Анатолий АНДРЕЕВ. ИСКУССТВО ЗОЛОТОГО ШВА. Рассказы

 

Анатолий АНДРЕЕВ

ИСКУССТВО ЗОЛОТОГО ШВА

Рассказы

 

ИСКУССТВО ЗОЛОТОГО ШВА

 

Вергилий Золотцев одним неловким движением опрокинул старинную японскую вазу, которую его дед, инженер-железнодорожник, привез из Китая как воспоминание о своем разбитом сердце.

Вергилий хотел достать с полки фолиант по истории, рядом с которым стояла ваза… Хотел зачем-то освежить в памяти злодеяния Сталина.

И вот поди ж ты. Ваза – вдребезги.

Да, к дьяволу лучше не приближаться. С ним шутки плохи.

– Что случилось? – спросила Лилия, его новая подруга, забежав к нему вечером.

– Кошка черная бежала, хвостиком вильнула, ваза упала – и… Теперь вот груда осколков. Что-то в этой груде есть трогательное. И одновременно величественное, что ли. Рука не поднимается выбросить эти хрупкие черепки на свалку истории. Оказалось, что ваза была частью моей жизни, извини за сентиментальность. Дед дорожил этой вазой. Она как-то была связана с личной историей, которая разбила ему сердце. Но это были цветочки; репрессии вскоре разбили ему жизнь.

– Не надо ничего выбрасывать. Есть кинцуги.

Лилия всегда удивляла Вергилия своим умением не сдаваться, которое маскировалось под сугубый прагматизм.

– Извини?

– Кинцуги есть, говорю я. Искусство золотого шва. Искусство склеивания разбитых ваз.

– Искусство?

– Именно. С помощью клея и золотой пудры склеивают осколки, которые, как известно, не должны склеиваться. Шов не маскирует, а подчеркивает трещину. И линии разлома не уродуют, а украшают вазу, придавая ей уникальность. Вторая жизнь вазы становится едва ли не интереснее первой. Старинная японская традиция.

– Шрамы украшают мужчину. Швы украшают вазу. Интересно.

– Морщины украшают женщину. История украшает все на свете. Человек или предмет без истории – пустой звук. Тот, кто любит постоянно начинать с чистого листа, тот стесняется себя. Не понимает себя. Боится себя. Почему ты развелся? Только честно. Иначе кинцуги не состоится.

– Мне не хочется собирать осколки прежней жизни. Я все забыл.

– Мы все состоим из осколков. Вопрос только в том, что жизнь одних напоминает груду черепков, а жизнь других смотрится изумительной вазой, украшенной золотыми швами. Спокойной ночи.

Ночью Золотцеву не давала покоя одна мысль-заноза. Его приучили (кто? вот кто приучил?) стыдиться сталинской эпохи, его приучили к истине, согласно которой сталинщину, один из мутных осколков великой истории, следовало забыть как страшный сон, изъять из цельного полотна, а еще лучше не забывать – потому что страшный сон не должен повториться.

Забвение или вечная память? Забыть иль не забыть?

Сталин – это был зигзаг истории, положивший начало постыдной трещине, превратившейся в саднящую рану. За Родину, за Сталина? Из песни слова не выкинешь?

Так ведь это хуже всего. Часть той силы, что вечно совершает зло, которое становится началом дел благих.

С другой стороны, уберешь осколок, измельчишь его в прах – не станет вазы. Спаять Сталина золотым швом с русской историей? Убийца и злодей – спаситель нации?

С ума сойти. Сталин как украшение русской истории. Вензель на вазе.

Дальше мысль-заноза впилась в иные ткани, причиняя, впрочем, еще большую боль.

Почему, спрашивается, я развелся?

Жизнь с мальчиком-инвалидом, сыном, так и не ставшим существом разумным, и опустившейся рядом с ним его несчастной матерью превратила мою жизнь в ад. Все стало бессмысленным. Спасать было некого. Кроме остатков самого себя. Поэтому и ушел от них.

Да, понятно. Ушел, чтобы уцелеть. Или все-таки – предал? Иногда чтобы уцелеть – надо погибнуть. Многие погибали. За Родину, за Сталина – и вперед. Чем ты лучше других?

Боже мой, какими трещинами испещрена моя жизнь! И я либо делаю вид, что не интересуюсь черепками своей судьбы, либо склеиваю особо эффектные куски, тщательно маскируя смертельные трещинки-изломы.

Кинцуги или харакири?

Если страна выжила, если она не развалилась на куски после революций и войн, если история продолжается несмотря ни на что, – значит, золотые швы уместны.

Если я не распался на атомы, значит, трагедия дала мне силы жить.

Золотцев, пересилив страх интеллигента и взяв за глотку либерала в себе тем же стальным хватом, каким либерал держал в себе за жабры товарища Сталина, постарался честно ответить на один вопрос, который ему всегда было неловко озвучивать себе: что бы он, Золотцев, делал на месте отца народов в то лихое время, когда одна смутная година сменяла другую?

Ряд исторических по масштабу задач. Причинно-следственный ряд поражений-побед. Индустриализация, подготовка к войне, чудовищная война. Победа со слезами на глазах. Принял страну с сохой, оставил с ядерной бомбой. Убивал людей во имя величия страны. Ладно, не убивал – создавал условия, когда люди убивали сами себя.

Был палачом? Был. Нет?

Хорошо, следует признать (сквозь зубы): жертвы были неизбежны. Хотя бы потому, что любое решение чревато было жертвами. Антисталинский курс также был бы определенно кровавым. Уже одно это вызывало негодование и святую злобу не только по отношению к Кобе, но и к себе. Оправдание тирана похоже было на предательство. А превращение тирана в жертву истории…

Нет, только не это.

Лучше так: а нельзя ли было минимизировать масштабы государственного террора, коль скоро террор был, гм-гм, неизбежен?

А?

Да плевать на кинцуги! Дьявол он и есть дьявол! Я не желаю быть его адвокатом. Просто не желаю – и все. Пусть кто-нибудь другой марается во всей этой золотой пудре.

Золотцев уснул чутким сном, поддавшись усталости, в которую вкрались тревожные нотки протеста. И в его сон пришла звонкая Лилия и сказала:

– Плевать на кинцуги – значит, плевать на историю, милый. Не плюй в колодец.

– Я знаю. Ничего нового. Ты меня не удивила.

– Зато ты меня удивил. Если знаешь, значит, понимаешь, что ты потерпел поражение, а товарищ Сталин – победил. Где Он – там победа.

– Слушай, дай мне поспать. Забыться.

– Спи, конечно. Спокойной ночи. И пусть утро для тебя будет добрым.

– Иди. Иначе я тебя возненавижу.

– Не меня. Себя.

– Уходи! Что ты за тиран!

Золотцев вскочил от собственного крика. Угадывались признаки рассвета. Начало марта выдалось хмурым и сырым.

Утро быстро набирало силу. Несмотря на сплошную облачность, было ясно, что на дворе не декабрь, а март.

Позвонила Лилия.

– Я нашла мастера кинцуги. Возьмет недорого. Сделает на загляденье. Что скажешь?

– Знаешь, почему я развелся? Потому что жена моя трактовала искусство кинцуги как предательство.

– Хорошо сказал. Я тобой горжусь, Вергилий.

– Только я не все сказал. Как ты думаешь, наша ваза, наши отношения, я имею в виду… В общем, что сказал бы мастер кинцуги, глядя на нас? А?

– Кинцуги – тонкое искусство. Золотой шов не просто украшает. Он делает вазу более прочной. И еще он делает её другой, не похожей на прежнюю. Никто не скажет «ваза в трещинах»; все скажут – «какая красота!».

– Кинцуги превращает поражение в победу?

– Опять хорошо сказал. Продляет жизнь. Творит историю.

– Мне кажется, тебе удалось вечером разбить меня, а за ночь – собрать из осколков.

– Значит, ты стал другим, Вергилий?

– Боюсь, что да. Только осколки прежние.

– А я всю ночь плакала…

 22.02.2017

 

ЛЕШИЙ

 

– Дауншифтинг. Мой случай – это чистый дауншифтинг, – сказал давний приятель Андрея, смакуя дорогое французское вино. Красное. Сухое.

Приятеля звали Лёха. На нём был болотного колера заношенный свитер, связанный, казалось, сугубо по случаю: неброский пёстренький узор, мнилось, был сплетён из пожухлой, бледно-зелёной и грязно-зелёной травы. Скулы Лёхи удивительным образом загнали глаза цвета хаки под лоб, и оттого казалось, что на слегка заросшей лысой голове не хватает то ли рогов, то ли копыт, то ли хвоста какого – чего-то дикого, лесного, неприлично натурального. Когда Лёха улыбался (рот живо-лукаво растягивался, будто в него вставляли ивовый прут), глаза пропадали, и казалось, что на том конце стола маячит ловко вырезанная из дерева фигура забавного азиата с помесью камышового кота.

Описываю это не потому, что получаю удовольствие от складно придуманного образа, а ради того, чтобы передать степень своего удивления: мне не пришлось ничего выдумывать, да я бы и не состыковал так все детали, травинку к травинке, волосок к волоску, крапинка к крапинке, ибо ничто так не нарушает законы правдоподобия, как голая правда. Но что поделаешь: передо мной восседало чудо природы и с лесной непосредственностью налегало на деликатесы.

Далее цельный, натуральный образ глыбы-человека, отвергшего город в расцвете его цивилизационных возможностей, только усугублялся.

Жил Лёха на Витебщине, на самом краю отечества, где рукой подать было до границы с Латвией, на хуторе, близ озера, но не на берегу, как это принято у туристов, Боже упаси. Если коротко – в краю лесов и озер.

«Врач, хирург-травматолог. Хотя хирургов-травматологов не бывает, есть просто хирурги». Он произнес это с едва уловимым желанием произвести впечатление. Одно дело, дескать, если в лесу живет отшельник, которому нечего терять, который ничего другого и не видел, и совсем иное – тот, кто обрёл эту новую жизнь, кто принял её как новый уровень, как далеко не всем доступную возможность. В первом случае перед вами аутсайдер, господа, во втором – даун-шифтинг. Разница такая же, как между низом и верхом, если кто не понял.

Лёха явно интриговал, пытался вызвать к себе мой писательский интерес. Жил-был, как говорится, обитал себе в центре города Минска. Работал, как все, долго, упорно и бесперспективно, словно слепо запрограммированный природой муравей в огромном муравейнике. Потом, когда город вконец утомил своей суетой, бессмысленностью существования, снизошло прозрение, как роса на траву, и он нашёл себя в том, чтобы раствориться в природе.

Быть муравьём – это одно, а раствориться в природе – это, почему-то, совсем другое.

– Почему, Леха? – спросил я.

Мы выпили и, надо полагать, опуская условности, которыми так изобилует жизнь человека, сразу перешли на ты, от чего, по моим наблюдениям, удовольствие получал, скорее, Лёха, нежели я. Он явно стремился к тому, чтобы мы говорили не только как люди одного, само собой, потерянного поколения (при этом, как водится, славно пожившего), но и как избранные-нашедшие-себя, объединённые далеко не всем доступным уровнем мышления (пусть и придерживающиеся разного образа мыслей: это также подчеркивало нашу индивидуальность).

– В лесу думать никто не мешает, – ответил он примерно с той интонацией, далекой от суеты и близкой к звёздам, с какой изрекают книжную мудрость, бережно сдувая с неё пыль веков. «Сиди на берегу, и труп твоего врага проплывет мимо тебя» – что-нибудь в таком духе.

– А зачем думать, Лёха? – спросил я, дожёвывая редис. Люблю натуральный редис, который сегодня научились выращивать в городе.

– Смысл жизни искать, как положено.

Последнюю реплику он произнёс уже откуда-то сверху.

Телека у нас нет, интернета нет, только старенький радиоприемник имеется, который, впрочем, исправно поставляет самые свежие новости. Что делать с досугом, если Бог предоставил столько Времени?

Нашёл себя в творчестве. Вырезает фигурки из дерева. А дерево вымачивает в речной воде, и тогда оно открывает ему свою красоту, свою таинственную природу, свой характер. Никому не открывает, а ему открывает.

– А что за фигурки, Лёха?

– Леших. Братьев наших меньших.

– Ты хочешь сказать, что лешие – это наши братья?

– Нет, – тут он снисходительно дал камышового кота, то бишь, ухмыльнулся. – Как сказал Сергей Александрович Есенин, все звери – это наши братья меньшие. Вырезаю фигурки разного зверья.

– Например? – проявил я писательскую дотошность.

– Вот, лося недавно вырезал. Славный лось вышел, славный.

– Так, так. А почему – лося?

– Будь добр, Андрей, плесни ещё полстакана, – попросил Лёха, подставляя бокал, хотя до вина ему было тянуться ближе, нежели Андрею.

Андрей с готовностью и без лишних слов выполнил его просьбу.

Кто кому делал одолжение – осталось для меня загадкой.

Андрей, как я понимаю, угощал мной Лёху, а Лёхой – меня, писателя. Можно сказать – потчевал нас друг другом. А себя – забавной дуэлью чудаков, не умеющих зарабатывать деньги. Зачем это надо было ему, успешному и скрытному бизнесмену, было не очень понятно. Я смутно подозревал, что время от времени у него возникала настоятельная потребность в очередной раз доказать себе, что деньги – всему голова. Именно тогда он приглашал меня в свой роскошный загородный дом, стоящий на берегу озера, мы с ним неспешно, от души парились в бане берёзовым и дубовым вениками, засиживались допоздна за столом, неизменно поражавшим заморскими разносолами, играли в русский бильярд. Низкий свет, искрящийся в бокалах с коньяком, успокаивающий цвет бильярдного сукна, какой-то домашний стук шаров располагали к беседам о самом главном, и я с удовольствием делился своими мыслями и замыслами, которых у меня накапливалось в таком количестве, что я удивлялся сам себе. Если я успевал запомнить то, что говорил (прежде всего – формулировки, формулировки, выражения, порядок слов, порой – причудливый звукоряд), то через пару дней из-под пера моего рождалось нечто достойное внимания.

Андрей не возражал, как правило, молча впитывая смысл моих острых замечаний и концепций. Глаза его живо блестели, и он покачивал головой, соглашаясь то ли со мной, то ли с собой.

При этом одну свою слабость Андрей даже и не пытался скрывать: он органически не умел проигрывать и не на шутку заводился, если я по рассеянности закатывал несколько шаров кряду в узкие лузы.

А я…

Искренность была моей не только первой, но и второй натурой, я наслаждался телесно и, отчасти, душевно, не забывая при этом называть вещи своими именами, от чего я получал главное удовлетворение в жизни.

Мы с Лёхой явно платили своим обществом за радушие хозяина, только Лёха всячески старался подчеркнуть свою независимость, что меня забавляло, а я – свою зависимость, что меня забавляло ещё более.

– Выйдешь ночью справить нужду малую – а перед тобой лось стоит, ушами прядёт, ноздрями поводит. Потом наподдаст копытом, взроет землицу – и ускачет восвояси, – изронил Лёха, покачивая перед лицом бокалом с остатками вина.

И замолчал, словно вспоминая эти волшебные ночи. Потом ни с того ни с сего добавил:

– Внучка недавно отмочила номер: в детсаду присела пописать на лужайке. Переполох, натурально, воспитатели не знают, как реагировать. Ребенок ведёт себя как ребенок, как дитя природы: это же неслыханно.

Милая зарисовка с натуры подаётся как притча, смысл которой недоступен непосвящённым.

– Хирург-травматолог хочет сказать, что именно поэтому вырезал фигурку лося, хозяина леса?

– У леса нет хозяев. Я хочу сказать, – быстро поправился он, – нет хозяев среди тех, кто живёт в лесу. У леса другой хозяин.

Интонация – с двойным дном, разумеется. Губы поджаты. Не шутим.

Мне вспомнилась история Андрея, который обожал авантюрные путешествия. Однажды в зимней тайге, нет, кажется, в тундре, он наступил на спящего лося. Дело было так. Тёплая или, если кто не понял, сильно нетрезвая компания в несколько человек шла то гуськом, то шеренгой, перебираясь с кочки на кочку. И вдруг надёжный с виду бугорок, на который бодро ступил Андрей, ожил, под человеком в мгновение ока вздыбилась гора – и в следующую секунду он летел уже в сторону, голова-ноги-голова-ноги, молясь и чертыхаясь от страха одновременно. Когда пришёл в себя, то увидел в заштрихованной снегом дымке огромную, на полгоризонта, резко очерченную фигуру лося, который удалялся с гордо поднятой головой куда-то в местные восвояси. Где там, в тундре, эти заповедные восвояси, бог весть.

На сердце у тёплой компании похолодело. Ведь запросто мог зашибить копытом властелин тундры, любитель ягеля. Отделались анекдотом, хотя были в шаге от трагедии.

Эта история про лося показалась мне интересней. Менее правдоподобной, но более правдивой.

– А однажды я отучил самого начальника милиции – начальник милиции в тех краях фигура ого-го! – курить у меня на участке. Да, да, очень просто. Он швырнул окурок, а я молча поднял его из травы и положил в банку. Начальник милиции посмотрел на меня вот так (здесь Лёха округлил глаза, еще более уподобившись коту) – и больше никогда при мне не бросал бычки на землю. Со мной с тех пор здоровается за руку.

– А начальник милиции зачем к тебе приезжал? Нога заболела? Или ухо? – пытался догадаться я.

– Не, – камышово улыбаясь, ответил Лёха. – Не угадал. Рука. Начальник милиции перепутал дымовую шашку с динамитом, сунул её в нору, чтобы крота выкурить у себя на участке – вот такой дом, на берегу озера стоит, и в результате ему, начальнику, а не кроту, чуть руку не оторвало, а глаза землей засыпало. Его привезли ко мне, он ничего не видит. Помоги, говорит, гражданин хирург, век помнить буду. Я помог. Клятву Гиппократа никто не отменял.

– А откуда он знает, что ты врач?

– А там все знают. Приносят мне продукты, я и лечу местных жителей.

– Ты не хирург-травматолог, ты практически доктор Айболит, – сказал я. – Если у тебя есть внучка, стало быть, у тебя и жена была. Или есть?

– Есть. Она живет в Минске.

– В центре города?

– В центре, – улыбнулся Лёха.

– Скучно это всё, – внезапно сказал Андрей.

– Что скучно? – расслабленно парировал Лёха.

– Да всё. Жизнь – скучна.

Я внутренне принял позу «ушки на макушке». Вот он, момент истины. Бизнесмена, кажется, разобрало. Сейчас и мне перепадёт, не сомневаюсь. Что ж, за удовольствия надо платить. Андрей, видимо, давно включил вот этот свой предполагаемый, если что, натуральный порыв в счёт для посетителей своей загородной резиденции. Кто платит, тот и позволяет себе резать правду-матку в глаза.

– Мне кажется, вы скрываете от себя единственную страсть, которая украшает человека, – зарабатывать деньги. Причина банальна, если что. Вы не способны это делать. Это не дауншифтинг, хирург-травматолог, это аутсайдерство. В чистом виде. Если кто не понял.

Здесь Лёха улыбнулся уже не как кот, не интимно, а – лучезарно, глобальной улыбкой всепрощения, будто Будда, снисходительно щурясь на грешную суть людей.

– Ты ошибаешься; тебя город испортил. Потребление тебя в бараний рог скрутило.

– Лёха, ты же как крот живёшь. Не как Диоген, а как крот. Вот чем ты отметился на земле? Тем, что ослепшего начальника милиции отучил бычки в грязь бросать? Внучку научил ссать на травку-муравку? Лучше бы обучил её искусству руки мыть после этого. Лёха, не зли меня.

– А ты полагаешь, что быть писателем почетнее? – Леха неожиданно перевёл стрелки на меня. – Пишут, пишут – и что? Изменилось что-нибудь на земле? Поэтому Лев Толстой бросил писать и стал проще.

Я искренне замолчал. Не потому что мне нечем было крыть, а потому что мне интересно было узнать, что они скажут дальше. «Они»: я не сомневался, что у них между собой больше точек соприкосновения, нежели у меня с каждым из них. Я уже мысленно объединил их в силу, мне противостоящую.

– С писателем сложнее, – задумчиво произнёс Андрей. – А может, проще. Пока не разобрал.

Я молчал.

– Я бы давным-давно помог писателю, если бы захотел. Он не просит, ладно, гордость, понимаем. Но я бы сам предложил помощь, если бы почувствовал, что искусство выше бизнеса. Но чем оно выше? Тем, что непонятнее? Тем, что это особого рода кайф для посвящённых? «Много званых, да мало избранных». Я больше всего ненавижу избранных. Кто их избирал? Зачем? С какой целью?

Странно: он говорил в мой адрес, но при этом не смотрел на меня, тем самым признавая, что некоторым образом предаёт меня; хорошо, не предаёт, – но как минимум ставит в неловкое положение. Я не напрашивался, меня, если что, звали как избранного. Чтобы теперь вот объявить мне, что я не избранный. Меня обманывали, не я обманывал; со мной лукавили, не я лукавил.

Я молчал, что Андрея, очевидно, стало раздражать. Он вёл себя так, будто проигрывал в бильярд.

– Ты написал много прекрасных книг. Волнующих. Заставляющих размышлять. Хорошо. Если бы твои книги стали издаваться сумасшедшими тиражами, это был бы неплохой бизнес. Если они не издаются, значит, они никому не нужны. А я очень ждал, когда к тебе придёт успех. Откровенно говоря, я удивлён, что ты не востребован на рынке. Другие востребованы, ты – нет. Значит, ты не угадал? Я бы очень хотел посмотреть, как бы ты повел себя, когда бы разбогател.

– Я бы тоже, – искренне ответил я.

Лёха сузил линию рта, отчего стал казаться не строгим судией, но злобным хорьком. Самым небольшим из наименьших братьев.

– Зачем нужны книги, если их никто не читает? А? – бизнесмен подвёл черту, которая плавно превратилась в знак вопроса.

Андрей и Лёха в упор смотрели на меня. Вопрос стал обретать очертания крюка, на который я был уже виртуально подвешен.

– Ни за чем, – ответил я. – Не берите в голову. Я не угадал.

– Нет, нет, так не пойдёт. Гордыню в сторону. Давай, говори всю правду, – сказал Андрей и поднял на меня по-деловому честные глаза.

Лёха молча налил сам себе бокал до краев.

– Я писал свои романы не из презрения к таким, как вы, – сказал я и отодвинул от себя дорогую тарелку со сладкой чужой пищей, будто мне подсунули отраву.

Лёха выпил бокал залпом. Андрей и ухом не повёл.

– Я это знаю, – сказал он. – Я не понимаю другого: зачем ты это делаешь?

– Я пишу свои романы из сочувствия к вам; вам некуда деваться, вы поменяетесь, если захотите жить. Вот тогда скажете мне спасибо за мои романы. Только хозяину леса об этом, пожалуйста, ни слова, – продолжил я. – Расстроится. Я ничего не произвожу; точнее, я создаю то, что не пользуется спросом. Пока не пользуется. И пока я ем ваш хлеб. В благодарность за это я хоть как-то задумываюсь о вашем будущем. Кто-то должен за деревьями видеть лес.

Андрей напрягся. Никогда я не видел его таким серьёзным и хмурым.

– Не знаю, – наконец, сказал он. – В этом что-то есть. Но меня это не убеждает.

– Что мешает тебе перестать общаться со мной? Это ведь ты меня зовёшь к себе; я тебя к себе не зову.

– Не знаю. Без тебя скучно. Но ты не решаешь моих проблем. Перца в жизни всё равно не хватает. Кстати, в следующий раз я обыграю тебя под ноль. Через неделю. Слышь, олень, – обратился он к Лёхе, – давай русалок пригласим.

– Жену, что ли? – округлил глаза хирург-травматолог.

– Блядей, – уточнил я: тяга называть вещи своими именами обострилась во мне чрезвычайно.

Следующее его мимическое послание, вытравленное на лице, можно было понимать так: что позволяют себе эти разнузданные писаки, Господь Всемогущий! И как их только земля носит!

Однако отказываться от предложения Андрея он и не подумал. Может, просто забыл.

А вот я отказался – по совершенно прозаической причине, внешне никак не связанной с чистотой морального облика осмелившегося писать человека.

– Мне пора. Моя последняя и горячо любимая жена беременна. Скоро у меня будет дочка, девочка, – сказал я. – По-моему, это наиболее приемлемая форма дауншифтинга сегодня.

– Предлагаю за это выпить, – сказал Андрей. – Неужели в тебе запас прочности больше, чем во мне?

«Пусть это будут твои проблемы», – с наслаждением, несколько унижающим мыслящего человека, подумал я. Сказал я при этом то, что хотел давно сказать:

– А твои фигурки, Лёха… Ну, творчество. Спросом пользуется?

– Отрывают с руками.

– А как называется деревня, возле которой находится твой хутор, Лёха?

– Лукоморье.

Я ждал улыбки кота, но в грустных глазах лешего прочитал: «Не дождешься…».

Ноябрь 2012