Игорь КОРНИЕНКО. ПТИЦАРЫБАГОР. Рассказы

 

Игорь КОРНИЕНКО

ПТИЦАРЫБАГОР

Рассказы

 

ПАПИН ТЕЛЕФОН

                                                               

Время стационарных телефонов прошло. А у Нины Александровны даже и мысли не возникало избавиться от красного, пузатого аппарата, скромно, словно стесняясь (а может, побаиваясь веяний технологического процесса), притаившегося в углу прихожей.

– Этот телефон папа купил, – говорила в оправдание Нина, – когда я ещё девочкой была, папиным ангелочком.

Теперь Нина в том самом возрасте отца. Папа навечно остался сорокапятилетним. Папа мечтал, что увидит внуков, мечтал о теплой, ламповой старости в окружении родных…

Папу убило сердце. Всегда волнующееся за других больше, чем за себя. Достучало до отметки 45 и – остановилось.

Тук – это Нина стукнула кулачком по стене. Она в прихожей у папиного телефона; тук – ещё один тихий стук, позывной, по розовым обоям в жёлтую клетку; тук – это её ритуал со дня похорон папы.

– Папа обещал позвонить, – шептала Нина, девочка-подросток, – он всегда звонит, когда я дома одна.

Тук.

Нина не помнила мать. Папа сказал, что мама – космонавт и однажды вернётся.

Нина знала, что это не так. Где-то глубоко внутри, в области сердца, мы знаем то, что сокрыто, знаем, что от нас прячут… Знаем правду.

– У нас с папой свой Космос. Своя вселенная, – шепчет в серость коридора Нина Александровна, – и в этом Космосе нет места другим космонавтам.

Тук.

Красный телефон уже давно не ярок, с паутиной трещинок и в царапинах, и от этого ещё ближе и родней. Хрупкость времени, общая боль, пережитое – всё это скрепляет человека и вещи воедино, сродняет…

С уходом папы телефон звонил всё реже. От этого ритуал ожидания звонка с постукиванием по стене в розовый цветочек становился навязчивым, каждовечерним…

Нина Александровна возвращается с работы, она завуч средней школы, и пока закипает чайник или тушится жаркое, Нина, всё той же маленькой девочкой, папиным ангелочком, подходит к полке с телефоном.

– Папа позвонит!

Дни ожидания стали годами, стали десятками лет. Исчезли девичьи кудри, посеребрились сединой. Нина смотрит в зеркало, вечный сосед-спутник папиного телефона, видит себя папиной девочкой с большими синими бантами, бантами больше головы, и зажигающей заразительной улыбкой во всё лицо. Папа называл эту улыбку ангельской, Ниночкиной.

– Так не каждый ангел улыбнётся, – растягивал губы до ушей папа. – А скорей всего даже ни один не сможет.

И Нина смеялась, засмеялась Нина и сейчас. Засмеялась, не сдерживая слёз, улыбаясь отражению в зеркале, засмеялась. Громко, зажигающее, заразительно, смехом стирая прошлое и настоящее, стирая время…

– Папа позвонит!

 

Время чудес закончилось. Его унёс папа, забрал с собой в Космос. Только это другой космос, не тот, где мама, это их, и только их Космос.

Нина Александровна стукнула последний раз по стене. Рука дрожит. Дрожит душа. Она чувствует её с каждым годом всё сильней – лёгкое, тревожное покалывание где-то под сердцем. Дрожит всё тело.

Согласно ритуалу, пальцы касаются тёплой пластмассы телефонной трубки.

Всё замирает в прихожей. Замирает квартира в доме №5 по улице Садовой, замирает весь посёлок, весь город… Вселенная делает вдох и перестаёт дышать.

Ни звука, ни движения.

Нина обычно гладит трубку телефона, вздыхает… Но не сегодня, сегодня она снимает трубку, будто услышала звонок, звонок так сильно похожий на смех:

– Алло, – всё, что выпускают губы из пересохшего горла.

И отмирает всё.

– Алло, папа?..

А в ответ Космос с его статичными разрядами, щелчками, гудками… Космос засасывает чёрной дырой, уносит на самое дно в место обитания покинувших земной свет душ.

– Папа?..

А на дне никого, а на дне ничего, только тьма и пустота, которую ощущаешь душой.

– Папа!..

Согласно многолетнему ритуалу, Нина позовёт папу пять раз, их любимое с папой число, и вернётся в прихожую, осторожно опустит трубку на рычажки отбоя и не сдержится в очередной раз, заплачет. Но не перестанет улыбаться. Нет. Ни в жизнь не перестанет улыбаться.

– Папа… Папа…

 

А потом, так же нежданно, как остановка сердца, стационарные телефоны исчезли совсем. Обслуживающая дом №5 по улице Садовой компания обрезала телефонные провода, и красный пузатый телефон замолчал теперь уже навсегда. Умер.

Только это нисколечко не испугало, не взволновало Нину Александровну. Не расстроило…

– Папа дозвонится. С проводами или без, папа найдет способ!..

Тук, тук, тук.

Время – судья и палач всего живого и мёртвого, движимого и недвижимого. Нина Александровна давно пережила возраст отца, не пережила ритуал. Она всё так же, день за днём, когда на улице зажигаются фонари, а на небе глаза Бога, подходит к обесточенному, молчаливому папиному телефону. Стучит по стене в розовых обоях – тук-тук; останавливает бой сердца и ход жизни, движение планет и расширяющуюся Вселенную…

Взрослая девочка, без пяти минут старуха, папин ангелочек, снимает трубку:

– Алло, папа?..

Она знает, она верит, она дождётся ответа от Вселенной. Доживёт и услышит:

– Алло, доченька! Да, это папа! Прости, что так долго! Доча! Здесь вечные проблемы со связью!.. Но я не сдавался! Не сдавался, как и ты, доча! Алло!

Нина Александровна улыбнётся. Нина Александровна увидит себя папиной девочкой в старом тусклом зеркале в прихожей.

Девочка с бантами больше головы и зажигающей, заразительной улыбкой ответит:

– Здравствуй, папа! Папочка! Алло!

И разговорам их не будет конца…

Тук, тук, тук, тук, тук!..

 

ПТИЦАРЫБАГОР
 

Есть амулет, подобный вещей птице,
Есть тайный знак, и этот знак – Судьба.
Иван Бунин
 

Ночь оживала неведомыми звуками: у-уэ-у… Печальней этого маленький Илюша ничего не слышал в свои семь лет.

– Ой, ба, вот снова опять, что же это за зов-то такой?

– Судьба твоя тебя зовет, – проворчит недовольно бабушка, и ни слова больше о полуночных криках с горы, сколько ни просил внук, сколько ни умолял. Табу на тему песен в ночи.

Песней называл околдовывающие завывания папа.

– Птицарыбагор поет, – говорил отец, – диво-дивное, слепая, бескрылая Птицарыба без хвоста, плавников и жабр, с одним лишь длинным горлом, аспидно-зеленого цвета, им она и выдает такие душераздирающие фуги…

Только вот и разговоры об отце теперь под запретом.

– Может, так птица какая поет, или зверь добычу приманивает, человек ли стенает, жизнь свою несложившуюся оплакивает, кто знает, никому не ведомо, – успокаивала всякий раз разыгравшееся воображение Илюши мать.

Не унимается Илюша, ворочается в жарких объятьях одеяла, сопротивляется липкому приставучему сну, да и как тут уснуть, когда этот тоскливый плач слышен даже с закрытым окном: у-уэ-у…

– Тогда это волшебная Жар-птица. – Мальчик поборол огнедышащую подушку, забрался на неё победителем, оперся локтями, а руки сплошь в крапинку: зеленка да йод разукрасили царапины от шиповника, кота Васьки и комариных укусов. – А если зверь, то чудо-зверь трехглавый, что сокровища или вход в райский сад охраняет, – хлопнул ладошками Илюша себя по впалой груди. – Ну а если человек это плачет, так оборотень он, не желающий становиться волком! Вот кто!

Вздыхает матушка:

– И откуда эти выдумки в тебе? Фантазер ты наш. – А про себя добавляет: «Выдумщиком отец твой разве что был, да только все в дурное, придумки его все от бутылки да спьяну. Так и сгинул».

Сыну же, вслух, вытаскивая из-под мальчишки непослушное одеяло:

– Спи давай, Люша, подрастешь, разузнаешь, что за чудо у нас в горах обитает.

Забирается в мягкое чрево кровати Илюша, ворчит, в точности отец, недовольный, что не по его выходит:

– Чудо-юдо Птицарыбагор, – шепчет, – слепая и без крыльев, без хвоста, плавников и жабр, аспидно-зеленого цвета, а грустно так поет, что не верит в неё никто. – Демонстративно обиженно отвернулся к стене, накрылся подушкой и мгновенье спустя завыл, вторя вою в ночи: – У-уэ-у…

 

Незаметно звук из ночи перебрался в утро, и тихим знойным днем, и в синих осенних сумерках теперь Илюша слышал зов.

– Зов это, а никакая не песня, – делится с единственным другом двенадцатилетний Илья. – Отец тут ошибся. Это и не плач, что бы мама там ни говорила. Бабуля права, судьбы то призыв.

Друг-одногодка отзывыается:

– Так иди на зов! Посмотри, что там?

Не может Илья, слово бабуле дал, и чтобы не совал нос свой на гору, бабушка каждое утро платит внуку.

– Мзду, – шутит старушка. – Взятка от судьбы, от неминуемого до поры до времени, а потом все само случится. От жизни не убежишь!..

Во снах Илья уже не раз забирался на гору в поисках источника зова, но снова и снова вместо Птицарыбы находил: удочку, портфель, наждак, рубашку в синюю клетку, кирзачи… Вещи, оставшиеся от отца после исчезновения, те, что бабушка с мамой прячут в подвале в двух чемоданах.

Маленьким Илья часто и смело спрашивал у мамы:

– От чего папа умер?

На это мама, иногда резко, но чаще с дрожью слез в голосе, отвечала:

– Пить меньше надо было. Ведь всё, и жизнь свою, в бутылку загнал.

Маленьким Илья думал, отец ушел в горы и пропал, сейчас знает, родитель сорвался со скалы, «будучи навеселе», как выразился бы он сам.

Маленьким Илья ждал возвращения отца, возвращения сказки, страшных историй: «байки» – называл свои истории отец, и знал он этих самых баек – «в жизнь не переслушать». Теперь Илья ждет удобного случая, не причиняя никому обид и боли, подняться в гору, возвышающуюся над домом верблюжьим горбом, в поисках ответов…

– Вдруг найдешь эту Птицарыбу, а она и правда какая-то необыкновенная, волшебная, – фантазировал друг. – Перо, может, у нее чудодейственное, или она клад какой стережет… Так станешь богатым, уедешь из этой дыры, прославишься!.. Да и рыба в перьях, это же сенсация, ей место в Красной книге, в Гиннессе…

– Рыба в перьях, – улыбка до ушей. – Отец говорил, найти Птицарыбу – это найти себя, свое место на Земле, предназначение…

«Это чудо из чудес – быть самим собой, – отцовский голос оживает в голове сына, – быть в ладах с самим собой и с миром… Принять этот мир таким, какой он есть, принять себя в этом мире. И заруби себе в память, и на сердце заруби, сын, жизнь – это и есть чудо, каждый день чудо. Жить надо завтрашним чудом, потому что сегодняшний день – уже чудо!».

Вот и начудил отец, исчез, словно не было.

 

Илье четырнадцать, наступило утро, когда бабуля вместо денег вложила в ладонь внука маленький серебристый ключик.

– Я знал, что папка что-то мне оставил!..

Наследство отца, два чемодана старых вещей и кусок альбомного листа с картой, где обитает Птицарыбагор, – самый дорогой подарок. Не верит Илья глазам, сердце выскакивает из груди, и зов в ушах становится песней…

Бабуля перекрестила, мама обняла: «Давай недолго», – сказала.

Солнце прыгает над головой в такт пружинистому шагу Ильи, Илья боится: оттолкнись сильней, взлетит и без крыльев, взмоет ввысь, в небесную синь, от воздуха, что пьянит, и невесомости, образовавшейся внутри от предвкушения встречи с чудом.

– Это состояние счастьем зовется, – смеётся мальчик в голос звонко и взлетает…

Не по карте шёл, шёл по зову «у-уэ-у», не шёл, летел, ноги едва касались скалистой земли с редкими островками жесткой, колючей травы. Ближе к вершине в небо взмыли пики скал, тропинка петляла между монолитных камнетесов, а потом и вовсе исчезла.

– У-уэ-у… – зовет вперед, скорей, смелей… выше!.. – У-уэ-у…

Однажды папа взял его, малыша, с собой, показать грот в Вечную страну, и все, что было вокруг тогда, для Ильи вдруг прекратило свое существование, был лишь грот, каменная улыбка у подножья скалы, ведущая внутрь, к сердцу горы, и дальше, в страну, где никто не умирает.

Увидев эту каменную улыбку сейчас, Илья вскрикнул, и крик этот был из глубин его большого и чистого мальчишечьего сердца:

– У-уэ-у! – потерявшись во времени, он снова стал мальчиком Илюшей, верующим в папины байки и в волшебный грот, и что Птицарыбагор прячется там, в Вечной стране, по ночам распевая свои печальные песни одиночества и тоски…

– У-уэ-у…

Илья вернулся в реальность, звук действительно шел из грота, из сердца горы, стихал и возникал вновь, вблизи он казался естественным, привычным… Так шумят ветер, морские волны, зеленая листва…

Не мешкая, словно боясь упустить зов, Илья встал на четвереньки, заглянул в грот, и вот оно, чудо Птицарыбагор, нос к носу, вместе с запахом детства: арбузной корки и папиного чемодана…

На первом каменном выступе, в расщелине: длинное, обломанное горлышко от бутылки, заботливо, чтобы не треснуло, не разбилось, обложено, запечатано глиной. На глине навечно остались отпечатки пальцев, Илья знает, чьи это отпечатки. А ветер, забредающий в темные, сырые стены подземелья, – он истинный исполнитель печального протяжного – у-уэ-у – зова.

Засмеялся Илья, упал на спину, тут и увидел всю картину целиком.
На потолке грота, помимо чуда Птицарыбы, у которой горлышко бутылки вместо клюва, нацарапаны послания из прошлого, весточка от отца, много коротких разрывающих сердце фраз: «Папа + Илья = друзья навсегда!», «Верь в чудо и чуди сам!», «Здесь был папа!», «Птицарыбагор всегда рядом!», «Береги маму и бабулю, они твоя вечность!», «Ты – вечность!», «Ты – Вечная страна!», «Фантазируй, мечтай, сочиняй – живи!».

Еще Илья успел увидеть – «Прости!» и «Твой никудышный отец», и слезы закрыли глаза.

В окружении папиного наследства. В третьем чемодане. В объятьях отца.

– Папа, – всхлипнул сын, и ветер подхватил слово. Ветер унес его в глубину бесконечного грота – в Вечную страну, где никто не умирает, где отец все эти годы ждал, звал, верил… и вскоре вернулся с ответом.

– У-уэ-у, – выдуло аспидно-зеленое горлышко Птицарыбы, – у-уэ-у…

– Я тебя слышу, папа. Слышу! Я здесь! – закричал Илья, а перед глазами зашевелились нацарапанные буквы, ожила чудо-юдо Птицарыбагор…

И вновь ветер-почтальон умчал послание сына в неизвестность, и снова возвратился с ответом:

– Я здесь! – услышал Илья, засмеялся сквозь слезы и грохот сердца, перебивая восторженный, победный крик ожившего чуда.

– У-уэ-у!..

– Я здесь!..