочный отпуск, обещав соответствующий приказ. Внушительной охраны оставшимся двум вагонам больше не требовалось, а на обратном пути Хохлов должен был снова оказаться в эшелоне.

В кузове ЗИС-5, следовавшем в Бичуру[30], ехать было весело. Пять женщин отторговали луком и возвращались домой, расположившись на пустых мешках, как на матрасах. Вначале они опасливо косились на солдата с автоматом, но потом осмелели: спели несколько песен и стали приставать с расспросами. Узнав, что парень ещё не женат, две молодухи позволили себе вдоволь пококетничать перед ним и даже отпустить несколько вольных шуточек. Алексей особо не смущался и не робел, понимая, что часа через три они уже расстанутся, а потом и позабудут друг друга.

Сердце Алексея волнительно и учащённо забилось, когда машина стала спускаться с Тугнуйского хребта. Взору открылись знакомые до боли горы, холмы, покосы, заросли тальника вдоль Сухары. С середины спуска, справа от Увала, завиднелся сначала Старый Заган, а потом и Новый. Ещё немного, вот и мост через речку, который трусцой пересекла лошадь с телегой.

Ёкнуло в груди у Алексея: управлял лошадью Митрофан Тимофеевич.

– Батя! Отец! Тятя! – от волнения перебрал все обращения Алексей, пока барабанил по кабине, делая знак водителю остановиться.

Женщины в кузове плакали, когда двое мужчин надолго застыли в объятиях друг друга. Невысокий, но плотного телосложения сын, с автоматом и вещмешком на спине, заботливо склонился над худеньким отцом, бережно прижав его к своей мощной груди. Они стояли, словно символ: обессилевший от неимоверного труда старик и спасший его от супостата грозный воин-победитель…

На пятый день отпуска Алексей заявил родителям: «Хочу жениться!».

Ещё в первый вечер, когда он пришёл в клуб, там было полным-полно молодёжи. Пришли и доярки аж с Сухары. Девки не сводили глаз с Алексея, а он, подвыпивший, осмелел: громко и задорно пускался в пляс, шутками так и сыпал, кое-кого уже и пощупал. А потом увидел васильковые глаза Мареи и оробел. Плясать и шутить расхотелось. 

Свадьбу играли 9 августа, за два дня до отъезда Алексея. Настасья Корниловна радовалась за сына и была спокойна: всё его оружие и боеприпасы она упрятала в завозне. При буйстве характера Алёшки так было надёжнее.

Капа плясала так, что и старики не могли удержаться, выходили в круг. Много ели, много пели. Медовухи было по чуть-чуть, а привезённый спирт Алексей давно истратил. Да и запрещалось пьянствовать. Грешно было.

Митрофан Тимофеевич был счастлив, только не хватало за столом среднего сына. А старший и младший героями сидели за столом, живые и здоровые, с орденами и медалями. Самые близкие люди пришли на свадьбу: младший брат Захар с Лизой и сыном Иваном, недавно вернувшимся с фронта, сестра Софья с Нилом и племянницей Капитолиной, невестки Анфиса, Улита и вот теперь ещё Марея с матерью – Марией Максимовной. Жаль, сват Иван Фирсантьевич пока на Забайкальском фронте был.

– Ну, Алексей, поздравляю! – встал со скамейки Нил Семёнович. – Заявился ни с того ни с сего! Ишо и жениться успел. Ай, молодец! Совет вам да любовь! А между прочим, шурин мой, Борис Мурзин из Гашея, в мае к нам на минуту забегал, помнишь? – обратился он к жене. – Всё рассказать случая не было.

– Да-да, – подтвердила Софья, – он на машине заезжал по пути.

– Борис Викулович, брат моей Прасковьи, царство ей небесное, помните, в Гашей нашу заганскую Веру замуж увёз? – продолжил Нил Семёнович. – Ну, вы помните Данилы Хохлова дочку. Братья её Роман с Иваном тоже на фронте. Борис всю войну на железных дорогах служил, сто раз под бомбёжками побывал. В мае, сразу после победы, они эшелон погнали на Дальний Восток. А в Улан-Удэ паровоз в ремонт на три дня встал. Командир его и отпустил в Гашей. Успевай, мол, за два дня. Сутки добирался, полдня дома побыл – и обратно. К нам-то уж вапше на пять минут заскочил, с трудом шофёра уговорил. Нам тут голодно, а у их в Гашее совсем худо. Я ему сказал, чтобы к нам в Заган кочевали, пока не пропали там.

– Вот это ты дельный совет дал, – согласился Митрофан Тимофеевич.

Ребятишки играли во дворе, иногда отправляя малого Прошку в дом выпросить чего-нибудь со стола. Неожиданно вместо него вбежала Иринка и что-то прошептала матери на ухо. Они немного пошушукались, а потом Софья сунула дочке кусок пирога и объявила:

– Спаси и сохрани, Господи, люди твоя! Защити наших мужиков! Объявили сегодня – с Японией война началась.

После длительного молчания свадьбу потихоньку свернули, Марея с Алексеем ушли побродить по родным местам, но гости ещё долго не расходились. Было о чём поговорить…

В город Алексей доехал быстро, потому что сел на попутку аж в пять часов утра. Водитель послушно остановился, увидев вооружённого солдата, и Алексей влез на кузов, доверху загруженный мешками с молодой картошкой. Продукцию одного из бичурских колхозов везли на ПВЗ^[31], и поэтому Алексею до железнодорожного вокзала осталось пройти пешком совсем немного.

Хохлов не успел войти в здание вокзала, как был остановлен военным патрулём:

– Ваши документы, товарищ младший сержант!

Капитан глянул в предъявленные документы, а потом вдруг положил их себе в карман и попросил Алексея проследовать в комендатуру.

– Прошу сдать оружие и предъявить вещи к осмотру! – последовала новая команда уже в кабинете коменданта вокзала.

– Да в чём дело-то? – возмутился Алексей.

– Как в чём? – усмехнулся комендант с погонами майора. – Бродит по вокзалу военный с оружием, в вещмешке неизвестно что. Может, взорвать чего надумал? Вам же известно, что в населённых пунктах с оружием могут находиться только специальные команды, военный патруль и милиция. Вы имеете к ним отношение?

– Никак нет.

Пришлось Алексею подробно рассказывать о последнем приказе майора Ковалёва, об эшелоне и разрешении подполковника Иванова на отпуск.

Комендант терпеливо и внимательно слушал Хохлова, пересматривая его документы и содержимое вещмешка. Наконец после длительного раздумья он принял решение:

– Оружие и боеприпасы сдать в оружейную комнату! Ножи тоже. Вещи и продукты оставляем, но находиться будете под арестом в камере. До тех пор, пока не выясним все обстоятельства. Разговор окончен!

Делать нечего, приказы надо исполнять. Хохлов повздыхал-повздыхал, да и успокоился: солдат спит – служба идёт.

На третьи сутки в комендатуре появился подполковник Иванов и забрал Алексея с собой со всеми его вещами и вооружением.

В самом начале пути Алексей задал подполковнику вопрос:

– Скажите, а почему нельзя было мне остаться дома насовсем? Ведь войну закончили?

– Нет, товарищ Хохлов. Это только кажется, что 9 мая поставлена точка. Всё народное хозяйство с военных на мирные рельсы опять переводить надо. Миллионы военных сегодня находятся на вещевом и продовольственном обеспечении, работает огромный механизм снабжения и планирования. Кто-то должен продолжать отлавливать фашистских недобитков, особенно на Украине, кто-то должен руководить военными администрациями, пока гражданский порядок не установится. Вот увидишь, ты комендантом под Прагой ещё послужишь некоторое время, пока в штабах готовятся планы на твоё ближайшее будущее. Иначе хаос начнётся. Японию ещё надо принудить к капитуляции. А самый простой ответ на твой вопрос выглядит тоже просто: демобилизация будет проходить постепенно, начиная со старших возрастов. Ты очень молодой, поэтому год-два ещё послужишь.

Вот так, за беседами по душам в штабном вагоне, они возвращались в Прагу каждый к своим делам, но уже перестраивая свой внутренний мир на другую жизнь, где нет крови, ужаса смерти и страха её ожидания. Они возвращались к жизни, где сила и ловкость направляются только на созидательный труд, где чудесным миром правит Любовь и Гармония.

 

Эпилог

 

– «Большой», наблюдаю высадку пехоты противника. Есть движение в вашу сторону! – раздался голос наблюдателя в рации Ивана.

– Принял, вижу, – спокойно ответил заместитель командира взвода Иван Калашников. Он тоже засёк движение украинской бронемашины в сторону их опорного пункта, отбитого ранее у противника. В отделении на данный момент из одиннадцати бойцов в строю вместе с ним оставалось шестеро: бои под Урожайным были тяжёлыми.

Двенадцать «укров», спешившись на землю, тут же открыли массированный огонь и с ходу заскочили в дальние незанятые окопы. Вокруг зажужжали пули, раздались разрывы гранат. Укрывшись за брустверами, гвардейцы отделения вступили в неравный бой.

«Я триста!» – почти одновременно вскрикнули двое бойцов.

Сделав знак одному помочь раненым, а двум другим вести огонь с флангов, Иван выдвинулся по центру навстречу атакующим и выпрямился во весь рост. Действовать наверняка можно было, только увидев картину боя и оценив обстановку.

С коротким свистом мимо летели пули, некоторые из них взметали рядом фонтанчики земли. Вот пролетели две гранаты, и намётанный глаз определил – дальше и выше, а вот их командир с криком показывает на него, мол, стреляйте быстрее! Всё это рядом, в десяти метрах. Доли секунды ушли на то, чтобы вскинуть автомат и короткими очередями охладить пыл противника. Иван присел, сорвал с чеки гранату и метнул её в сторону того командира. После её разрыва он продолжил вести прицельный огонь, который заставил солдат противника прятаться на дне траншей, а вскоре и вовсе бежать подальше от бесстрашного русского Ивана. А тут ещё вдобавок ударили российские миномёты. Противник был выбит из занятых окопов и отступил к своим рубежам.

Это позже «Большой» вспомнит слова сестрёнки Марины: «Ты береги себя, не лезь там куда попало!». Позже он с теплотой вспомнит родной Заган, который не подвёл в трудную минуту.

Это потом, в Кремле, он произнесёт знаменитые слова: «Буряты не бегут!».

А пока Иван Калашников просто делал свою работу…

г. Улан-Удэ, 2026 год

---

[1] Посельем стали называть нижнюю часть села, заселённую позже на другом берегу речки.

[2] Вошкаться – возиться, копаться, хлопотать.

[3] Вереи – столбы для закрепления полотен ворот.

[4] Бухлёр – бурятский национальный суп. Мясо баранины в бульоне с приправами. Иногда с лапшой и картофелем.

[5] Семейские – русские, насильно переселённые семьями с бывшей территории Польши (ныне Беларусь), куда они бежали от преследований за несогласие с церковной реформой 1653 года.

[6] Тушилка – жестяной бачок для углей.

[7] Предамбарок – крытое крыльцо перед амбаром во всю его длину.

[8] Новый Заган – соседнее село рядом, основанное семейскими, ссыльными старообрядцами, 70 лет спустя после появления Старого Загана.

[9] Ста́нок – от слова стан. Пересыльный пункт или небольшой острог для проживания каторжан.

[10] Сухара – долина в пойме одноимённой речки в 7 км от Загана.

[11] Чумбур – кожаный ремень в лошадиной сбруе для регулировки высоты оглобель.

[12] Дыгыл, дэгэл – бурятский национальный халат.

[13] Ичиги – обувь из кожи в виде сапог без подмёток.

[14] Малахай – бурятская национальная шапка.

[15] Киотка – уменьшительное от слова киот (рамка для иконы или фотографии).

[16] Арачон (орочон). Орочоны – малочисленная этническая группа эвенков. Проживают на севере Забайкалья, а также в Монголии и Китае.

[17] Сомустить – значит смутить, ввести в искушение, соблазнить.

[18] Баббит – пластичный сплав для вкладышей в двигателях внутреннего сгорания.

[19] Завозня – большое крытое помещение (сарай) для хранения саней, телег, лошадиной сбруи, пиломатериалов, веников, часто сена и соломы.

[20] Буксырить – диалектизм Забайкалья. Буквально означает собирать остатки урожая.

[21] Курмушка – фуфайка, телогрейка (забайкальское).

[22] Бамлак – бродяга-разбойник, варнак (узко диалектное).

[23] Кре́потки - длинные носки-чулки, связанные из волокон конопли и коровьей шерсти (забайкальское).

[24] Чепурга – мелкий густой кустарник (из диалектов Забайкалья).

[25] Аймак – так именовались районы в Бурятии с 1920 по 1977 год.

[26] Пи́нка – булавка с защёлкой.

[27] Шевяк – кусок навоза.

[28] Чага – берёзовый гриб.

[29] Уда – приток реки Селенги.

[30] Бичура – село в 200 км к югу от Улан-Удэ.

[31] ПВЗ – паровозовагоноремонтный завод, ныне ЛВРЗ.