Ирина ШУЛЕНИНА. РОМАН, ТКУЩИЙ МАТЕРИАЛ ДЛЯ БУДУЩЕГО. Владимир Плотников «Московит и язовит»

 

Ирина ШУЛЕНИНА

РОМАН, ТКУЩИЙ МАТЕРИАЛ ДЛЯ БУДУЩЕГО

Владимир Плотников «Московит и язовит»

 

Русский советский писатель: прозаик и драматург и сценарист Вениамин Каверин писал: «Сила исторической прозы в том, что она нужна своему времени, связана с ним и является его отражением». Для русской исторической прозы до сих пор интересными остаются XVI-XVIII века. Отечественная литература и доныне осмысливает особенности правления Ивана Грозного и события эпохи Смутного времени («Юрий Милославский» Михаила Загоскина, «Козьма Минин», «Иван Грозный» Валентина Костылёва, «Борис Годунов» Юрия Фёдорова, «Летоисчисление от Иоанна» Анатолия Иванова, «Тайный год» Михаила Гиголашвили и другие).

 Роман Владимира Плотникова «Московит и язовит», продолжая эту традицию, даёт нам ориентиры понимания в собственной истории и истории других народов, окружающих нас и имеющих с нами общую судьбу.

Главные герои романа – «легкий гончик» царя Ивана Грозного, посланный к папе римскому с предложением замирить Русь с Речью Посполитой с целью направить общие усилия на войну против Турецкой Порты, и ответный посланник папы Римского в Московию иезуит Антонио Поссевино, который, пользуясь истощением России в войне с Польшей и под предлогом посредничества в переговорах русских с поляками, должен был обратить московских «схизматиков» в католическую веру.

 

Пролог от мальчика в чёрном

Начинается роман с «Пролога от мальчика в чёрном». В нём описаны последние дни Антонио Поссевино, который подводит итоги своей жизни и передаёт свой опыт ученику. Вопросы, затронутые в «Прологе», настолько глубоки и актуальны, что напомнили мне сцену в келье Чудова монастыря пушкинского «Бориса Годунова» в зеркальном отражении. Сцены отображаются, как в волшебном зеркале, оттеняя и дополняя друг друга. Что натолкнуло меня на эту мысль? Многое.

В Прологе – день, в келье Чудова монастыря – ночь, свечи.

Мальчик в чёрном и белое пятно Истомы Шевригина – негатив и позитив фотографии.

Троекратный повтор слова «левое»: левая рука отца Поссевино, его левая щека и левый глаз. А где правое? У Пушкина: правда, православие, правое дело, правая рука, по праву сторону. Контраст.

«Мутное пятнышко» в глазу Антонио Поссевино и «белое пятно» Истомы Шевригина. Противоположности, поставленные игрой истории друг против друга.

Две тетради перед лицом писца: одна – «в панцире видавшей виды кожи», другая в виде кипы «ещё не переплетённых листов». Написанная и только начатая. Прошлое и будущее.

Я не могу сказать, что сцены пролога мальчика в чёрном и кельи Чудова монастыря полностью симметричны, но смысловая симметрия налицо. Рассмотрим по порядку.

В «Прологе» пишет мальчик в чёрном, но под диктовку своего наставника-иезуита Антонио Поссевино, которому он принадлежит, согласно иезуитской заповеди, и физически, и духовно, как член его собственного тела, которое ёжится в самом углу, закутанное в складчатый плащ. Поэтому фактически пишет этот почти обездвиженный старик.

 В келье Чудова монастыря пишет старец Пимен:

...А всё перед лампадой

Старик сидит да пишет – и дремотой,

Знать, во всю ночь он не смыкал очей.

Как я люблю его спокойный вид,

Когда, душой в минувшем погружённый,

Он летопись свою ведёт; и часто

Я угадать хотел, о чём он пишет?

Ни на челе высоком, ни во взорах

Нельзя прочесть его сокрытых дум;

Всё тот же вид смиренный, величавый.

Так точно дьяк, в приказах поседелый,

Спокойно зрит на правых и виновных,

Добру и злу внимая равнодушно,

Не ведая ни жалости, ни гнева.

Так думает послушник Пимена – Григорий Отрепьев, ещё не сделавший своего рокового шага, подталкиваемый жаром, страстью и нетерпеливостью молодости, с одной стороны, и неуёмной гордыней с другой. Он пока ещё не проявлен в действии, только в потенции на добро и зло под покровом тайны будущего, как и мальчик в чёрном.

Как и тот, – он сызмальства в монастыре. Больше мы о нём пока ничего не знаем. Его жизнь ещё не прожита, как и жизнь мальчика в чёрном.

Что мы знаем о Поссевино? – «Позади такая жизнь, а впереди пустота, заселить которую каждый надеется тем, чем полагается в раю... В раю ли?» (зеркальное отражение). И признаётся: «Доживать свой век на этой благодатной земле не сладко. Солнышко уже не греет тело, много лет не знавшее усталости и покоя». Сам он может только слабенько шевелить ледяными пальцами левой руки и подслеповато щуриться «из своего зимнего угла на земное лето». Ему «зябко, скучно, страшно».

А вот Пимен – в противоположность ему:

На старости я сызнова живу,

Минувшее проходит предо мною.

Давно ль оно неслось, событий полно,

Волнуяся, как море-окиян?

Теперь оно безмолвно и спокойно.

Почему же Поссевино так удручён и опустошён, а Пимен окрылён и воодушевлён?

Поссевино: «Скоро конец. Остались лишь слова, которые нужно успеть произнести, чтобы их записали. Правильно записали». Что значит у Поссевино «правильно записать»? Он уточняет, говоря мальчику: «Я вижу тебе даётся не только красиво переписывать, но и складно писать, равно, как опрятно писать и деликатно переписывать». Почему Поссевино дважды повторяет одни и те же слова, отмеченные курсивом: «писать» и «переписывать»? Разве не одно и то же: «красиво переписывать» и «деликатно переписывать», умея «писать» не только «опрятно», но и «складно»? Нет. Каждое слово в устах Поссевино имеет двойной смысл и двойное дно. Незаметно играя словами, как шулер, он подменяет правое на левое, а левое на правое и немыслимое становится возможным.

Кроме того, повтор этих слов, также как и троекратный повтор слов «левый», «точка», «пятно-пятнышко» образуют кольцевую композицию абзацев Пролога, не только отражая друг друга, но и рисуя живописное подобие скольжения змеи, как графическое изображение движения мысли иезуита.

Он просто и ненавязчиво показывает своему ученику, как можно «деликатно переписывать» историю. Он обращает его внимание на три белых пятна своей рукописи, предложив вписать туда «что-нибудь про погоду, печень и пейзаж». На голубом глазу добавив, что «история пишется нами добросовестно и справедливо». Справедливость с точки зрения иезуита, это то, что выгодно его ордену, а так как он не мыслит себя вне ордена, значит, ему самому. Незаметно объективность подменяется субъективностью. Так из истории, рассказанной Поссевино, исчезает лёгкий гончик великого царя Ивана Грозного Истома Шевригин, который обвёл вокруг пальца этого многоопытного и хитрого иезуита.

Как дело обстоит у старца Пимена в келье Чудова монастыря?

Ещё одно, последнее сказанье –

И летопись окончена моя,

Исполнен долг, завещанный от Бога

Мне, грешному. Недаром многих лет

Свидетелем Господь меня поставил

И книжному искусству вразумил;

Когда-нибудь монах трудолюбивый

Найдёт мой труд усердный, безымянный,

Засветит он, как я, свою лампаду –

И, пыль веков от хартий отряхнув,

Правдивые сказанья перепишет.

Странно, почему пименское «перепишет» в отличие от иезуитского мы воспринимаем однозначно? Ведь слова-то одинаковы! Но с помощью интонации в них вложен разный смысл.

Подумай, сын, ты о царях великих.

Кто выше их? Единый Бог. Кто смеет

Противу их? Никто. А что же? Часто

Златый венец тяжёл им становился:

Они его меняли на клобук.

Поэтому для Пимена невозможно исказить историю, подменив одну запись другой, как это делает Поссевино. В этом вся соль. Чем руководствуется Поссевино, что позволяет ему делать подмену? – «Для членов Дружины нет вещи опасней тщеславия. Человек знает, чего он стоит, кто сильнее, чем он. Поэтому не бойся. Учитель тебе доверяет и велит задавать вопросы».

У Пимена над всем стоит Бог; у Поссевино над учеником стоит учитель, который имеет право вертеть им, как будто он является частью его собственного тела.

В результате – разная концепция летописи у Поссевино и Пимена. Поссевино строит историю под себя: «Спроси любого, кто из европейцев более всех преуспел в Литве и Тартарии для обуздания жестокого Московита и торжества дела Христа Сладчайшего, чьим будет имя сие?».

И сам отвечает, называя своё имя: «брат Антонио», предварительно добавив: «Никогда не отдавай собеседнику того, что принадлежит Богу всемилостивому», то есть, действует якобы от Его имени.

У Пимена – обратное:

Да ведают потомки православных

Земли родной минувшую судьбу,

Своих царей великих поминают

За их труды, за славу, за добро –

А за грехи, за тёмные деянья

Спасителя смиренно умоляют.

Другими словами, не своё имя он вписывает в историю, а добросовестно и скрупулёзно её описывает, чтобы потомки помнили великие деяния и молились за тёмные, дабы Господь простил. Ибо свою историю надо осмысливать, не просто перечисляя даты и события, а выделять главные, обобщая их и связывая единой концепцией в цельную картину.

Увидеть картину во всех её красках, рассмотреть на ней свет и тени, значит, оценить не только холст, на котором она написана, его грунтовку, направление отдельных мазков и качество краски, затраченной на это, но, отойдя на несколько шагов, увидеть изображение целиком, а не по частям. Это невозможно сделать, когда часть картины заретуширована или сверху нарисована новая. Если Поссевино сеет семена истории, описанной Джорджем Оруэллом в романе «1984», плоды которой мы пожинаем по сей день, то Пимен несёт пушкинскую традицию отношения историка к истории, дающую нам основу и метод борьбы с такими сорняками.

Зеркальная композиция Пролога позволила автору создать мозаичную картину в каждом абзаце, элементы которой внешне постоянны, но нестабильны; тождественны внешне, но контрастны внутренне, а главное – противопоставлены, как свет и тьма. За каждым из них стоит иной подтекст, поскольку подразумевает иной вариант развития. Действительность может становиться мнимой на бумаге, но тогда фактически становится непредсказуемой для таких иллюзионистов, как Поссевино, обнуляя их кипучую деятельность и иссушая их; а объективность дарит силу внутреннего огня Пимена, от чьей свечи зажигается сердце настоящего историка. Этот литературный приём, мощный инструмент, позволивший автору создать спрессованное пространство текста и разоблачить иезуитскую технологию переворачивания картины мира, иллюзия которой временна и поражает своего создателя. Каждая деталь Пролога, создавая зеркальную картину внутри себя и отражаясь от смутного видения кельи Чудова монастыря, даёт многомерную перспективу, где на заднем плане стоит то, что нельзя переиначить, как свет далёкой свечи, отражённой в наших душах. Белое пятно Истомы Шевригина нельзя удалить с тёмного покрывала времени, потому что его образ проявляется в контурах событий подобно тому, как на картине в контуре нарисованных лепестков, в узорах ветвей и листьев появляется человеческое лицо или фигура. Такой приём художники используют для создания скрытого изображения, эффект которого возникает, когда зритель видит картину целиком во всех подробностях. Она возникает неожиданно, из самой её глубины. Этим приёмом в совершенстве владеет и реальная история, меняя восприятие целиком, когда вроде бы ниоткуда всплывают новые факты. Это явление описывает Владимир Плотников в своём романе «Московит и язовит». Из собраний пожелтевших ветхих листов «Статейного списка» и писем разных людей (гражданских лиц и государственных деятелей), давным-давно похороненных в архивах разных стран, возникают живые люди, которые выразились в этих документах и письмах. Это чудо творчества автора превращает факты истории в факты нашего сознания, формируя структуру понимания, в которой прошлое становится обозримым, ощутимым, близким и понятным, врастая в настоящее и освещая путь в будущее.

 

Былинные основы

Роман Плотникова – настоящая Вселенная, в которой несколько светил являются самодостаточными: Россия, Польша, Великое княжество Литовское, Швеция, Германия, Англия, Франция, Италия, Венеция, Турция, Крым. Являясь центрами силы, они взаимодействуют между собой, отличаясь не только географическим положением, природными условиями и государственным устройством, но и искусством, культурой и языком.

Нас интересует литературный язык. В первую очередь рассмотрим тот, который относится к русскому космосу. У Плотникова его истоки уходят в русский героический эпос – русские былины, в которых отражено античное прошлое нашей русской истории.

Известно, что Лев Толстой, окончив свою знаменитую эпопею «Война и мир», намеревался написать роман, героями которого были бы люди, одарённые характерами русских богатырей. В его архиве сохранился отрезок писчей бумаги, сложенной пополам – три страницы, исписанных карандашом. Это был черновик заметок, где Толстой отмечал характеры русских богатырей, которыми он думал наделить будущих героев, излагал события, связанные с тем или иным из них, а также адаптацию этих событий к современной ему исторической эпохе. К сожалению, работу он не завершил – захватили другие идеи. Но замысел, очевидно, остался витать в воздухе.

В романе Плотникова «Московит и язовит» не только язык, но изложенные события имеют ассоциации с былинами. Нельзя сказать, что весь роман основан на русских былинах. Нет! Его архитектура более сложная. В первую очередь мы рассмотрим её несущую конструкцию – русский сегмент.

По словам автора, завязка романа начинается в августе 1580-го: «Судьба Руси на волоске. Обложенный врагами Иван Грозный, похоже, проигрывает Ливонскую войну. Народ обескровлен. Польский король клянётся «вбить кол» в грудь Московита и искоренить православную «схизму». Кто остановит его, дав мир и «роздых» стране? Может, Папа Римский! Ставки, как никогда, велики: принять помощь от Папы и с ней… католичество? Или...».

Тяжкие думы Ивана Грозного понимает лишь одна чёрная ворона, которая заклинает, словно древний волхв: «Карр! Карра!! Карраю! Горрри, Царь!!! Царрю – псаррня... На земле царррствуй!!!». Конечно, глупая ворона – не ворон: но и за ней маячит шлейф былинного вещего ворона, который пророчит беды и несчастья.

А стоит страна перед нашествием самого настоящего «идолища великого да страшного», в данном случае – польского: «Воинству своему канцлер загодя пошил платье и сбрую цвета ядрёной смолы. Сливаясь с грязью и землёй и потому невидимые в темноте, на грязно-жёлтых полях солнечного дня чёрные воины Замойского ползли зловещей тучей, которая по мере приближения превращалась в исполинское чудовище, грохочущее и лязгающее, как лава вулкана; в арьергарде отдельными «гусеницами» струились мрачные сотни»... И далее: «обоз имел придуманную канцлером трёхглавую автономность. То есть делился на три самостоятельные части, каждая была прикреплена к определённой колонне». Чем не Змей-Горыныч? Эту-то силищу и нужно было одолеть русским. Если учесть, что с севера налегали шведы, с юга – крымские татары, с юго-востока – ногайские мурзы; внутри волновались черемисы, на востоке – сибирские ханы, то задача была практически непосильной.

Сходу взяли Усвят и Велиж, окружили Великие Луки. У Ивана Грозного – кручина: «Если Великие Луки обречены, это отрежет значительные наши пограничные силы от столицы, развяжет неприятелю руки для беспрепятственных ударов по главным городам – Пскову, Новгороду, Твери, вплоть до забегов по самое Москву». Царь перебрал в уме воевод, управляющих обороной – не богатыри! – «способны только сапоги лизать и собачиться. А чтоб договориться – да никогда!». А рядом стоит город Торопец – «в нём собрано сильное соединение князей Хилкова и Кобякова». Иван Грозный ждал от них помощи Лукам. Увы! «Хилковский гарнизон обошёлся парой налётов, и то лишь с видом на провиант». Поэтому государь послал туда «вразумителем, судьёй и полконачальником» князя Ивана Воейкова.

Было ли это исключением на Руси? Такая же проблема была у былинного Владимира Красно Солнышко. Когда Киев-град осадило несметное войско царя Калина, он послал Илью Муромца просить помощи в белый шатёр к его крёстному отцу Самсону Самойловичу, который пировал там с двенадцатью богатырями. Они усадили Илью за богатый стол, но в помощи отказали:

А и не будем мы да и коней седлать,

и не будем мы садиться на добрыих коней,

не поедем мы во славно во чисто поле,

да и не будем мы стоять за веру, за отечество,

да не будем мы стоять за стольный Киев-град

да не будем мы стоять за матушки божьи церкви,

да не будем мы беречь князя Владимира

и со той Апраксой-королевичной:

у него ведь есте много да князей-бояр,

кормит он и поит да и жалует,

ничего нам нет от князя Владимира.

Причиной отказа богатырей было отсутствие царских почестей, без которых они с места не сдвинулись для защиты своего отечества. Эти междоусобицы отняли много сил и у царя Ивана Васильевича: «Эх, каб не местничество, каб не местничество стоклятое, всю верхушку бы выполол… Дак нет же, на все радости – бояры, что заноза, Руси заклятье, в горле кость». Для того и опричнину вводил, да не всех выполол – поросль пошла...

Эти царские переживания сродни с печалью Владимира Красно Солнышко:

Некому стоять теперь за веру, за отечество,

некому стоять за церкви ведь за Божии,

некому стоять-то ведь за Киев-град,

да ведь некому сберечь князя Владимира,

да и той Опраксы-королевишной.

Но у него оставались Илья Муромец, Добрыня Никитич и Алёша Попович – каждый из них был «один в поле воин». Есть ли у Ивана Грозного подобные богатыри?

Царь замышляет отправить к папе римскому Григорию XIII лёгкого гончика с предложением замирить Русь с Польшей, чтобы направить совместные усилия против турецкой Порты. Для предварительного обсуждения кандидатуры на эту миссию он собирает своих доверенных лиц.

О чём же тужит Иван Грозный, ожидая их? Польский король Стефан Баторий прислал ему письмо, обличающее его во всех смертных грехах, и с призывом решить вопросы в поединке, вместо того чтобы проливать кровь подданных. В конце письма Баторий вызвал Грозного на дуэль, добавив: «Для чего ты не приехал к нам со своими войсками, для чего своих подданных не оборонял? И бедная курица перед ястребом и орлом птенцов своих крыльями прикрывает, а ты, орёл двуглавый (ибо такова твоя печать!), прячешься!».

Иван Грозный всегда ходил в походы со своим войском, и Русь не знала поражений, когда он был во главе. Но в 1579 году царь заболел и сильно сдал, поэтому не мог принять вызов на дуэль и очень переживал по этому поводу. Рассмотрим авторскую речь в его диалоге с вороной: «Царь Иван проредил клейкую от мёда бородку, погрозил облезлой костистым кулаком. Божья тварь не пошевельнулась». Сочетание «облезлая» ворона и «божья тварь» (низкого и высокого) показывает скрытый юмор ситуации и то, что могущественный царь ощущает своё бессилие.

Далее текст переходит к рассказчику: «Глянул на кисть, плюнул, до слёз обидно стало». Потом идёт внутренняя речь: «Это ли кулак? Щепоть куриная... А теперь что: прах и срам. Проклятый Стёпка Батур помахаться кличет. А где тут? Пятой десятины не вымерил, уж сила в песок ушла. И ведь когда успелось? За пару лет! Тут ещё свадьба на носу: Машка Нагая, того гляди, остатние соки на перинную брань отожмёт. С дури на горе сосватал лебёдушку сдобную, гадай теперь: потянешь ли? Руки-ноги толком не выпростать, вертлюги солью стянуло, ни кисть, ни палец распрямить. Чуть протянешь – боль и хряск. Смолоду дороден был, справен, теперь в «глаголь» выгнуло, не выше отрока».

Речь вроде бы жалобная, но тоску не навевает. Отчего? Разбавленная остроумными метафорами и едким подшучиванием над самим собой, она рисует натуру недюжинную, хоть и стреноженную болезнью и возрастом, но не сломленную, а одинокую: поделиться не с кем – одна ворона слушает.

Текст Плотникова – ёмкий, внутренне динамичный при внешней статичности, словно «водокрут» в глубине спокойно текущей реки: на поверхности гладко, а внутри – буря. Как это получается? Автор зачастую пропускает слова, как в разговорной речи: «Руки-ноги толком не выпростать, ни кисть, ни палец не распрямить. Чуть протянешь – боль и хряск». Эллипсис заставляет читателя искать пропущенное слово и домысливать описываемую картину. В нашем случае с помощью этого приёма писатель создаёт противоречие между энергичным желанием героя встать, распрямиться и – невозможностью его исполнения. Это похоже на жалобу Ильи Муромца:

Не могу отворить ворот широкиих,

сиднем сижу целых тридцать лет,

не владею ни руками, ни ногами.

Словосочетание «смолоду дороден был, справен» тоже относится к былинному. Слово «справный» означает – «хороший», «добротный», «добрый», то есть царь раньше был былинным «дородным добрым молодцем». К моменту описания его рост от сутулости согнулся до 179 сантиметров, хотя смолоду был 185. Сам был атлетически сложен, с широкими плечами и тонкой талией. На лицо – красив: «ладен, хоть икону пиши, густогрив, брови – коромыслом, нос греческий, очи – две ладьи, кожа мёдом сочилась». И могуч: «А ведь смолоду не легче наковаленки был. Помнёшь, бывало, лошадку, та и ножки в присядку». Чисто былинный молодец. А теперь: «пряди свалялись, плешь так и пляшет, уши провисли, ведьмак да и только». Или древний волхв? Но в вере был крепок: «Русь да вера – вот его иконы!», за что и ненавидят его враги земли русской до сих пор.

Кто бы мог быть прототипом Ивана Грозного в былинах? Владимир Красно Солнышко. Скажете: Грозный – грозен был, а Владимир на пирах хлебом-солью потчевал? А вспомните, как этот хлебосольный хозяин на Илью Муромца осерчал и засадил его «во погреба во глубокии». Илья пострадал незаслуженно. «А у славнаго да князя у Владимира была дочь да одинакая, она видит: это дело есть немалое, а что посадил Владимир да князь да стольно-киевской Илью Муромца в тот погреб во холодныи…». И умер бы там наш богатырь от голода и от холода, если бы та дева не снесла ему подушечки пуховые и не дала бы ему хлеба и воды. Только вражеское нашествие заставило Владимира через три года выпустить богатыря на волю. Да и с другими богатырями он не всегда ласково и справедливо обходился. На то и княжья воля...

Иван Грозный тоже гневался на своих воевод и бояр, но много раз и прощал, например бывшего опричника Георга Штадена, который бежал из Москвы, предложил европейским дворам план покорения и уничтожения русских, покаялся, попросился вновь на московскую службу, и царь простил его.

Да и хлебосолен Иван Грозный был не хуже Владимира Красно Солнышко, например: «Отпахнул шторку на дверке поставца (шкафчик)... Бельского поманил: – В этом романея (виноградное вино), – засмеялся сыто. – А ты вишнёвочки товарищам плесни. Слугам верным, славным детушкам. Прошка волховал. Нет на свете слаще!».

Чем не радушный хозяин? Но строгий: «Делу – время, потехе – час!»

Что тут из былинного? Былинная параллель: «Слугам верным, славным детушкам». А также – «оборотился»: в былинах – «ясным соколом», «серым волком», «ловким горносталем», а наш – целовальником.

Какова была цель совета? Как и у князя Владимира:

Как было то ко князю ко Владимиру

князья-бояре собиралися,

собирались, низко кланялись,

становилися в победный круг,

речи слушали княженецкие.

Молвил слово Володимир-князь:

– Князья-бояре вы мои верные,

а и головы у вас разумные,

изберите вы молодца промеж себя...

На думском совете решено было послать в Рим лёгким гончиком молодого «паробка» из детей боярских Истому Леонтия Шевригина. Истома Шевригин силён и могуч, как Илья Муромец; из Рязани, как и Добрыня Никитич; Леонтьевич, как Алёша Попович. В Истоме Плотников воплотил черты главных богатырей русского эпоса. Он наделил его:

Талантом-участью в Илью Муромца,

силой в Святогора да богатыря,

смелостью во смелого Алёшу во Поповича,

походкою щапливою (красивою)

во того Чурилу во Пленковича,

вежеством (учёностью) в Добрыню во Никитича»...
                                    (Былина «Добрыня и Алёша Попович»)

При всём своём отличии, как пишет Вадим Кожинов в «Русском героическом эпосе», «они едины в том, что объединены одним чувством, одним стремлением: они не знают более высокого служения, чем служение своей Родине, за неё всегда готовы отдать свою жизнь».

Надо сказать, что и в народном сознании герои часто соединялись в одно целое: между собою они крестовые братья, часто выступают вместе и выручают друг друга.

Добрыня воспитан («очеслив»), образован, знает грамоту, воинское искусство, играет в шахматы и на лютне, ездит «латынскою дорогой» послом в зарубежные страны:

Ещё ездил Добрынюшка во всей земли,

ещё ездил Добрынюшка во все страны.

ещё ездил Добрынюшка за сине море.

Алёша Попович «напуском смел», «ухватчив» и отличается красотой, хитростью и неистощимым юмором. Илья Муромец – могуч и храбр, опытен и зрел. Но основной его чертой является беззаветная, не знающая пределов любовь к Родине, которая подчиняет всё остальное. У него нет никакой личной жизни вне служения Руси. Все эти черты богатырей мы видим в портрете и характеристике Истомы Шевригина.

Так же, как и Добрыня, он рано потерял отца (погиб при штурме Вендена, когда Истоме было семнадцать лет) и его воспитанием и образованием занималась одна матушка, отдав в монастырь к старцу Олимпию. Единственное поместье, маленькую деревеньку Истомку в лесной глуши, герой получил за Венденское сражение, когда на себе пронёс пятисотфунтовую (225 кг!) «громобоицу» – пушку с часовым механизмом (былинные богатыри носили трёхсотфунтовые палицы). Хитростью проникнув в осаждённую крепость, он взорвал крепостную стену вместе с гарнизоном, что и предопределило исход сражения. Кроме того, ранее, вместе с отцом он выполнил опасное поручение Ивана Грозного, сопровождая московскую казну в Великий Новгород, чтобы сберечь её от осадившего Москву хана Девлет-Гирея. Всё это мы узнаём на ближней Думе от доверенных лиц царя: Щелкалова, Бельского и Годунова.

Андрей Щелкалов даёт будущему «гончику» краткую, деловую характеристику: «В Приказе на все руки от скуки. Сам бумаги пишет, споро и грамотно, по разряду и по назначению. Кренделя не хуже златописца выводит. Мыслью борз. Наружно не огорчён. Цены такому нет на поприще посольском. Схватчив и горяч». Правда, «в языках несведущ, но по ходу достигнет».

Интересно сравнить эту характеристику со впечатлением германского императора Рудольфа II при встрече с русским гонцом: «Лик-то ренессансный... И кажимая тучность шубы ничего не значила. Под пышными мехами намётанный глаз безошибочно угадывал античность форм. Искомая стать для Скопаса и Поликлета, лепи хоть Ромула, хоть Прометея, хоть Ахилла. Одухотворённый лик. Аристократ, бесспорно! О такой модели для Геракла не мечтает редкий автор. Вот бы кому попозировать Шпрангеру».

В характеристике Андрея Щелкалова сочетается деловой стиль: «сам бумаги пишет, споро и грамотно, по разряду и по назначению». Разговорный: поговорка – «на все руки от скуки», «кренделя выводит» (пишет с узорной вязью-орнаментом), «наружно не огорчён», «потом догонит» – (научится). Словесный ряд с устаревшими словами: «несведущ», «мыслью борз», «схватчив», «златописец» (мастер, который в рукописных книгах покрывает золотом заставки), фраза, образованная литературным языком: «цены такому нет на поприще посольском», в которой спрятана метафора: «цены такому нет». Такое сочетание стилей показывает нам неформальный разговор в неофициальной обстановке, а не доклад чиновника начальнику; кроме того, свидетельствует, что с последним его связывают если не дружеские, то достаточно близкие отношения. Доклад краток, но всеобъемлющ. Это говорит не только о незаурядном уме Андрея Щелкалова, но и о его аналитических способностях и психологическом чутье.

Во впечатлении Рудольфа II – практически всё – литературный язык, кроме слов «лик» и «кажимая», да и то они относятся к авторской речи. Мысль Рудольфа II – это мнение образованного, начитанного, европейски культурного человека, но, препарированная от разговорных слов, она близка к деловому стилю искусствоведа в художественной галерее. Толика восхищения по поводу «античности форм и ренессансного лика» визави пробивает брешь в его королевском панцире скуки и говорит о наметившейся заинтересованности русским послом. Далее он отмечает, что «голос Шевригина был силён и благозвучен – «разливистый в ковке булат». Речь выразительная, модулированная – «с вкрадчивыми проминками и уместными подскоками». Вслед за этим он замечает «живой ум и техническую память» собеседника.

Новые эмоциональные нотки: «силён и благозвучен», «разливистый в ковке булат», «живой ум» – показывают оттепель и доброжелательность, которые появились в отношении к Шевригину, а «техническая память» говорит об оценке его деловых способностей.

Можно сказать, что обе характеристики отмечают, что Истома умён, как Добрыня Никитич, и красив, как Алёша Попович. Следует добавить, что силён и могуч, как Илья Муромец.

Это подтверждает мнение людей, встретившихся с ним: «русский овцебык»; «кирпичные шевригинские кулаки»; «каменные кулаки»; «мосластый пятипудень Истомы», если «русский кулак достанет шею, то это будет равнозначно её встрече с пущенным жерновом». Это же подтверждают его многочисленные схватки с врагами.

Например, в драке с преобладающим противником в мюнхенской пивной посланник ловко обезоружил тучного поляка Маджича, давно идущего за ним по следу и чинившего козни. Подняв поляка над головой, Истома хватил им о стену плашмя («взял за шкирку и за пояс и проломил башкой ставни»). В руке дальнего всадника что-то блеснуло. Вспышка прорезала темноту. Шевригин бросился вперёд, в сложном сальто пролетел пол-улицы и с немыслимой прытью помчался к всаднику. Конь вздыбился, едва не уронив ездока. Чудом удержавшись, тот вонзил шпоры и был таков.

 То есть Истома имеет такую силу, что может легко поднять тучного человека над головой и ударить им о стену. Несмотря на свои достаточно солидные пропорции, он обладает гимнастической гибкостью (в сложном сальто перелетает пол-улицы), знает боевые приёмы и так стремителен и грозен, что его пугается даже лошадь.

Его силу и мощь подтверждает римская история с железным хомутом на шее гонфалоньера – герцога Сорского. Когда за приватным ужином герцог сказал Шевригину: «Я слышал, московиты крепко обнимают не только сестёр, но и братьев. А мы, итальянцы, делаем это не-э-эжно», – и попытался обнять его, гонец «степенно прошагал к камину, где изучающе и промедлительно взялся за прут. Чуть потомив, он вернулся, вывел забавный чмок, а в следующий миг кочерга обвязала шею Бонкомпаньи… Под вздувшимся зобом с тихим скрежетом скрестились концы».

Здесь автор принимает позицию стороннего наблюдателя, отстраняясь от своих героев и предлагая читателю пережить самому всю гамму ощущений от происходящего. Он никак не отыгрывает эмоциональное состояние своих героев, хладнокровно описывая их действия и жесты. Сначала действие замедлено вплоть до стоп-кадра: «степенно прошагал к камину, промедлительно взялся за прут, потомив, вернулся». Напряжение постепенно возрастает. Затем «вывел забавный чмок, и – кочерга обвязала шею» – кульминация.

Ни слова. В тишине с лица Сорского «…густо сыпались белила. Ящерки пота пропахивали пудру, та шелушилась чешуёй». Действие кончилось, осталась картина, где герои неподвижны, как две скульптуры, но в игру вступают краски, которые осыпаются с одной из них: белила, «ящерки пота» и чешуя пудры. Эти характерные детали показывают момент обнажения змеиной сущности герцога Сорского (аналогия – «Добрыня Никитич и Змей»).

И, наконец, появляется мимика: «В тон изгибающейся стали, улыбка герцога тихо дохла и… оживала на каменном лике гонца». Мгновенная трата энергии у Сорского – «улыбка тихо дохла», исчезая, как змея (извивающаяся сталь), и параллельно «оживала на каменном лике гонца» (как на древнегреческой статуе). Анимация впечатляющая! Тем более, что: «напряжённо улыбающийся Истома уже разводил «хомут». Свидетелями его усилия «срывались капли с подрагивающих бровей. Разгиб давался едва-едва». И, наконец, развязка: «дуга отлетела к камину. Со звяком надкололся мрамор. Взметнулась тучкою зола».

Силу, с которой отлетела кочерга, показывает надколотый ею мрамор. Маленькая деталь «со звяком» красноречиво оживляет немой мрамор, как бы тщетно взывая о помощи, и, треснутый, он покрывается мимическими морщинами придушенного крика.

«Мы вот так, – радушно оскалились русские зубы, – нежней никак» – эта тихая фраза впечатляет больше многочисленных угроз. Метаморфоза улыбок – удивительна – от маски смерти к улыбке статуи и оскалу русских зубов.

Авторский оксюморон: «радушно оскалились русские зубы», говорит о моментальной готовности русского богатыря сменить гнев на милость (характерная русская черта, кстати!).

Следует отдать должное тому, как быстро герцог Сорский это почувствовал и пришёл в себя: «Милый мой дружок, мне так жалко, что мой дивный шейный бант так испортился».

Истома хмыкнул, нагнулся. И искорёженный прут «превратился в овал с ажурным узелком», который остался герцогу на память об этой встрече. С кочергой тоже случилась метаморфоза: из домашней утвари она стала петлёю на шее, а затем – шейным бантом с ажурным узелком. Так Истома превратил неприятный инцидент в дипломатическую шутку.

Далее в пражской пивной, вербуя ландскнехта Каспара в царские осведомители, говорит ему: «Ты вот чего: прознай, что надобно, – гонец тронул кружкой грудь, – а мы найдём и наградим. Но – без изъяна и обмана чтоб! За ложь же, – Шевригин поднял вилку и между рожек трижды пальцем-указком провернул стволок. Блямц – бронзовый закрутыш упал у плошки гостя». Каспар попробовал развернуть вилку обратно, но у него ничего не получилось. Он был так потрясён, что согласился на предложение (тем более, что посулили хорошую награду!).

Это напоминает историю с ещё одним русским богатырём –царём Александром III. Поговаривали, что в образе Ильи Муромца на своём знаменитом полотне «Богатыри» художник Виктор Васнецов изобразил именно его. Лица разные, но комплекция очень похожа.

Однажды на приёме в Зимнем дворце с послом Австро-Венгрии зашла речь о балканском кризисе. Посол очень горячился и дерзко заявил, что Россия не оставляет его стране выбора и, возможно, уже на днях будет принято решение о мобилизации двух-трёх корпусов и их выдвижении к границам.

Государь в ответ, молча и невозмутимо, взял в руки вилку, без видимых усилий согнул её в узел и бросил на стол перед послом, добавив: «Вот что я сделаю с вашими корпусами».

Да, русские богатыри не любят длинных рассуждений – их объяснение чаще бывает нагляднее и доходчивее слов. А как это показано в былинах?

Былина «Алёша Попович и Тугарин»:

Да уж тут-то Тугарину за беду пришло,

за великую досаду показалося,

Алёшу стрелил он вилочкой серебряной.

Да на ту на пору Алёшенька ухватчив был,

да ухватил-то он вилочку серебряну.

Чтобы победить более сильного противника, Алёша применяет хитрость. Он говорит, что за плечами у Змея якобы стоит полк, а когда тот оглядывается, отрубает ему голову. Но о хитрости Истомы позднее.

Впервые с ним мы встречаемся в его деревне Истомке, где он восстанавливается после ранения под Венденом, делая ежедневные пробежки до речки Ухтомки и занимаясь оздоровительной гимнастикой по методу старца Олимпия:

У Добрынюшки двор был неогромистый,

Ай подворьице-то было необширное...

Там и застаёт его весть о призвании в Москву на новое дело. Он испрашивает благословение у матери (как и все богатыри), прощается с наречённой невестой – «красной девицей Малашей», и выезжает «в путь-дорогу».

Он, как былинный богатырь, останавливается на перепутье трёх дорог, где расположен кабак «Распутная белка», знатно перекусывает и нарывается на провокацию разбойников: Савва Покляп, Пронька Шелепуга, и человек с присвистом заманили его в ловушку. Клички знатные: Покляп (в былине – «у той у берёзы у покляпыя», то есть – «наклонной, горбатой»). Шелепуга (тоже былинное) – плеть со свинцовыми наконечниками (кстати, Пронька Шелепуга и ходил всё время с плетью, начинённой дробными свинцовыми оплётышами). Человек с присвистом – Соловей-разбойник – один из завсегдатаев разбойничьего притона, от свиста которого закладывало уши у всех его обитателей, как и от свиста его былинного прототипа.

Неизвестно, как выбрался бы Истома из этой переделки, если бы не встретил «двух плечистых молодцов в чёрных подрясниках», поющих духовные стихи (по-былинному, двух калик-перехожих), оказавшихся олимпиевыми учениками: Степаном Тихуном и Поликарпом Молчуном, вместе с которыми они разметали всю разбойничью братию, подобно трём богатырям:

«По праву руку махнут – лежат улицей,

во леву повернут – переулками».

 Потом отправились к старцу Олимпию испросить благословения.

Во дворе обители автор загадывает читателям загадки, описав нескольких людей: «Первый козу вёл-вёл и за оградку увёл, второй дрова таскал, то явится, то пропадёт. Один лишь не пропадал – всё топорничал». Из атмосферы реальности мы попадаем в былину (хитромудрые загадки загадывает Маринка в «Глебе Володьевиче»), где обыденные вещи приобретают чудесный характер. Кроме того, авторский юмор погружает нас в атмосферу игры и позволяет героям и читателю расслабиться после энергичной стычки с разбойниками.

Далее характеристика русского монастыря: «сам пахарь, сам знахарь, сам сторож, сам келарь, сам стряпчий, сам воин», в форме загадки отражает его самостоятельность, ценность и уникальность как твердыни русского духа, ковавшего его на протяжении многих веков. Монах благословляет своих бывших учеников и просит взять «братьев» с собой в столицу, ибо им «ночами бранные забавы видятся: Георгий Победоносец, Дмитрий Солунский, Илейка Муромец, Васка Буслаич» (сплошь – богатыри!). Олимпий говорит, что Молчок и Тихун в науках превзошли Истому: «Пишут чисто, числа слагают, законы чтут и веру в обиду не дадут! Бери, не заплачешь. Не возьмёшь – наплачешься». За шуткой-прибауткой стоит высокая оценка их качеств и потенциала. Впоследствии они становятся верными помощниками Истомы: «Гонцу пришлись по вкусу усвоистость (авт. форма от глагола «усваивать» – былинное словообразование) и любознательность парней, их расторопность и сноровка. Не в пример ему, «братья всё хватали слёту, с первого дня уже зная, как у них (за границей) «покушать, попить, переночевать», да и к чужим языкам были восприимчивы.

На двоих им было 45 лет. Несмотря на то, что Истоме Шевригину в романе 28 лет, они вскоре стали называть его «батей».

В столице Истома получает задание и попадает на пир к Ивану Грозному: «Царь с возвышенного места смотрит на парубка, парубок смотрит на царя... Замедляя шаг, не пряча глаз, опустился на колени и лишь потом склонил голову. После третьего указа голова оторвалась от пола... Иван мизинцем повёл: подь-ко. Шевригин приблизился. – Встань, Истома! – молвил Иван Васильевич так тихо, что услышал самый дальний застольник. Царь протянул руку, Шевригин припал губами».

В вышеприведённом отрывке интересно то, что автор делает акцент на мимику и жесты героев, употребляя сначала практически одни глаголы: царь смотрит, парубок смотрит, опустился на колени склонил голову, после третьего указа (жест) голова оторвалась от пола... Иван мизинцем повёл: подь-ко (жест), Шевригин приблизился. Здесь – только движения, жесты и взгляды, полные глубокого значения и смысла. Немое взаимопонимание и мысленное общение, как мы бы сейчас сказали – до телепатии. Лишь после слов: «Встань, Истома!» – протянул руку, Шевригин припал губами. Автор сжимает ситуацию до предела, а затем концентрирует её напряжение во внутреннее ощущение героя: «Он не замечал ни старости лица, ни серости кожи. Перед ним был Отец Земли, за которого теперь хоть в пекло». «Отец Земли» – прекрасно найденный образ, становится мощным центром, двигателем, вокруг которого разворачиваются действия.

Далее «Иван поманил кравчего (стольник, подающий еду и напитки), что-то шепнул. Тот зычно воспроизвёл: «Сыну боярскому Шевригину Леонтью жаловано место на третьей скамье». У Истомы горели уши, а в них хрустел и перекатывался жар. По счастью, нашлось, кому указать и провести. Он, убей Бог, не вспомнил после, с кем сидел, но то, что «гуси» немелкого полёта, – сомневаться не приходилось. Рязанский и тут не смешался – стать позволяла, а вызову сызмала не боялся. Ел и пил, не чуя, а потому не много (богатыри едят в меру). Лишь временами от кравчего доносило: – Арсений-ста (сокращ. «старый»), великий государь жалует тебя чашей!.. – Дмитрий-ста выпил чашу государеву и государю челом бьёт! – Шевригин вздрогнул от «шила» в локоть (метаф.): – Леонтий-су (обращение – сокращ. «сударь»), великий государь жалует тебя чаркой. – Чарка была невелика. Но Истома принял её в две руки и осушил (уважил!). Потом уже догнал (метаф.), сколь крепка бесовка, –Леонтий-су выпил чарку государеву и государю челом бьёт! – После этого пришлось закусить по правде». Чем не Владимиров пир?

А и приходит он во гридню во столовую,

а глаза-то он крестит по-писаному,

а и поклон-то он ведёт да по-учёному,

на все стороны Добрыня поклоняется,

а и князю со княгинею в особину,

а и проводили-то Добрыню во большо место,

а за тыи за эти столы дубовые,

а за тыи ли ества за сахарные,

а за тыи ли за питья за медвяные.

Наливали ему чару зелена вина.

После пира у Ивана Грозного Истома летел, как на крыльях.

А навстречу: «Двое, ростом в избу, плечи в дверь. В руках? Протазаны (холодное оружие). Да нет же – посох». Здесь – гипербола, которая часто применяется в былинах:

«У калики костыль – дорог рыбий зуб,

дорог рыбий зуб да в девяносто пуд».

И облегчённо вздохнул: «Рязанские морды, кулаками твёрды!». Это были Тихун и Молчок. Он представил их в Посольском приказе Василию Щелкалову, который назначил их в посольскую миссию к папе римскому, взяв с них присягу с крестоцелованием, от себя добавив: «Не будьте, други, беспригодны начальнику вашему, во всём его слушайтесь без прекословия, с угаданием (былинное словообразование) наперёд мыслей его. Ведите себя не бросливо (опрометчиво), а с передней думкою (метаф.). Держите в сердце пользу отечеству, но помните: искусов и соблазнов за путь долгий много разыщется. Блюдите ж честь, достоинство и строгость русскую и в брани, и в брашне (былинное – пир), и в брачине (свадьба). –Умом перед Европой не бахвальтесь, а вот «Андрона подпустить» (прикидываться простачком – ряз.) иной раз в самую пору. Пусть за бревно держат, да не обманув сами обманутся. И помните: всякое ваше пятнышко – христианскому царю поруха». Это – одновременно и отеческое напутствие старшего младшим, и деловая инструкция начальника подчинённым, которые входят в душу и память сильнее, чем канцелярский слог!

Толмачом Истома взял своего давнего попутчика в ратных делах немца Вильгельма Поплера, который знал Европу, как свою подошву, «уходивши пять пар сапог железных, три износивши панциря и изломавши сабель семь» (сказочная метафора долгого и трудного пути и надёжного опыта).

Посольство было немногочисленное и тайное, так как не должно было привлекать внимание врагов (Русь была обложена со всех сторон, и дипломатов туда и сюда задерживали польские и шведские агенты), поэтому до Германии ехали инкогнито, переодетые в немецкое платье. Надо сказать, что богатыри тоже часто переодеваются: в былине «Илья Муромец и Идолище» Илья переодевается в платье странника-пилигрима, чтобы победить врага, который не узнал богатыря в таком обличье. В былине «Добрыня Никитич и Алёша Попович» Добрыня переодевается в «платье скоморошеское», чтобы его не узнали гости на свадьбе Добрыниной жены и Алёши Поповича.

Вернёмся к посольской миссии. По причине противодействия Польши и Литвы прямой путь был заказан, поэтому Истома, Тихун, Молчок и Поплер, двадцать стрельцов да рыдван (большая карета) с сундуками поминков (подарки) поехали в Рим кружным путём через Ливонию, Данию и Германию.

Доехали до Пернова (Пярну), где Истома увидел в первый раз море: «Вдоль небосклона – росная, дрожкая объярь (дорогой персидский шёлк ручной выделки с поперечными рубчиками и струйчато-волнистым отливом).

...Море! – Истома решил искупаться. Один раз сплавал шагов за двести: «Вода простудилась (обновление значения путём использования многозначного смысла слова), но ему, свычному к речным полыньям, в самый раз. Снова влез в воду, нырнул и пошёл-пошёл саженками. Долго… пока острый взгляд не уловил... Что? Замедлил ход. Брызги улеглись, глаза беспокойно вросли в окоём. Ага, у острова Кыхну чернеет точка. И не стоит: быстро набухая, она несётся к нему. Грудь оледенела, как будто наглотался октябрьской водицы...

Уйдя под воду, вывернул назад. После длинного нырка погрёб к берегу со всех сил. Когда оглянулся, точка вымахала в галку. Ещё оглянулся, галка вымахала в чарку с веткой. Судно с парусами. В две мачты! Много парусов, и все чёрные. А на чёрном флаге лупятся (смотрят) две кружки. Белые, как зайцы. Вот вы какие, каперы шведские!».

Здесь идёт ассоциация с купанием Добрыни Никитича во Пучай-реке (от «пучина») из былины «Добрыня Никитич и Змей»:

Начал тут Добрыня во Пучай-реки купатися.

а не тёмные ли темени затемнели,

а не чёрныя тут облаци попадали,

а летит ко Добрынюшке люта змея,

а лютая да змея да печёрския.

Увидал Добрыня поганую змею,

через первую струю да нырком пронырнул,

через другую струю да он повынырнул...

Плотников мастерски показывает стремительное приближение чего-то страшного и непонятного: чёрная точка, галка (видимо «V), затем чарка с веткой, затем на глазах вырастает корабль с чёрными парусами. Здесь автор применяет приём представления от неизвестного к известному, передавая картину в движении. А две крУжки (или змеевидные кружкИ?!) на флаге рисуют картину, которая от волнения расплывается в глазах героя. Что за страсть такая? Тут можно вообразить что угодно. Чёрный цвет и нырки под воду параллельны с былиной.

Далее у Плотникова: «Вылетая из воды и влетая в штаны, он уже мог разглядеть светлые точки над тёмным бортом: лица. В штаны, однако, не влетел». Если в былине Добрыня не смог одеться, потому что его

…млад-то слуга да был он торопок,

а угнал-то у Добрынюшки добра коня,

а увёз-то у Добрынюшки он тугой лук,

а увёз-то у Добрынюшки саблю вострую,

а увёз копьё да долгомерное,

а увёз-то он палицу военную,

стольки оставил одну шляпоньку,

одну шляпоньку оставил земли греческой...

то Истоме «путь к платью отрезал чёрный пёс, дюжий, поджарый, неистовый. Склонив клыкастую морду с запёкшейся пенкой, он невесело скалился. Глаза – бегучие, мутные и тупые. А человек гол и безоружен. Ни палки под рукой, ни булыжника под пяткой. Мелкая безобидная галька на плоских аршинных камнях. Кулаки сжались, правая пятка изготовилась садануть под рёбра, чтобы дыхалку перепахать. Одновременно, кулак должен точно угадать в теменной раздвой – как кувалдой по горшку. Но опять же никакой поруки, что не тяпнет. При таких клыках, прощай и мышца, и сухая жила. А то как бешеный?! (риторич. вопрос). Тогда и без укуса: всего капля слюны – и поминай, как звали. Спасения не будет, и царской миссии – могила. Неужто так глупо, так нелепо? Из-за детского баловства – скупнуться приспичило – подвёл царя-батюшку, а с ним и матушку Русь»…

Внутри абзаца чередуются разные планы изображения – человека, пса и окружающего мира. Перечисление действий персонажа в форме парцелляции разбивается описанием внешней среды и мгновенной оценкой ситуации героем. Появляется внутренняя речь, и мы видим картину глазами героя: кажется, взгляд моментально переходит с пейзажа на пса и обратно. Неожиданно читатель соединяется с героем и видит происходящее его глазами, становясь действующим лицом – одним целым с героем. Это усиливает напряжение и драматизм ситуации.

Вкрапление разговорных слов, просторечия, умолчания; предложения без сказуемого – показывают взволнованность героя, опасение, что провалит миссию и – молниеносную оценку ситуации.

Затем речь незаметно, без перехода, вновь авторская: «Не глядя в глаза, он не отрывался от пёсьих лап. И вдруг, против воли, выгнулся сам, присел, оскалился и низко-низко зарычал. Пёс лениво заворчал в ответ, но как-то глухо, нерешительно-сомлённо... И зверь не выдержал, глазами растерянно рыск-рыск, потом попятился, потом лениво подался влево и потрусил». Неожиданное разрешение ситуации. Противостояние внешне ничем не выделяется, одни глаголы: выгнулся, присел, оскалился и низко-низко зарычал. Но главное слово тут: «против воли». Значит, это было спонтанно: инстинктивно Истома перешёл на общение со зверем на равных, а зверь – понял и подчинился.

Былины «собакой» называют Калина-царя, с которым бьётся Илья Муромец; в другой былине «чудище пёс-Полканище» дублирует Идолище Поганое: «в Киеви людей поедает, по-туриному жвачку жуёт». Илья Муромец, обменявшись одеждой с каликой, является в Киев, застаёт Полкана за едой и, посмеявшись над его обжорством, раскалывает надвое (Истома по аналогии тоже сначала хочет ударить в теменной раздвой, но решает проблему иначе). По другой версии, Илья Муромец побеждает пёсьеголовьго великана-Полкана, который становится его верным другом и служит кормчим на Соколе-корабле, которым русский богатырь командует.

Истома превозмог злобного пса своей внутренней силой. Зверь сдался ему, как равному, но более сильному и умному противнику. Отошёл и «шагов с десяти оборотился – исподлобья, капая пенкой. Истома метнулся к одежде и наперво выхватил нож. Собака семенила вдоль берега, вдруг, в ужасе брызнув ушами (метаф.), присела».

Истома «повернулся к морю. Впродоль чёрного борта – ближе, гораздо ближе к берегу – резнула огневая сабля (метаф.). На каплю опоздав, рявкнул гром... В миг залпа Истома рухнул, как клевер под серпом. Надевая шапку, провалил ноготь в свежую дыру – тёплый, тлеющий нитками, палёный след. Пуля! Били прицельно». Вот и шляпа ему пригодилась так же, как и Добрыне шляпа земли греческой. Но Добрыня ударил змея этой шляпой и победил, а Истоме время ещё не пришло. По-моему, на этом месте он практически пережил смерть и своё второе рождение. Из былины «Рождение Добрыни Никитича» известно, что его рождение свидетельствовал Скимен-зверь:

Наперёд-то выбегает лютый Скимен-зверь,

как на Скимене-то шёрсточка буланая,

не буланая-то шёрсточка булатная.

У того у Скимена рыло, как востро копьё,

у того-то у Скимена уши – калены стрелы.

Прибегает лютой Скимен ко Днепру-реке:

становился он, собака, на задние лапы,

зашипел-то он, вор-собака, по-змеиному,

засвистал-то он, вор-собака, по-соловьему,

заревел-то он, вор-собака, по-звериному.

От того было рёву от звериного

быстрый Днепр-река сколыбалася,

со песком вода возмутилася,

крупны каменья по дну катятся,

мелки камни по верху несёт.

Как заслышал Скимен-зверь невзгодушку:

уж как на небе родился светел месяц,

так на земле народился могуч богатырь.

Былинное свидетельство, что ни говори! Истома же народился для выполнения своей миссии. Тем более, что далее Шевригин переходит границу русского царства и иноземного тридесятого государства.

Об этом говорит встреча Шевригина с кораблём, название которого «Кербер» – пёс Цербер, как известно, был свирепым и бдительным стражем Аида, входа в царство мёртвых из царства живых. Этот знак означает, что Истома вступает на трудную дорогу испытаний в чужеземной стороне.

Здесь «Кербер»-Цербер с норвежским капитаном Мартином Дитрихсом, лицо которого «внушало некую угрозу», выступает не в роли мифического чудища, а в роли лодки с проводником Хароном через реку Стикс. Он удовлетворяет «допытчивость» (интерес) Истомы и его помощников к морскому делу: объясняет назначение корабельных устройств, навигационной карты, судовых приборов, скрытых военных орудий и почему на корабле главное достояние – пресная вода. Интересно сравнить корабль и его капитана с былинным кораблём «Соколом», который ходил по синему морю в достопамятные времена и кормчим на нём служил богатырь Полкан с пёсьей головой:

Хорошо Сокол-корабль изукрашен был:

нос, корма – по-звериному,

а бока зведены по-змеиному,

да ещё было на Соколе-корабле:

ещё вместо очей было вставлено

два камня, два яхонта,

ещё вместо бровей было повешено

два соболя, два борзыих;

ещё вместо очей было повешено

две куницы мамурские.

Ещё были на Соколе на корабле

три монастыря, три почестные;

три торговища немецкие,

ещё три кабака государевых,

три люди незнаемых,

промежду собой языка не ведали...
                        (Былина «Илья Муромец на Соколе-корабле»)

«Кербер», как и «Сокол», занимался торговлей, и капитан поделился с Истомой её секретами. Он просветил Шевригина в судовой бухгалтерии, работе на счётах, судовом дневнике и европейском письме, датской властной структуре и связях с ней (к кому лучше обратиться за продлением проезжей грамоты). По пути снова встретилось пиратское судно с двумя кружками на флаге, и «Кербер» показал своё военное могущество с помощью русских пушек (оказалось, что отец Мартина Дитрихса служил Ивану Грозному, пока его не схватил и не посадил в тюрьму датский король Фредерик II).

На прощанье капитан подарил Истоме книжку в котиковом переплёте. До этого Шевригин вёл статейный список – отчёт Государю и Посольскому приказу о своей миссии, который сохранился до настоящего времени, как исторический документ, опубликованный в огромном собрании дипломатических документов ещё в 19 веке.

Любопытна такая деталь: Шевригин писал там не столбцом, как было принято тогда в России, а по-европейски – справа-налево и на пронумерованных страницах. Очевидно, он оценил удобство европейской манеры письма и перенял её. Если учесть, что в России так стали писать только сто лет спустя при Петре I, то это было новаторством.

«В заветную же книжку, Дитрихсом дарёную, записывал подробно, исповедно переживательное – для посольских отчётов негодное». Её герой назвал нестатейным подневником (чистый вымысел автора). И если статейный список был написан реальным Шевригинским чётким деловым слогом, то текст подневника, стилизованный под 16 век, полон личных откровений и народной этимологии.

В этом подневнике Истома с восторгом описывает чернильницу, шарик которой «при близком знакомстве оказался крошечным земным чревом с проступающим сухоземьем – «материками» и водами – «окиянами», а также тонкими нитками понятных одним мореходам дольных и поперечных резов-«курдинатов» (координат) – где «пара Лели» и «мир Дианы» (параллели-меридианы) – одни из многочисленных интерпретаций Истомы (Истома первый раз слышит некоторые слова и называет их по-своему, как и древний певец «очами-бровями» называет незнакомые ему предметы, а «кабаками-монастырями-торжищем» – неизвестные ему помещения на «Соколе»). Подобная народная этимология часто встречается в былинах (Индейское царство вместо Иудейского, Казаренин вместо Хазарянин).

Этот интересный авторский приём (введение подневника) стал дополнением и расшифровкой к статейному списку, удобной базой для забавных и метафорических ассоциаций Шевригина по поводу непонятных ему иноземных слов, а также правдоподобных сюжетных фантазий...

Шевригин подарил Дитрихсу на память «ездовую русскую одежду прочного сукна», а тот ему – «свой морской двубортный немокнущий сюртук и широкую шляпу», которые потом пришлись ему, как нельзя кстати.

В Дании, не застав на месте короля Фредерика, который был в рабочих разъездах, Истома заглянул в обсерваторию к датскому астроному, алхимику и астрологу Тихо Браге. Позднее сведения пригодились при встрече с немецким королём Рудольфом II.

Получив, наконец, проезжую грамоту, русская миссия поехала далее. Переход из Дании в Германию был тяжёлым и полным опасностей: пришлось бежать из засады, устроенной в гостинице «Наркисс», и тащить на себе весь багаж, который до этого вёз рыдван (богатырская сила!).

Ожидая экипаж, чтобы продолжить путь, усталые беглецы остановились на поляне: «кусты раздвинулись, страшно и огромно на них вылезла лошадиная морда, во влажных глазах плакали два утлых месяца.

«– Поздорову ли живёшь? – икнул Молчок, отвешивая поклон.

– Однова живём! – Лошадиная морда поклонилась, мотнулась к земле. – Братцы, родненькие, уж не чаял я...

Теперь заикали все. Тихий, непотребный ужас, предательски скворча в паху, морозил кровь. Морда беспокойно стригла ушами, потом вдруг чихнула и обернулась шапчонкой – крохотной, кудлатой, но гораздо выше лошадиной. Народ, как был, так и пошатнулся на соломенных ногах. По счастью, мужичонка догадался спрыгнуть, и появился весь – неказист и остролиц, но сразу видно, что шустёр. Тут и лошадиная голова вернулась – из густой и высокой травы».

Интересно, что в былине «Илья Муромец, Ермак и Калин-царь» у богатыря есть «добрый конь да богатырскии», который «испровещился языком человеческим: «Ай же, славный богатырь святорусскии!». Этот конь подсказывает богатырю, как будет идти бой с Калиным-царём, какие опасности его поджидают и в чём он может помочь ему, а в чём не сможет.

Владимир Плотников юмористически обыгрывает эту сценку, снимая напряжение от побега. Юмор ситуации состоит в том, что беглецы испугались «говорящей лошади», которая неожиданно появилась из кустов, скрывших её владельца, не сдержавшего радостный возглас. Из-за того, что лошадиная морда опустилась к траве, она чудесным образом обернулась «кудлатой шапчонкой», так как путники не заметили за ней лица наездника (видимо, маленького роста), шапка которого оказалась якобы надетой на голову лошади. Ситуация разъяснилась, когда мужичонка соскочил наземь, отделившись от своего скакуна.

Сколько я потратила слов, потеряв некстати весь юмор (ничего не поделаешь, надо же узнать, откуда он взялся!), чтобы описать ситуацию, на которую у Плотникова ушло всего несколько строк. Автор достигает этого при помощи оптической иллюзии за счёт смещении экспозиции картины в глазах зрителей и наложения одной картины на другую. Причём сделал это без метафор и сравнений, практически используя одни существительные и глаголы: «кусты раздвинулись», «вылезла лошадиная морда», «стригла ушами», «поклонилась, мотнулась к земле», «чихнула» и «обернулась кудлатой шапчонкой». Этот приём называется «безОбразная образность». Ёмко, динамично, и в то же время – чудесно и смешно.

Вернёмся к посольской миссии. На аудиенции у германского императора Рудольфа II в Праге, в которой тогда находилась столица Германии, решалась судьба Шевригина как дипломата. Ему удалось расположить к себе монарха рассказом об обсерватории Тихо Браге и русскими соболями: «Шевригин слабенько кивнул ребятам, и цесарь увидал, как за спиной квадратного здоровяка взорвалось лёгкое облако из жаркого снега, а потом – из тёплого, но чёрного… 10 белых, 30 чёрных. Русский рыцарь, – шерстяной тюрбан, лисья шуба в аляпистых пристёжках, тиснёные сапоги, – выстлал тронное изножье кипенной «периной». Всё делал небрежно – с достоинством князей... Рудольфу импонировали грация и гордость».

Здесь много предметных деталей. Главная – «лёгкое облако из жаркого снега, а потом – из тёплого, но чёрного» – чудо, которое приковывает взгляд цесаря, как и неторопливые действия Истомы, которые завораживают его. Король заинтересован и с некоторым пренебрежением осматривает каждую деталь одежды на Шевригине: «шерстяной тюрбан, лисью шубу в аляпистых пристёжках, тиснёные сапоги», но после разговора про обсерваторию Тихо Браге (король – сам втайне астроном, астролог и алхимик) переходит к симпатии и эмпатии. Истома официально принят как посол, подтверждает свой статус и получает грамоту на дальнейший проезд, после чего нет необходимости ехать инкогнито, и московская миссия переодевается в русское платье и едет открыто.

 В Праге ему сказали, что по пути в Рим он обязательно должен проехать через Венецию, но у него не оказалось царской грамоты к венецианскому дожу. Но Истома «запросто мог подделать самую завитушную подпись и даже печать. Любую «гербовку», раз увидев, при нужде сумел бы через годы воспроизвести».

Недолго думая, он и подделал, взяв царскую печать от неиспользованной проезжей на имя курфюрста Саксонского. Эта хитрость в стиле Алёши Поповича потом ему аукнется в истории с иезуитом Антонио Поссевино, которого папа римский отправит в Москву с ответным посольством.

 Истома при посещении венецианского дожа, «когда вводили в зал, отвесил три поклона большим обычаем». Что это за «большой обычай? Смотрим в былинах:

А и приходит он во гридню во столовую,

а глаза-то он крестит да по писаному,

а и поклон-то он ведёт да по-учёному,

на все стороны Добрыня поклоняется...

Во время приветственной речи Истома «звал возить товар с обоюдной выгодой через наши земли и волжскими водами доставлять их в Персию». Мысль о торговле понравилась, и получилось, что Истома завязал переговоры, вести которые его никто не уполномачивал. В своём подневнике он хвастается, совсем как Алёша Попович, что в этих переговорах Господь его «милостью не оставил: о чём ни спросят, про то в голове вся суть дивной радугой развиднеется», и сам дож ему сказал, что «не допускал никак увидать в московите такой учёности, открытости и широты», добавив слова ему «неведомые, но милонравные: «эродицеон» (эрудиция) и «инде-легенда» (интеллигенция), а его помощники кричали: «фуроре» и «три-ум-фа» (триумф). И «скромно» добавляет: «Ну, уж тут они лишку – про три ума-то»... Простим ему великодушно эту милую похвальбу, тем более, что «инде-легенда» и «три-ум-фа» звучит уморительно, но триумф-то, действительно, был, и Шевригину даже хотели устроить салют на обратном пути из Рима. Пушечный салют должен был состояться в Болонье, но этого не позволил сделать местный архитектор. В это время там шло активное строительство Palazzo del legato. По словам хрониста Аламанно Бьянкетти, бомбарды уже вытащили из дворца на площадь, когда к папскому легату кардиналу Чези пришёл руководитель стройки и объяснил, что новые стены ещё не высохли и обязательно рухнут.

От такой славы и почёта у кого угодно могла проснуться «звёздная болезнь», и Шевригин брал себя за уши и повторял, как проклятый: «Качественность посла в том, чтоб до самого конца не закружиться, не ослепнуть, не оглохнуть, не угореть». Помогло.

24 февраля 1581 года миссия Шевригина достигла Рима. Их встречала конная процессия – сотни полторы вооружённых конных воинов и ещё две сотни кавалеристов во главе с кардиналом Фердинандом Медичи, который сказал, что «наместник Бога на римском столе с нетерпением ожидает высокого гостя от великого русского герцога и жалует ему для путевого удобства три лучших своих колымаги». Сочетание «наместник Бога» жалует «три лучших своих колымаги» звучит несколько юмористически, но колымага была как нельзя кстати.

Перед встречей с папой римским Истому очень заботил вопрос целования туфель, что было обязательным условием любой аудиенции, и он пришёл к выводу: «Разве унижение – папе туфлю облобызать, если за этим кровавый чобот Батура от Родины отзынет (отстанет)?». Но, как это сделать, не умаляя своего достоинства и достоинства своей державы? Шевригин сделал. Пошёл вприсядку – помогла широченная, распашная шуба: «юбка колокольная». Когда приблизился к папе, Истома легко присел, «молнией поджал коленки и наклонился к красным туфлям». Герой явно «соскоморошничал» и превратил обряд целования туфли в цирк и театральное представление (совсем в духе Алёши Поповича).

Последняя ночь в Риме ознаменовалась происшествием. Возвращаясь от римских газетчиков «жёлтой прессы», которая там называлась «avissi». Истома встретился с римским разбойником, «истинным князем ночного Рима», медвежеподобным Паоло Орсини, который пригласил московита разделить с ним первую пробу шестидесятилетнего вина, возделанного его дедом. После выпитого кубка хозяин увлёк его в уединённую беседку, убранную живыми розами, тюльпанами и лилиями. Туда доставили бочонок вина. Но Орсини придумал забаву поинтереснее – перетягивание рук: «Вашу руку, сеньор Моска!..». Сцепились. Шевригин отметил: невзирая на толщь мышцы у герцога довольно изящная кисть. Просто она «из жести». Против жести подойдёт булат. Во вторую минуту прояснилось: да, сила есть, и всякому за честь! Бросило в пот. Обоих. На третьей он потомил маленечко и как бы с неохотой завалил»... Богатырская схватка кончилась тем, что «свирепо отсверкав зрачками, князь сглотнул ярость» и предложил выпить. Затем он рассказал Шевригину о Венеции, республике, о Реформации и язовитах, и подарил клетку с белым голубем – «облако в перьях».

Этого голубя Истома должен выпустить в Венеции, чтобы связаться с человеком, «от которого в будущем будут зависеть судьбы государств». Фактически, Шевригин завязывает отношения с европейской оппозицией, которая противостоит иезуитам, и сам внедряется в их агентурную сеть в интересах своего государства.

В Венеции этот голубь приводит его к магу Паоло Сарпи, который погружает его в гипнотический сон под воздействием канабиса. Этот сон похож на «Химическую свадьбу» Христиана Розенкрейца, третьего манифеста тайного братства рыцарей Розового Креста или Креста, составленного из роз. Целью его был философский камень, с помощью которого посвящённый мог произвести трансмутацию своего духа, преобразиться, соединяясь с Богом, и получить выдающиеся способности. От этого тайного братства произошли все масонские общества Азии, Европы и России в 18-19 веке.

Маг погрузил Истому в сон, как неофита, посвящаемого в тайны братства. В этом сне он должен был пройти обряд духовной смерти, чтобы возродиться к новой жизни для великого делания (мечтой розенкрейцеров было с помощью своего учения, как по взмаху волшебной палочки, решить все проблемы мира, накопленные за века). Но с самого начала что-то пошло не так. У меня нет цели разобрать все элементы сходства сна Истомы с «Химической свадьбой» Розенкрейца: они есть, несомненно, так же, как и отличия. У меня задача – найти сходство с былинами. Но всё по порядку.

Сначала Шевригин получил предупреждение. Выпустив голубя из окна гостиницы и проследив за его полётом, через некоторое время он увидел под своим окном человека, направившего на него подзорную трубу, от сверкающей линзы которой на Истому «накатило обессиливающее чувство, как на перновском взморье, когда в него упёрся упырём, отсасывая силы, смердящий зрак корабля – пречёрного и злобного… А рядом, в двух шагах, – к прыжку готовый, как сажа чёрный, пёс с пенным бешенством в глазах и пасти». Ощущение смертельной опасности. Как это получилось?

Практически ямбические строфы: «когда в него упёрся упырём / отсасывая силы / смердящий зрак...»; «а рядом, в двух шагах / к прыжку готовый / как сажа чёрный, пёс...», перемежаются прозаическими фрагментами и создают рваный ритм прозиметрии. Если количество стоп мы обозначим цифрами, а прозаические вставки «–» (тире), получается: – 5-3-2 – 3-2-3 –. Если цифры заменить высотой зубцов на кардиограмме, а прямую линию прозы – тире, то видно, как замедляется и учащается сердцебиение и как замирает сердце. Всплеск сердечной активности, выдающий волнение, и – волнообразное уменьшение её симптомов. Вернулся голубь, сел Истоме на плечо и «нежный клюв подёргался у губ. Истома не удержался и ответил» – «почеломкался» – поцеловался, как голубь с голубем, и успокоился.

 В былине «Илья Муромец и Маринка» на тереме у «б... Маринки»:

сидели два сизыих голубя,

носок-то к носку они целуются,

правильными крылами обнимаются...

Таким образом наши предки обозначали «дурной дом» (публичный). Истома был чист, как голубь, и поцелуй с голубем символично подсказывает, куда ему придётся идти и какое ему предстоит испытание.

Итак, Истома идёт к Сарпи и видит сон, в котором ему снится, что «в лесу было сумрачно, но весёлые зайчики всё бойче проскакивали сквозь ветки, золотя листья и траву, а с неба как будто провисла огромная белая фата. Весна готова к свадьбе, а он заливается радостным смехом, а с языка срываются напевы:

«Ой, да шёл рекою-реченькой наш старый молодеченько,

Ой, да зачерпнул он три горсточки речной водицы,

А водица речная та сделалась кобыльим молоком,

А молоко то пьяным было да ушатало буйну головушку.

Но сказал той реченьке наш молодеченько:

– Нет, не быть тут лиху-лишеньку.

Я не просто так, невестушку ищу, мою Малашу-девушку.

Помоги мне, речка-реченька, до миленькой добратися

И колечко моей суженой да надети.

А не то я брошу сабельку да поперечь,

И водица твоя закиснет горше сусла-бражечки»…

Эта песня, несомненно, стилизована под народную. Но сколько в ней элементов былины! В словах встречается много уменьшительных суффиксов: «реченька», «молодеченько», «головушка», «водица», «горсточка», «лишенько», «невестушка», «миленькая», «сабелька», «бражечка». Сравним былины: «Илюшенька», «Добрынюшка», «Алёшенька», «шапочка», «головушка», «рученька», «сабелька», «дубинушка» и т.д. и т.п. Повторы также характерны для былин. У Плотникова: «речка-реченька», «лихо-лишенько», и повтор синонимов: «сусло-бражечка». В былинах:

Конь стоит наубел-белый,

Хвост-грива научерн-черна.

В одном двустишии повторы: «наубел-белый», «научерн-черна» и «хвост-грива» по аналогии с «суслом-бражечкой».

Но вернёмся к анализу происходящих событий. Ох, неспроста водица речная сделалась кобыльим молоком! Это говорит о подлоге, о том, что не всё в этой картине так, как ему кажется. Что же ему помогает увидеть всё в реальном свете, а не в мороке? Русский дух. Недаром в этой песне он поёт: – «старый молодеченько»: наверняка в нём проснулся дух Ильи Муромца и двух его товарищей (генная память?) и подсказал ему, как себя вести.

А идёт он во сне по дороге, которую ему указала «Малаша», но вдруг «ветер снёс ему шапку и стал стегать ветками по глазам (голову снесло! – и ослеп!). Вокруг потемнело, лес стал гуще, перейдя в бурелом, хлынул ливень, буквально по его следам гвоздили молнии». Похожее место есть в былине «Добрыня Никитич и Маринка»:

Брала-то ли Маринка булатный нож,

она резала следочики Добрынюшкины,

сама крепкий приговор да приговаривала:

«Как я режу эти следики Добрынюшкины,

так горело бы у Добрыни ретиво сердце

по мне ли по Маринке по Игнатьевне».

Значит, Истома находится под действием магии, заговора и гипноза, которые ведут его якобы по пути-посвящению, где он должен стать послушным орудием своего наставника, фактически его гомункулом. По дороге он отдаёт стражам хлеб (волю) и соль (мышление). Но воду во фляге исконная русская река превратила в кобылье молоко, и он отдаёт стражу только прокисшее сусло, а не воду, которая символизирует чувство. Благодаря родной матушке-реке он не отдаёт во власть Паоло Сарпи всего себя, как положено в обряде: чувства остаются при нём, и это спасает его.

Но «за это время «Малаша» исчезла. Зато появился господин Сарпи и красавица с камышовыми локонами. Взяв его под руки, они отворили одну из дверок. Так он оказался в спальне. Он хотел прилечь на кровать передохнуть, но кровать провалилась и рухнула с ним в подземелье». И этот момент есть в былине «Три поездки Ильи Муромца», где его встречает коварная королевична, которая, напоив и накормив его:

Привела его-де в ложни тёплые;

да стоит старый у кровати, головой качат,

головой-то качат, приговариват:

«Да я кольки по святой Руси не езживал,

такова-де чуда я не видывал:

да, видно, это кроватка подложная».

Да хватил королевну на белы руки,

да шибал её ко стены кирпичные...

Обвернулася кроватка тесовая

да увалилась королевна во глубок погрёб...

Видно, наши предки испытали на себе подобную процедуру, как и Истома Шевригин. Ничего удивительного в этом нет, так как потомки халдейских жрецов бежали в Венецию из Карфагена (после победы римлян в третьей Пунической войне), а в Карфаген они попали из Вавилонского царства после его разрушения персами (в Вавилоне они появились вместе с шумерами – потомками атлантов, выживших в катастрофе). Эти мудрецы известны своей древней магией, астрологией и алхимией, которые передали посвящённым византийцам. Известно, что причерноморские скифы в VII-VI веках до нашей эры господствовали в Передней Азии и даже ходили в совместные походы с вавилонянами. Возможно, там они и познакомились с этими «кудесниками» и их колдовством, сведения о которых дошли до нас туманными намёками в былинах.

Сон Истомы продолжился: в погребе оказалось много богатых людей, «раздался призывный звук охотничьего рога, и вся знать расселась за столами. Зазвенели бокалы, полилось вино, кальянные клубы замутили головы. И вот уже чинные господа превратились в развратниц и распутников. Тела свивались удавами в порочных объятиях. Но всё снова оборвалось от божественного звука хорала».

Перед ним предстала ослепительная Малаша в драгоценностях, белых розах и золотых звёздочках, «улыбнулась чужой улыбкой, лицо ужасно исказилось, а посиневшие руки в пепельных прожилках обвили его шею» (панночка?!)... Истома очнулся и яростно оттолкнул от себя... спутницу Паоло Сарпи, которая уже развязывала на нём пояс!

Преподобный Иоанн Лествичник писал о снах: «Бесы многократно преобразуются в ангелов света и образ мучеников и представляют нам в сновидении, будто мы к ним приходим, а когда мы пробуждаемся, то исполняют нас радостью и возношением. Сиё да будет тебе да знаком прелести; ибо ангелы показывают нам муки, страшный суд и разлучения, а пробудившихся исполняют страха и сетования. Если станем покоряться бесам в сновидениях, то и во время бодрствования они будут ругаться над нами. Кто верит снам, тот вовсе не искусен; кто не имеет к ним никакой веры, тот любомудр. Итак, верь только тем сновидениям, которые тебе возвещают муку и суд; а если приводят в отчаяние, то и они от бесов».

Значит, этот сон – искушение, которое Истома с честью выдержал. Великолепная «Малаша» не могла быть «красной девицей Малашей», носившей русский сарафан и не знающей никаких драгоценностей. Чувство к ней не подвело его, и он опознал «оборотня», готового совратить его, взять в плен его душу и завладеть волей и мыслями. Шевригин не покорился бесам во сне и сохранил свою самостоятельность в бодрствовании.

Паоло Сарпи оценил по достоинству его волю и стойкость: «Успокойтесь, сеньор. Это была проверка вашей воли – она прочнее кремня». И далее продолжил: «Наша беседа может обрести великое значение для вашего государя, моей Венеции и остальной Италии». После чего показал ему мощный для того времени телескоп, сделанный по чертежам Леонардо да Винчи.

«Этой штуке, оптинке, цены нет на войне или в море», – только и молвил гонец». Сарпи предложил свои услуги царю, даже обещал построить флот и поставить Венецию в один ряд с Россией и ещё много чего. Короче, вербовка агента прямым текстом, если не получилось под гипно-канабисом.

Шевригин понял, что «в беседе с венецианцами, как и иезуитами, нужно держать ушко востро, мёд пить, на ус наматывать, но словами да обетами не бросаться». На обольщение ни во сне, ни наяву не пошёл, но принял к сведению, что можно использовать. Следует отметить, что небольшое изменение сказочной концовки: «Мёд-пиво пил, по усам текло, да в рот не попало» на «мёд пить, на ус наматывать, но словами и обетами не разбрасываться» разворачивает мысль от пышного пира на мыслительную работу разведчика без томов разъяснительной информации.

Попутно в подневнике он делает экономический анализ ростовщичества, которое легло в основу венецианских банков, приносящих баснословную прибыль Венеции; описал паутину, которой они покрыли Европу и Азию; и к чему приводит такая зависимость государства, попавшие в их сети (оценил генезис капитализма – достойная работа для Добрыни Никитича в условиях 16 века).

Кроме того, сделал вывод, что всегда «пользительно учитывать непривычные нашему уму хитрости и коварства. За что и благодарен Орсини с Сарпи, что устроили эту встречу». Эта наука помогла ему выдержать следующее испытание.

На обратном пути в Московию, в Праге, на аудиенции с германским императором Рудольфом II Истома познакомился с ещё одним магом, алхимиком и астрологом Джеронимо Скотто и стал искать с ним встречи. Имя Скотто при жизни было окружено множеством легенд. Его сравнивали с Фаустом Гёте. Говорят, что однажды Скотто в одно и то же время позвали к себе обедать папа римский и кардинал Борромео, и мага видели обедающим с каждым из них в двух разных местах одновременно. Требник под одеждой одного из кардиналов колдун превратил в колоду карт. Рассказывали о том, как 27 июня 1580 года Скотто чудесным образом потушил пожар под стенами гродненского замка, где в это время находился король Стефан Баторий. Сохранилась история о том, как этот маг показал в зеркале одному архиепископу самую красивую из женщин Италии Агнессу фон Мансфельд. Архиепископ потерял голову, отказался от сана и женился на ней. Говорили, что Скотто являлся шпионом императора и папы римского (и не только их!) одновременно. Развлекая князей и придворных своими фокусами, он исполнял множество дипломатических поручений, получая неплохую плату из нескольких источников. Есть сведения, что германский император Рудольф II тайно послал его к «послу Московита», видимо, для того чтобы прочитать его мысли, так как у Скотто была репутация колдуна, умеющего читать чужие мысли. Но, очевидно, у него был к московиту и свой личный интерес. Итак, встреча.

В доме не было «никаких образов или распятий. Но Истома нашёл поклонный угол и перекрестился». Хозяин усадил гостей за овальный стол, который «был уставлен кувшинами и бутылями с вином». Истома осмотрелся и увидел: «в комнате небольшой уютный камин, на нём стояли мраморные часы в виде древних развалин с парой столпов по бокам. На правом сидела бронзовая сова, на левом – медный пеликан. Стрелка-алебарда указывала на цифру X». Сова была символом тайного общества иллюминатов, пеликан – один из символов тайного братства розенкрейцеров. Скотто, значит, являлся руководителем союза иллюминатов с розенкрейцерами (цифра X означает десять ступеней посвящения, то есть «посвящённого», и обозначает главу ордена). Что означает «пара столпов по бокам»? Цифру II? Но единицы разобщены, значит, получается: I+X+I.

На IX-й ступени давали понятия о сексуальной магии (химическая свадьба у Паоло Сарпи), заимствованные из тантры. Затем был разработан ритуал XI-й степени, как перевернутой IX-й. На этой стадии изучались гомосексуальные практики, открывающие более сильные энергии, которые дают страшную власть.

Одним из этапов посвящения у розенкрейцеров является заключение неофита в гроб. Мастер оставляет ученика там на несколько часов (от 6-и до 24-х), объявляя, что уходит совещаться с членами Совета о том, готов ли неофит к высокому званию. Если недостоин – он остаётся в гробу (саркофаге) навеки. Оставаясь в неведении о времени обсуждения и его результате, инициируемый претерпевает большие духовные муки и прозревает, либо умирает.

Это напомнило мне былину «Илья Муромец и Святогор»:

Ездил-то стар да по чисту полю,

въехал стар да на Святые горы,

да наехал стар да на богатыря...

«Святы горы» – это Кавказские горы. Во времена Ильи Муромца там был Хазарский каганат, в котором вершину власти захватили венецианцы, бежавшие из Византии в результате гонений на ростовщичество. Изощрённые в мудрости египетских жрецов, халдейской и персидской магии, связанные между собой тайным обществом, они основали тайные ордена по всей Европе и Азии. В Евангелии от Матфея сказано: «По плодам их узнаете их. Собирают ли с терновника виноград, или с репейника смоквы? Так всякое дерево доброе приносит и плоды добрые, а худое дерево приносит плоды худые». Под руководством тайных обществ прошли европейские революции 18-19 веков, декабристское восстание в России 1825 года, российские революции в 20 веке, африканские и азиатские в 21 веке. Завершим небольшое отступление и вернёмся к былинам.

Помирившись после небольшой стычки, два богатыря

Увидели чудо-чудное,

чудо-чудное да диво-дивное:

как состроен стоит да ведь белый гроб...

Илья Муромец спрашивает: «Для кого ж этот гроб состроен есть?» и ложится в этот гроб. А Святогор ему отвечает:

Не для тебя этот гроб состроен есть,

дай-ко я ведь лягу да во сей-то гроб...

И попросил закрыть его «дощечками дубовыми», а потом попросил открыть те «дощечки дубовые». Но Илья Муромец не смог оторвать ни одной доски.

Тут Святогор и помирать он стал,

да пошла из него да пена вон,

говорит Святогор да таково слово:

«Ты послушай-ко, крестовый ты мой брателко!

Да лижи ты возьми ведь пену мою,

дак ты будешь ездить по святым горам,

а не будешь ты бояться богатырей,

никакого сильного, могучего богатыря».

Если это была та пена, из которой вышла Афродита, то понятно, почему Илья Муромец отказался её лизать, сказав, что ему не нужна такая большая сила, которая к земле гнёт, и что ему хватит своей силы.

Тут Святогор и помер. Что же это означает? Инициация? Очень интересную историю рассказывают нам былины, являя нам отголоски древних, языческих и колдовских мистерий, которые вынуждены были проходить наши предки, общаясь с внешним миром. Есть чему поучиться.

Поэтому, сказать, что перед Шевригиным оказалась очень непростая фигура, это – ничего не сказать... Общение со Скотто было без посредников – толмач уснул. Истома всё понимал без слов, не зная языка. Чтобы завязать разговор и заинтересовать необычного собеседника, Шевригин вспомнил о Тихо Браге, посещении его обсерватории и спросил колдуна: «Так отчего же столь знатные чародеи, как ты и Брагов, не могут справиться со злом мира, не могут исцелить больных и вразумить безумных?».

Джеронимо Скотто ответил: «Если всевышний когда-либо спит, то он проспал именно последние пять тысяч лет. Либо же, как знать, всё, что есть, вместе с нами и нашим сегодняшним диалогом, – всего лишь его сон. Страшный сон Бога».

Это относит нас к шекспировской «Буре»: «Мы сотканы из вещества того же, что наши сны, и сном окружена вся наша маленькая жизнь». Шекспир был розенкрейцером? Таких данных нет, но он мог быть знаком с ними, так как имел широкий круг общения.

Как же просто, но убедительно разбивает Шевригин мистический флёр этого лукавого, тайного учения: «Если бы Бог спал, то сон был страшен только для нас. Будь сон так страшен Ему, Он бы проснулся. Поэтому никакого сна нет. Есть мы и есть Господь наш», – он твёрдой рукой перекрестился. – Вот вы все тут, как я погляжу, сомневаетесь, сомневаетесь. У нас на Руси такого нет. И Бог с нами».

И ответить адепту розенкрейцерства было нечего, кроме как повторить: «Бог с вами...». Далее он поведал, что молодое общество самых просвещённых людей Европы преследуют иезуиты, и оно хотело бы укрыться от гонений в России (кстати, позднее они, действительно, там и укрылись). Чтобы доказать свои способности, он явил Истоме волшебное зеркало и исполнил три желания: показал царя Ивана Грозного, затем избу Истомы, клубы дыма от пожарища. В волшебном зеркале Истома не понял, что видит гибель своей деревни, сожжённой ногайским чамбулом (летучим отрядом) во время набега. Сколько таких набегов пережила матушка-Русь! Былина «Князь-Роман и братья Ливики»:

Ехали оны ко третьему селу самолучшему,

самолучшему селу Переславскому:

во том селе было девять церквей:

оны то село огнём сожгли,

разорили те церви соборние,

чёрных мужиков повырубили,

полонили они полоняночку

молоду Настасью Митриевичну....

Ради сохранения интриги мы не будем говорить о том, чьим прототипом стала «молода Настасья Митриевична» и что с ней случилось далее. Тем более, что это достойно отдельного исследования.

Третий том заканчивается на том, что русское войско после Великих Лук сосредотачивается возле Смоленска. Царь собирает все силы, зовёт на помощь казаков, назначает главным воеводой Дмитрия Хворостинина, бывшего монаха, бывшего опричника, талантливого военачальника, героя осады Полоцка (1565 год), разгромившего татар при Молодях (1572 год). Иван Грозный называет его «князем Невским и Донским в едином лике». Он был не из родовитых бояр, но служил Отчизне верой и правдой и позднее был признан одним из лучших русских полководцев XVI века.

Автор описывает, какую зависть вызывают его ратные успехи у бояр, которые были много родовитее его и не могли смириться с его превосходством и первенством. Верной подмогой ему были казаки и князья, которые пробивали себе дорогу, как и он: своим умом, старанием и способностями.

Хвастовство бояр в его присутствии было беспредельным, а умаление его достоинств и уничижение побед граничило с хамством.

Несмотря на царский указ, они не желали подчиняться ему, потому что подчиняться «худородному выскочке» для их спесивого самолюбия было оскорблением. Это имеет аналогию с былинным хвастовством столбовых дворян. В былине «Соломан и Василий Окульевич» можно прочитать:

Все на пиру порасхвастались,

кто чем хвастает, кто чем похваляется:

иной хвастат несчётной золотой казной,

иной хвастат чистым серебром,

иной хвастат скатным жемчугом,

иной хвастат добрым конём,

иной хвастат шёлковым портом,

иной хвастат сёлами да присёлками,

иной хвастат городами да пригородками,

а иной хвастат домом, высоким теремом,

иной хвастат молодым молодечеством,

умный-разумный старым батюшкой,

безумный дурак хвастат молодой женой.

Не о них ли тужил Иван Грозный: «Эх, мне б ишо пяток годков на полный мах, да чтоб десяток смрадных семеек стравить. Иль бы хоть семёрочку… Шуйские, Мстиславские, Шереметевы, Голицыны, Трубецкие, Лыковы-Оболенские, Романовы, гм, Воротынские… Ну, не всех – через ситечко. От скольких бед бы Русь отвёл. Сидят свиные ноздри и древу корни роют, всех славных делом и резвых разумом клыками точат, в хлам дерут, к кормилу не подпускают. Да кабы следовал я месту ихнему, то никогда бы Воротынского с Хворостининым под Молодь не приставил. Сколько пени я боярам уплатил по местническим спорам, лишь бы свежу поросль продвинуть. А будь бояры старые, квакши прыщавые по верху, как впредь, и вам бы всем в трясине сгинуть, ни побед, ни свобод не знаючи… Вот мой смысл, и крест и терновая шапка: проказу местническую вывести, ибо я Святой Руси броздодержатель, Веры Православной и Третьего Рима утвердитель на прахе блудни вавилонской»…

А что же его выдвиженец Хворостинин? – «Князь Дмитрий отступил на третий шаг, по плечам себя ударил перекрёстно, состроил боярам рожу и губами крякву спустил». Подурковал с ними, и подсел у костра к одному из казаков: «Поздорову ли живёшь, атаман?». В дружеской беседе Ермак (а это был он!) приободрил князя: «Хе-хе, князь Дмитрий. Без бояк! Ляшком смердит-то, и вонько-о-о. Но время, время дорого, покуда вороньё моё при силе». После боярского злословья зазвучало просторечье, и на душе стало легче: выдюжим.

Воевода отдал распоряжения о скрытом наступлении, «ступил в тень, в груди отмяк и улетучился пузырь волнений: «Хорошо, Господи! А жалобу о месте? – пусть её, закинут! Они в суд, я на поле. На поле первенства не отсудят и не остудят. Никому не удалось. А государь прикроет. Прикроет аль нет?». (Риск был! А без него – куда?)

Он весело глянул на угрюмого ворона, похаживающего у костра. Птица навела правый глаз – пустой, но умный, – стрельнула месяцем, да как ухватит кусмень козлятинки. Ширк, ширк, ширк – пошла, пошла и поминай, как звали... Добрый знак, добыча будет»… Не чета этот ворон той вороне, что царю гадала. Вестник, сродни былинному... А ведь верно указал! Вот и не верь после этого приметам...

«…В такой вот огненной ночи на Днепре и воспрянул свет Руси богатырской» – на этой былинной, оптимистической ноте заканчивает автор третий том «Московита и язовита».

Связь с былинными мотивами наделяет сюжет романа мощными корнями, и он ветвится вверх, обрастая ветками-сюжетами, и кроной достаёт до современности, отражаясь в реке жизни, в которой появляются всё новые и новые притоки со своими особенностями, образующими новые течения. Они взаимопроникают друг в друга, оказывая влияние на общее течение. А роман, как плот, плывёт из Руси прошлой через Русь настоящую в Русь будущую.

Автор сообщает, что когда он написал и напечатал в журнале «Русское эхо» первую книгу романа «Московит и язовит», он «не ведал, что скоро случатся майданные события на Украине», иезуитские предпосылки которых разобраны в этой книге.

Когда написал и напечатал в журнале вторую книгу «со «стамбульским сюжетом», то никак не мог предполагать, что скоро случится «замятня» с Турцией».

И никак не мог предугадать «в 2012 году, начиная работу, что папа римский встретится с нашим патриархом».

Следует добавить, что автор, заканчивая третий том, не знал о СВО, которая началась 24 февраля 2022 года, но в романе описаны предпосылки войны с русской Литвой XVI века, которые оказались такими же, как и на Украине в XXI веке. В романе показано, как в Литовской Руси произошла замена православия на католичество и русского языка – на польский; как русские литовцы отказались от своих корней – то же самое происходит и на Украине в настоящее время.

Удивительно, что генезис этих конфликтов можно проследить и по нашим былинам. Эта связь романа с событиями «старины глубокой» и послужила темой для этого эссе.

 

Язовит

Текст романа Владимира Плотникова «Московит и язовит» – для нас не просто текст, а сложнейший лабиринт, созданный из многочисленных загадок истории; вход, в который, с одной стороны, находится на площади Петра в Ватикане, построенной в форме замочной скважины, а с другой стороны – на Красной площади в Москве (в форме прямоугольника). Дверь, которую приоткрыл Иван Грозный, вставив в замочную скважину свой ключ к решению проблемы перемирия с Польшей в Ливонской войне, впустила поток новых проблем. У римского папы Григория XIII – два ключа: золотой и серебряный (герб Ватикана). Одним ключом он проворачивает перемирие, другим – посылает иезуита Антонио Поссевино с разведывательной миссией узнать возможности присоединения православной Руси к католичеству.

Согласно древним традициям числом полноты является цифра «четыре» (Красная площадь имеет форму прямоугольника – 4 угла). Четвёртый угол в индийских храмах часто оставляли недостроенным, подразумевая новые факторы, возникающие в развитии, без проработки которых последнее невозможно. Четвёртый угол нашей картины, 4 том «Московита и язовита», который ещё пишется, – пространство для нерешенных вопросов, исследований и открытий. Политический детектив Владимира Плотникова, наполненный приключениями, мистикой и скрупулёзным анализом исторической действительности 16 века, как резьба замочной скважины, проворачивает ключ времени в 21 век. Строгость мысли, которой всегда придерживается автор, является путеводной нитью, без которой можно затеряться в этом лабиринте борьбы жизненных интересов и высокомерных амбиций, насущной необходимости и едва угадываемой возможности, в бутылочном горлышке которой находится выход в будущее из тупика прошлого.

Московит против язовитов. Среди иезуитов, представленных в романе: Фрэнсис Уолсингем (1 министр Елизаветы I, член Тайного совета, начальник разведки и контрразведки Англии); Стефан Баторий – польский король; Ян Замойский – польский государственный и военный деятель, дипломат; Антонио Поссевино – римский секретарь генерала Ордена иезуитов, папский легат в Европе в Московии. Все они – выпускники Падуанского университета, который был организован и существовал под покровительством Венецианской республики, давал прекрасное, всестороннее образование и готовил кадры для иезуитов. По словам Владимира Плотникова, из его недр выходили лучшие проповедники: «ибо ни один из дружинников Христова ордена не погнушается войти в чужой дом, чтобы «запросто посудачить» на любом наречии и жаргоне, и только ради того, чтобы укрепить дух последнего из нищих. Братья во Христе не ленятся в оттачивании и совершенствовании своего красноречия вплоть до просторечия и даже косноязычия... Помимо благородной латыни, дружинник не брезгует знанием самых тарабарских, варварских языков, будь то норманнский, литовский или речь московита. С адским терпением он найдёт ключ к сердцу блудницы и очарует ум дурака. Он с превеликим усердием отпустит грех негодяю и искренне укрепит дух подвижника новыми примерами святости, он легко одобрит козни авантюриста и восхитится доводами еретика (ведь всё это опять же на пользу дела Христа)».

Генерал Ордена Клаудио Аквавива говорит Антонио Поссевино: «В том и превосходство нашей организации перед другими католическими орденами с их тупой нетерпимостью, что мы участвуем в Божьем предопределении ниспосланным нам правом творить Произвол Его всей мощью нашей Дружины, тогда как францисканцы или бенедиктианцы не смеют преступить черту пресловутого греха. В своём фанатизме они никогда не снизойдут до интимной беседы с еретиком и гугенотом. Одни лишь мы милостиво обнимем хоть сатану, только бы войти в его душу и взорвать его изнутри верой. И пусть нам достанется только душа». Любое преступление иезуиты оправдывают тем, что «насилие неизбежно для всякого, чей жребий – Крест. Весть Божья только въезжает на осле, разносят её стальные кони».

Каждый из таких проповедников был шпионом генерала Христового братства.

Номинально оно было под началом папы римского. Под его крылом они начали контрреформацию в Европе, но фактически, спаянные военной дисциплиной, подчинялись так называемому «чёрному папе» – генералу своего Ордена, как его собственный спецназ, и отстаивали интересы Венецианской республики, золотой лев которой в 16 веке в силу исторической необходимости прыгнул из Венеции в Нидерланды, а потом в Англию. Чтобы обеспечить безопасность Англии, иезуиты разделяли и стравливали Европу, организовывая её многочисленные войны. Работая одновременно против протестантских стран и за них, они держали папский престол в зависимости от своего Ордена. Ввергнув Европу в противостояние, они направили свою миссионерскую деятельность в Южную и Северную Америку, Африку, Азию, Тибет, Китай и Японию. В сфере их интересов находилась и Россия. Накопив опыт в испанских колониях Америки и согнав индейцев в резервации, иезуиты хотели уготовить такую же участь России, сделав её колонией Англии.

Лозунг иезуитов «Цель оправдывает средства» приводил к тому, что они не гнушались никакими преступлениями и в вопросах веры были амбивалентны: Уолсингем стал английским протестантом; Стефан Баторий – католиком – королём, не знающим польский язык своих подданных; и связующим звеном между ним и польской шляхтой был кальвинист Ян Замойский, впоследствии принявший католичество, Антонио Поссевино был католиком. Это не мешало генералу Ордена осуществлять взаимодействие различных адептов веры в интересах Ордена. Это не веротерпимость, а манипуляция верой в своих интересах. Об этом говорит донесение тайного агента об «утрёхтских корзинщиках», который оформил заговор Испании и Швеции против Англии, и оказался одновременно в руках «чёрного папы», Стефана Батория и Елизаветы I.

 

Особый интерес представляет патер Антонио Поссевино, про которого его современник, литовский нунций Болоньетти в донесении папе римскому писал: «Платит клеветой за дружбу… проявляет жадность к деньгам и подаркам. Страшно любопытен и пронырлив, всюду стараясь пронюхать чужие дела, умело влезет в чужую душу».

Ян Замойский говорит о нём: «Я ни разу не обольщался по поводу персоны Поссевина. Это хитрый лис. На словах он разносит Макиавелли и его приёмы, как богомерзкие»... у самого же «слишком много лукавых речей, льстивых экивоков и лживых софизмов, цель которых – запутав всех, стравить и – остаться хорошеньким. Для всех и при любом раскладе».

Портрет Поссевино, описанный в романе Плотникова: «Крепкая фигура, кузнечные меха внутри атлетически вздымаемой груди. Открытое и правильное лицо – моложавое, с хорошим сельским румянцем. Римский нос, сочно нарисованные губы, острые и озорные глаза, а в них приборы точного, мгновенного замера... И трудно было поверить, что за внешним лоском прячется не дамский угодник и гурман, а философ и аскет. Но факт остаётся фактом; в Ордене не найти ходока выносливей, писца плодовитей и дипломата хитрее, чем патер Поссевино».

Такой портрет мог быть портретом и брачного афериста, и мошенника, и авантюриста. Но Поссевино был шпионом, проповедником, дипломатом и церковным писателем. Побывав в мятежной Савойе в 1560 году, он стал тайным духовником карательной акции католиков против протестантов. В докладе герцогу Филиберту о положении дел в неспокойной области, он, подобно Катону, требует: «Пока у католического вождя есть молот, а мятежники подобны куче разрозненных глиняных чашек, их надо немедленно и безжалостно разбить, разбить, разбить»... Его книга «Христианский воин» имела решающее влияние на фанатиков Варфоломеевской ночи 1572 года. В ней он писал, что «каждый сражающийся с еретиками солдат – герой, погибший в этой борьбе – мученик, а малейшая пощада – преступление». Это послужило призывом к гугенотской резне. Одновременно Поссевино выступал в защиту жертв погрома, обещая вернуть их «в лоно католической церкви», но озверевшие погромщики их не пощадили, убив в общей сложности около тридцати тысяч «еретиков». Такая двойственность и лицемерие является основной чертой иезуитов.

Этот человек в 1582 году был отправлен в Россию с миссией присоединения православной схизмы к католической унии. Проникновение в чужую страну иезуиты называли «открытием новой лавочки». Это проникновение сравнимо с внедрением вируса в клетку, которое заменяет её прежнюю программу на свою собственную и вызывает раковую опухоль, вызывая гибель организма. Валентин Пикуль в своей миниатюре «Закрытие русской «лавочки»» писал: «Имя Поссевино три столетья подряд тянется через всю Европу, оставляя нечистый след в летописи нашего многострадального государства». После посещения России иезуит написал книгу «Московия», полную клеветы на Россию и Ивана Грозного, которая стала одним из источников, вдохновивших Наполеона и Гитлера в нападении на нашу страну, и которую до сих пор используют враги в пропаганде против неё.

Пережив поражение в московской миссии, Поссевино, захваченный мыслью, что в стране тирана вера может быть изменена монархом сверху, начал готовить новое наступление на «московскую схизму». В начале 17 века в Венеции издавалось «Повествование о замечательном, почти чудесном завоевании отцовской империи юношей Дмитрием». Книгу мгновенно перевели практически на все европейские языки и молниеносно распространили рекордными для того времени тиражами. Написал сочинение о юноше Дмитрии, который чудом спасся от наёмных убийц в Угличе и по праву наследства занял московский престол, патер Антонио Поссевино, принимавший деятельное участие в подготовке Лжедмитрия I и его преемников, а также лжесвященников, которые сопровождали его, ряженые в православных. Так замаскированные иезуиты начали проводить свою политику. Эта книга послужила основным источником для исторической драмы Лопе де Вега «Великий князь Московский, или Преследуемый император». То есть, Поссевино был тайным инициатором русской смуты начала 17 века. И начала многовековой, клеветнической кампании против России.

Таков был противник русского гончика Истомы Шевригина. Чтобы сохранить интригу, я не буду перечислять козни, которые устраивал патер нашему посланцу. Скажу только, что шпионская деятельность и кража государственных документов знаменитого в 18 веке французского дипломата, тайного агента-иезуита шевалье д’Эона де Бомона, описанного в книге Валентина Пикуля «Пером и шпагой», а также многочисленные государственные измены и противоправная деятельность шевалье д’Эрбле (Арамиса), одного из главных героев Александра Дюма «Д’Артаньян и три мушкетёра», ставшего, как известно, генералом Ордена иезуитов, бледнеют по сравнению с «подвигами» Антонио Поссевино.

Основными инструментами, которыми пользовались иезуиты в достижении своих целей, были католические семинарии, коллегии, колледжи и университеты, которые они открывали в странах своей ментальной интервенции и в которых «из местного железа ковали свои подковы и мечи», обучая местную знать «на свой персональный вкус». Одновременно эти школы являлись центрами разведывательной деятельности и координации, какими в настоящее время являются посольства иностранных государств. Эти учебные заведения давали не только прекрасное профессиональное образование, но преподавали неофитам актёрское мастерство и организовывали для местного населения театральные представления – «драмотки», подобно гродненской, описанной Плотниковым, на которой издевательски высмеивались православные святыни и насаждались чуждые ценности: «наших детей язовиты брезговать всем отцовским учат, русскую веру холопскою обзывают, а римскую – вселенской. У них одна коллегия зараз наше цельное княжество в Рим обращает… А наши все сорок одной нос не утрут. Потому как мы по правде и чести, а они по лжи и лести».

Таким образом окатоличили Польшу и русскую Литву. Кроме того, навыки актёрского мастерства и гримирования использовались впоследствии «миссионерами» в своей разведывательной деятельности по всему миру.

В России Орден иезуитов официально был запрещён в 1814 году Александром I. Но свой негативный след в истории России он оставил. Западничество, сложившееся в 1830-х – 1850-х годах направление общественной и философской мысли в Российской Империи, и перекочевавшее в Российскую Республику, РСФСР, СССР и Российскую Федерацию, – черпает свои корни в семенах, посеянных именно Орденом святого Игнатия.

Деятельность Ордена иезуитов прослеживается в России вплоть до 1936 года, пока не была официально прекращена религиозной разведкой Сталина. Но разве можно вырвать иезуитов с корнем? Этого не смогла сделать Европа и, скорее всего, не смогла сделать и Россия (доказательство – Украина). Дело в том, что они оставляют споры своих «грибов» на долгие годы, не гнушаясь никаким статусом: горничные, дворники, проститутки, бандиты, кто угодно, лишь бы была выполнена их задача: в своё время – «так завести винтики и пружины, чтоб они сработали в нужный момент, пребывая в полной уверенности, что делают это самостоятельно, а не по злой воле и чужому заводу. Если сочтут, что это вышло случайно, – хорошо. Гордятся, что это они такие герои, – ещё лучше. Мы не тщеславны».

В 1992 году в Москве, после того как в стране была провозглашена всеобщая демократия и свобода, было зарегистрировано «Общество Иисуса» – подразделение Ордена иезуитов. По состоянию на 2010 год в нём состояли 10 человек. Интересно, чем они занимаются?

Русский поэт и талантливый дипломат, сподвижник и друг великого дипломата и последнего русского канцлера Александра Горчакова, который участвовал вместе с ним в дипломатическом нивелировании позорных последствий Крымской войны 1853-1856 годов, Фёдор Тютчев писал:

Давно на почве европейской,

Где ложь так пышно разрослась,

Давно наукой фарисейской

Двойная правда создалась.

Значит, нам ещё предстоит борьба с этими семенами и их ядовитыми всходами, и в этом нам поможет роман Владимира Плотникова «Московит и язовит».

Этому будет способствовать и пророчество Тютчева: «Истинный защитник России – это история, в течение трёх столетий неустанно разрешающая в пользу России все испытания, которым подвергает она свою таинственную судьбу».

 

Стилистические особенности романа «Московит и язовит»

Рассматривать стилистические особенности романа Владимира Плотникова «Московит и язовит» также интересно, как и читать сам текст.

Возьмём отрывок, описывающий помещение, где царь Иван Грозный проводит некоторые деловые встречи со своими приближёнными:

«За дверью скрипнуло. Царь откачнулся от оконца в цветных заморских изразцах. Малая сия палата пользовалась им для тайных встреч и доверительных бесед с избранными «удельцами». Здесь решались вчерне большие дела, разбирались тяжбы, подписывались приговоры. Белёные стены в образах, три глубоких киота, два поставца с посудой, свечами, златой чернильницей, перьями, стопой бумаг, с книгами и рукописьмами, стол, да узорная скрыня.

Поверх книг желтел свиток с любимою стихирой, писанной смолоду на преставление Петра, митрополита московского и всея Руси. Того самого, что митрополичью кафедру в Москву перенёс. Хоровые творения царя в ходу долго были. При храме Александровской слободы он даже певческую станицу завёл с великим распевщиком Федором Крестьянином, Ваней Носом и Стенькой Голышом. Покуда горло позволяло, «сам и всенощное бдение слушал и первую статию сам пел, и божественную литургию слушал, и красным пением пел на заутрени и на литургии». Кроме Петровской, славилась стихира в честь Сретения иконы Владимирской Богоматери, спасшей Русь от Темир-Аксака (эмира Тамерлана). Осмогласие, как на Руси звали ноты, Иван украшал фитой в середине строк – там, где нужно было выделить напевные обороты»…

Словесный ряд устаревших слов (архаизмов): сия (эта), златая (золотая), рукописьмо (рукопись), поставец и скрыня (шкафчик или столик на ножках с ящичками, и сундук, ларь для вещей), фита (предпоследняя буква старо-и церковнославянской кириллицы), осмогласие (ноты) – переносят нас в исторический контекст XVI века, позволяют оценить красоту русского языка в его историческом развитии и придают описываемой картине непередаваемый уют домашнего очага. Последнее говорит о том, что деловые встречи в этом помещении проводились в неформальной обстановке, на которой участники могли сказать больше, чем на официальной, протокольной встрече, так как вели себя более раскованно и непринуждённо.

Словесный ряд церковно-славянских слов: Преставление (смерть, кончина), Киот (рама или ковчег со стеклом, обычно деревянный, для хранения иконы либо икон в церкви), Всенощное бдение (торжественная храмовая служба в православной церкви в течение целой ночи до рассвета), Первая статия (греч. στάσις – стояние) или «сла́ва» – одна из трёх частей, на которые делится каждая из 20 частей (кафизм Псалтири); Красное пение (вид богослужебного пения XV-XVI веков на Руси, украшенное пышностью, торжественностью и величавостью); Божественная литургия (главное богослужение православной церкви, во время которого совершается Таинство Евхаристии – превращение хлеба и вина в Тело и Кровь Господню и Причащение верующих); Сретение иконы Владимирской Божьей Матери (Сретение – встреча. В 1395 году войско Тамерлана отступило от Москвы после того, как туда привезли икону Владимирской Божьей матери); Стихира (православное произведение для духовного пения) – переносят нас в православный уклад средневековой Руси. Этим автор сказал больше, чем написал. Именно в то время образовалось выражение «святая Русь». Подбором таких деталей автор обрисовал мировоззрение русского средневековья и показал, что Иван Грозный – православный царь, истово верующий, хранитель веры предков, был к тому же талантливым автором и исполнителем церковно-славянских произведений.

Словесный ряд разговорных слов: покуда (пока), смолоду; Фёдор Крестьянин, Ваня Нос и Стенька Голыш – показывают, что царь общался не только с боярской знатью, но и с простыми людьми: об этом говорят их прозвища (не фамилии).

Употребление разговорных слов показывает, что царь был знаком с просторечием.

Словесный ряд делового стиля: решались вчерне большие дела, разбирались тяжбы, подписывались приговоры – говорит о деловом назначении описываемого помещения и деловых переговорах царя.

Рассмотрим идущий за описанным отрывок: «Следующий поставец – навесной – к стене пригвождён. Сверху – масляная парсуна с ликом любезной царицы Анастасьи, но не по святому деланная, а голландской росписью – как живая. За стеклёными дверками в шторках склянки с чужеземным питием: мушкатель, романея, кагор, ренское, мальвазия, – на верхней полочке. Ниже крытые жбанчики с бабкиными брагами-мёдами да настойками-наливками. Хмельным хозяйством заправлял спальник Прошка Ключарь, обретавшийся в крохотной каморе за переборкой. Нынче за ягодой спозаранку ушёл: не доверяя поставщикам, сырьё сам подбирал в проверенных местечках.

Третий месяц царь трезвичал, и на округлённом дубовом столе поверх злато-битьевой скатерти накиданы были корзиночки с орешками, клюквой, калиновою пастилой, пряниками, сушками и «варяжской фигой» – сливой в уксусе. Тут же слива хунгарская (венгерская) – сушёная и тягучая. Из напитков: серебряные и бронзовые ендовы с квасом, сбитнем и морошковым морсом».

Устаревшие слова: парсуна, лик, питиё, ендовы (пировальный приземистый сосуд с узким горлышком), сбитень, злато-битьевая скатерть, варяжская фига, хунгарская слива – переносят нас в атмосферу XVI века. Кроме того, парсуна (исторический портрет, который появился в России именно в 16 веке, не ранее и не позднее) с ликом царицы Анастасии говорит об особо бережном отношении к ней царя. «Злато-битьевая скатерть» (скатерть, выбитая золотым шитьём), где авторский эпитет, построенный былинным поэтическим языком при помощи соединения двух слов в одно, сравните – «столики белодубовые», «палаты белокаменные», «шатёр белополотняный» (русский) или «чернобархатный» (татарский), сразу переносит нас в эпоху старинных гуслей, народных сказаний и былин.

Сочетание слов, близких по значению: «браги-мёды», «настойки-наливки» – также характерны для эпоса: сравним: «путь-дорожка», «без стыда-без сорому», «знаю-ведаю», «в тую пору-времечко» и другие.

Одновременно заметно увеличивается количество разговорных слов: склянки; жбанчики, бабкины, Прошка-ключарь, спозаранку, заправлял, нынче, трезвичал, накиданы.

Перечень вин и настоек: мушкатель, романея, кагор, ренское, мальвазия, – близок к народному произношению и говорит о том, что деловое обсуждение проводилось неформально, за накрытым столом и зачастую развязывало языки.

Речь Ивана Грозного отличается остроумием, язвительностью, насмешливостью и употреблением многочисленных ругательных слов по отношению к своим противникам, которые, правда, по сравнению с современными ругательствами выглядят несколько бледновато: «вор», «пёс смердящий, «тать злобесный». «выползень поганый», «христопродавец» и т.д., хотя и более красноречиво.

Владимир Плотников пишет: «Среди владык земных не было ровни Ивану Васильевичу в остроте и язвенности речи». Например: «Знаю речи ваши. Луки Великие никак про…ли, – выпек словцо государь необеденное, – Луки пролукавили, блуки луком смазали? Ы-ы-ы… – «всплакнув» дурашливо и круто оборвавшись, строганул очами чёрными, стеганул бровями ёжкими». Оставим разбор «необеденного словца» на совести автора, посмотрим, какой каламбур следом получился: «Луки пролукавили, блуки луком смазали»! «Блуки» – уст. простореч. – «глаза». Здесь не только каламбур, но и скороговорка, которую не каждый произнесёт без репетиции; четырёхкратное повторение слога «лу», аллитерация «л», ассонанс «у». Вдобавок ко всему это – практически «крылатое выражение». В ситуации взятия Великих Лук такая издёвка (об этом говорит последующее «нытьё»: «Ы-ы-ы...» сообщает о том, что царь не сломлен горечью поражения (блуки луком смазали!), наоборот, вызывающе зол, насмешлив, готов к сопротивлению и поднимает дух своих подчинённых.

Каковы были причины такой остроты речи? Известно, что Иван IV создал особый потешный двор, который стал прообразом придворного театра. Во время его правления количество московских скоморохов увеличилось, самых талантливых артистов отбирали из Новгорода и других городов. Некоторые упоминания в исторических документах свидетельствуют о личном участии Ивана Грозного в скоморошьих забавах: он так искренне веселился, что становился не похож на себя, полностью меняя своё поведение: мог плясать со скоморохами, петь шуточные песни и вести себя как один из них.

Поэтому речь Ивана Грозного свидетельствует не столько о литературной традиции (таковой тогда и не было – она ещё только формировалась и не без его участия), сколько о древнерусской, скоморошеской, которая объединяла высокое и низкое, шутки, пословицы и поговорки, а личный вклад царя добавил к этому цитаты из Священного Писания. Например, его реплика при выборе кандидата на лёгкого гончика к папе римскому: «С бору по сосенке выйдет забор, с Думы по чёсанке – русский собор! Кого кто назовёт, а там – кто больше наберёт. С Божьей помощью. Начнём!», «Да возглаголем о людех Твоих по воле Твоих».

«Язвенность» царской речи происходила от бессилия перед некоторыми обстоятельствами (например, взятие Великих Лук и другие неудачи); из-за недовольства своими подчинёнными вследствие их глупости, нерасторопности или предательства. В общем, причин могло быть много, но его язвительность была не банальна, а оригинальна, что многих сбивало с толку. Например, обращение к думцу Зюзину: «А что, почешем в пузе и сделаем по Зюзе!», или: «Ну, Думка у меня – что репа с грядки, ботву задел – рви без оглядки»..., или : «Я не Курбский – слюни в дёготь разводить, чтоб по вратам отцовским мазать».

Следует отметить, что многие из употреблённых шуток-прибауток, пословиц и поговорок – авторские, придуманные, кажется, только что. Это говорит о том, что автор артистически сливается со своим персонажем, говорит его языком, живёт им, поэтому получается такой живой, разговорный язык и вызывает эффект непосредственного присутствия читателя в сценах произведения.

Деловые распоряжения царя были не просто краткие, а ёмкие: «Велю звать думу. Малую. Завтра. Третьим часом. Звать всех, кто близко. Без «не могу»». Чёткий настрой автору помогает передать такой стилистический приём, как «парцелляция» – намеренное расчленение текста на отрезки, которые позволяют выделить главное в распоряжении, без двусмысленного истолкования.

Иными словами, автор вывел образ царя, подтверждённый историческими документами: это был образованный, развитый человек с литературными и артистическими способностями с одной стороны, и талантливый государственный деятель своего времени с другой. Его репрессии следует рассматривать в связи со средневековой практикой, которая была не уникальна для других европейских правителей, запятнавших себя гораздо более, нежели он. Сам о себе словами Плотникова Грозный говорит так: «Я ить знаю, чего мне сказать-то робеют. Зарвался с опричниной, мол, недоуздок перетянул. А без неё бы как? То в Европиях у них, слышь, грамоте знают, на домах кирпич и по дорогам щебень. Как же!

Вот только вся ихняя дорога короче, нежели у нас от Коломны до Мытищ. Им, вишь, легко с немецкой колокольни нас рядить да мерить. А ты попади на моё, посиди с моё, хлебани дитятей глины, подыши гузном в болоте, растолкай князей удельных, спесь боярскую уйми, угадай предателей из верных, а верных из израдцев, схорони пять жён, – тогда и равняй, кто злее».

За всё время правления Ивана Грозного было репрессировано около трёх-четырёх тысяч человек. Известно, что царь несколько раз прилюдно каялся и отпускал в монастыри большие деньги для «поминовения невинно убиенных», то есть в современном понятии – занимался реабилитацией. Это было непривычно для западных королей: после Савойской резни и Варфоломеевской ночи, унёсших жизни десятки тысяч «еретиков», в Нидерландах с 1647 по 1584 год жертвами инквизиции стало до ста тысяч человек, в Англии Генриха VIII за бродяжничество было повешено 72 тысячи бродяг и нищих («овцы съели людей») – в общей сложности в Европе за всё время правления Ивана Грозного было казнено до 300 тысяч человек, но никому из правителей в голову не приходило заниматься покаянием. Наоборот, папа римский после известия о Варфоломеевской ночи приказал устроить в Риме большой праздник с фейерверком и салютом, выбил медаль в честь такого богоугодного дела и отправил в Париж кардинала Орсини для поздравления инициаторов – Карла IX и Екатерины Медичи.

Это отличие русского менталитета от западного. Подтверждением служит донесение шведского агента королю Юхану III: «Царь Иван на коленях вымаливал прощения у собравшейся в Кремле черни, и отходчивые москвичи со слезами простили бесноватого своего самодержца. После чего тот взял с них присягу о верности». Фраза «отходчивые москвичи со слезами простили бесноватого своего самодержца», говорят о том, что агенту показалось смешным и неприемлемым такое поведение русского царя.

Современники Ивану Грозному прощали, а потомки на памятнике Тысячелетия Руси в Новгороде (1862 год), где воссозданы облики 109 русских деятелей, не нашли места царю, при котором территория России увеличилась в два раза, были проведены военная, судебная и земская реформы, впервые был созван Земский собор. Земская реформа имела неоценимое значение в Смутное время, когда именно местное самоуправление не позволило покорить полякам всю Россию – Москва пала из-за предательства элиты, а гражданин Кузьма Минин и князь Дмитрий Пожарский, по сути собрав земское войско, вышвырнули всех интервентов вон.

Вадим Кожинов в своей работе «История Руси и русского слова» писал: «Говоря об отечественной истории, необходимо различать две принципиально разные вещи: реальное содержание и значение той или иной эпохи, того или иного явления и, с другой стороны, русское нравственное отношение к этим эпохам и явлениям, нашу этическую «оценку» их. Ничто не заставит русских людей «отменить» нравственный приговор тому же Ивану Грозному, но, изучая историю его времени, необходимо всё же видеть в ней одно из (и не столь чудовищное на фоне деяний его западноевропейских современников) проявлений всемирного зла, а не нечто исключительно «чрезвычайное» и – что особенно возмутительно! – присущее именно и только русской истории». Именно так подходит к изображению истории Владимир Плотников.

Но вернёмся к стилистическому анализу.

 

ОЛИМПИЕВА ГИМНАСТИКА

«Раз – два. Вперёд – назад. Влево – вправо. Вниз – вверх… Прямку на скрутку, скрутку на выверт…

Бодренькое солнышко разбрызгивает медь. Щедро, весело, горстями. Румяная блесть мягонько сползает с горочки поверх дерев и, не путаясь в ветвях, радостно ухает в речку Ерахтурку. Лад. Тишина. Благодать.

И – буль-буль-блямц – из позябившейся васильковой глади выныривает ладный парубок. Стряхнул с бороды капель, литые расправил плечи и влетел на ивовый взлобок. Накрыв траву с турецкою поджимкой икр, посидел, точь-в-точь завзятый курбаши, потом с подскоком кувырнулся через темя в рост, и вот уж снова на ногах. Вдохнул три ветра, мельницей руками маханул и, провернувшись уже с места вверх ногами, туркой уселся.

Недолгий роздых – прянул животом. Без прогиба крестца дюжину раз отжался с переменкой – левою и правою руками. Затем толкнулся ими в кочку и дал пробежку на ладонях кругалём, распинывая облака. Теперь лишь, подустав чуток, откинулся на спину, зажмурил очи и задышал глубоко и жадно, всласть. Хорошо… Лежал недолго. Насторожившись, вскинулся на левый локоть, у рта ладони соединил и тоненько пропел «квирк-квирк», после чего, как свистнет!

Шир-рр…

От корней к ветлужной маковке метнулся горностай. А из кустов облезлый русачок хвостишком чиркнул и, прядая ушами, вобравшими всю заячью опаску, по ивняку учесал. Не тронь пичужку, совьёт кормушку».

РАЗБОР. Неожиданное начало: «Раз – два. Вперёд – назад. Влево – вправо. Вниз – вверх… Прямку на скрутку, скрутку на выверт»… Это не авторская речь, не речь рассказчика, это несобственно-прямая речь героя. Без перехода и подготовки автор погружает нас в его внутренний мир, и мы поневоле начинаем жить его внутренней жизнью: примерять на себя ту зарядку, которую делает он, невольно проникаясь восхищением. Зарядка непростая. Но автор описывает её так просто, что хочется повторить, но без физической подготовки не каждый сможет. Вот так предки! Какими они были! Такова монастырская выучка.

Лишних слов автор не использует. Одна только «скрутка» чего стоит. Вроде бы первый раз слышишь, а без наглядного показа сразу представляешь, что это такое!

А дальше вообще – фантастика: в воду ухнуло «бодренькое солнышко», а из «зябкой, васильковой глади» вынырнул «ладный парень»! Вот какая сказка получилась. И пошло-поехало: «вдохнул три ветра» – будто богатырскую силу вдохнул... «дал пробежку кругалём, распинывая облака» – вносит стихию весёлой детской игры. Всего две метафоры: «вдохнул три ветра», «распинывая облака», озорное разговорное «кругалём», а какое ощущение радости, гармонии и счастья!

Далее, «подустав чуток, откинулся на спину, зажмурил очи и задышал глубоко и жадно, всласть. Хорошо»... Опять автор переводит нас в сферу чувств своего героя. А он – счастливый хозяин своей земли «лежал недолго. Насторожившись, вскинулся на левый локоть, у рта ладони соединил и тоненько пропел «квирк-квирк», после чего как свистнет!». Эх, русская удаль! И... всполошились лесные обитатели: «Шир-рр… От корней к ветлужной маковке метнулся горностай. А из кустов облезлый русачок хвостишком чиркнул и, прядая ушами, вобравшими всю заячью опаску, по ивняку учесал». Такая динамика: «от корней к ветлужной маковке метнулся горностай»; метафоры: «хвостишком чиркнул», «уши, вобравшие всю заячью опаску» передают нам картину природы буквально в двух словах. Вроде нехитрая картинка, а сколько в ней доброты, мягкого юмора («по ивняку учесал») и такого знакомого чувства, которое будто знал всю жизнь или жил только для того, чтобы почувствовать то, что позабыть уже не сможешь... «Не тронь пичужку, совьёт кормушку» – это своё, ничем не заменимое, родное... родина!

 

ВСТРЕЧА С РАЗБОЙНИКАМИ ДРАНОГО ПЕРЕУЛКА

«Ускорив шаг, Шевригин прикидывал: куда?» – авторская речь после мысленного вопроса «куда?» с помощью несобственно-прямой речи смещается в сторону шестого чувства героя – спиной и собственным нутром чует дорогу: «Можно напрямик – сквозь лотки, к постоялому двору, где Метка. Но кто поручится, что в спину не вопьётся литой ножик Червемяса иль свинцовая пуговка от дяденьки с присвистом? Походя, нащупал пистоль, саблю». Затем текст полностью субъективируется во внутреннюю речь героя, практически переходя на рассуждение от первого лица – можно подставить местоимение «я»: «Кое-что: с двух на раз смету. Потом одна сабля. Хотя при умелом замахе пистоль обушку не уступит. Ещё, выходит, два. А остатние двое, если не трое, с трёх краёв просквозят. И самая беззащитная – спина».

При переходе в точку видения героя повышается достоверность повествования: читатель как бы чувствует себя в коже героя, думает вместе с ним. Далее эпизод объективизируется, переходя на авторское повествование от третьего лица, объясняя, откуда главный герой знает местность: «Ещё в прежние годы Истома приметил» – затем читатель снова входит в пространство, видимое героем, которое подчёркивается риторическим вопросом и восклицанием, а также возможностью подставить после неопределённой формы глагола «нырнуть» личное местоимение «ты» к последующим глаголам в будущем времени»: «коль нырнуть от лотков влево – попадёшь в глубокий овражек с не просыхающей лужей, за ним перелесь. А там?! Там есть, куда хотя бы спину притулить. Уже неплохо!».

Далее опять авторская речь: «В перелеси волновались золотые блики – решечёное солнышко пуляло в глаза»: антонимически построенное предложение – безмятежная первая часть просто взрывается фразой: «пуляло в глаза». Даже солнышко не даёт расслабиться. Далее автор объективирует рассказ путём перевода на авторскую точку видения: «Ещё полсотни шагов, и Шевригин вдруг резко уходит под землю. Овражек оказался глубже: чтоб выбраться, сажени полторы по крутизне карабкаться надо. Только и «охотники за зерном» не свинцом подкованы. Лихие, шибкие, они ссыпались вниз, обложив его, как волка. И не успел вырвать пистоль, как кто-то всего водой окатил». Далее диалог без лишних слов и без обращений – понятно кто к кому:

– Саблю скинь!

– Савелий, решить? – целя из самострела Истоме в живот, весело хохотнул картавый – длиннючий лысак в залатанном зелёном полукафтанье.

– На счёт три, ежели резалку не кинет, – просвистел карла. – Раз, два…

Стервой визгнула сабля, а Истома безмятежно улыбался.

– Теперь вяжи его, Фофан, – скрипнул Савелий.

– И наподдай, Драный! – задорили из толпы, наподдай…

Далее текст переходит к автору: «С глумливым торжеством Фофан шагнул. Зря – намоченный пистоль угодил детине ровно между глаз. После чего, прикрывшись мосластым пятипудьем, Истома подался к ближнему, распечатал его макушку фофановым лбом, и в один припрыг вскарабкался на гребень яра. Руки сграбастали толстенный сук. У уха просвистел шип из самострела».

Здесь переход на точку видения Истомы: об этом говорит риторическое восклицание: «Воля! Истома поднатужился, сук треснул, а ноги елознули по склизкому краю. Упав, переворотился, как учил Олимпий, и сук обернулся дубинкой. Один против шестерых».

Здесь применён монтажный приём изображения, когда оно строится практически в соответствии со взглядом персонажа и, самое главное, в непрерывном движении. Динамика просто кинематографическая. Картина мгновенно трансформируется и изменяется на глазах читателя. Авторское отстранение даёт лишь мгновенную передышку и вновь погружает в перипетии стычки с разбойниками. Их диалог и авторские ремарки стилизованы под разговорную речь вперемешку с просторечием: «смету на раз», «остатние», «карабкаться», «елознули», «переворотился», «склизкий», «наподдай», «резалка», «длиннючий лысак», «шибкие», «приметил», «скинь», «обушок». «хохотнул», «карла»... То, что Истома находится посреди разбойничьей шайки, говорят лишь клички: Червемяс, Фофан, Драный и метафора: «лихие «охотники за зерном» не свинцом подкованы», но от этого напряжение только возрастает, не отвлекаясь на расшифровку жаргона: разговорная речь понимается с наивысшей быстротой.

Обращает на себя внимание авторский каламбур: макушку одного из нападавших Истома «распечатал фофановым лбом», т.е. лбом другого напавшего. Сказанная вскользь метафора: «свинцовая пуговка от дяденьки с присвистом» обличает то, что в стычке принимает участие разбойник Шелепуга со своей свинцовой плетью. «Карла» и «свистящий» Савелий – Быстрюк, картавый, длиннючий лысак, скорее всего, Захарка Волкусват. Вся «элита» Драного переулка – налицо. Нелегко пришлось Истоме.

 

МОСКВА

«Свёл «близнецов» в Кремль. Парни шли и диву давались. Стеня Тихун, на что покоен, и тот задышал часто. А Поликашка Молчок, не стыдясь, челюсти расщёлкнул: избы в три-четыре кровли, палаты каменные, храм на храме, а мостовая бревном сложена! Где такое увидишь! Москва походила на великанский блин, окружённый рвом и укреплённый стенами. Внутри «блина» – «лукошко» Земляного города: строения попроще с капустниками и вертоградами. Тут же – слободы, которым в городе селиться заказано, за пожарную опасность.

«Корзина лукошка» по юго-западу простёрлась до Москвы-реки, а «ручка» широкой дугой обвод давала по северу. С запада в Москву-реку впадала речка Самотёка, она же Неглинка, огибая разделённые рвом Кремль и Китай-город. Но если с запада Кремль естественно ограждала Самотёка, то Китайский городок с востока прикрывался искусственным рвом, слившим Неглинку с Москвой-рекой. Стены Китая пониже, но шире кремлёвских, из громадных прорех-бойниц грознели пушки. Таким образом, речки и восточный ров превращали Кремль и Китай-город в остров. За Неглинкой по северо-востоку – до самой ручки «лукошка» Земляного города – широкою подковой выгнулся Белый город, вовне утыканный белёным частоколом над ещё одним, северным, водяным рвом. Белый город вдвое больше «острова», но не тесно сотами утыкан, а вольными гнёздами: усадьбы, терема, просторные сады. Здесь же раскинулись два двора: царский загородный и Пушечный – краснокирпичная крепость с пузатой башней».

РАЗБОР. Изображение Московского Кремля и Москвы очень походит на словесное описание схемы «Годунова чертежа» (видимо, послужившей фабулой этого эпизода), где эскизно нарисована Москва конца 16 века с попыткой передать черты городского рельефа и городских стен, зданий, объектов, улиц с элементами перспективы (одна из первых русских географических карт, составленная Фёдором Борисовичем Годуновым). Описание произведено с помощью приёма «остранения» (от слова «странный»), когда знакомый, привычный нам предмет показывается, как странный. Молчок с Тихуном первый раз в городе, да ещё столице, которая изображается их глазами: «избы в три-четыре кровли (многоэтажные дома), палаты каменные, храм на храме (высокие, величественные храмы), а мостовая бревном сложена (каменной ещё не было)!

«Москва походила на великанский блин, окружённый рвом и укреплённый стенами. Внутри «блина» – «лукошко» Земляного города: строения попроще с капустниками и вертоградами. Тут же – слободы, которым в городе селиться заказано, за пожарную опасность», – изображение, увиденное с высоты птичьего полёта и описанное при помощи деревенских предметов (блин, лукошко), знакомых героям с детства. На «Годуновом чертеже» были схематично обрисованы огороды, и у Плотникова здесь – «капустники и вертограды» (сады), а далее – «слободы».

«Корзина лукошка» по юго-западу простёрлась до Москвы-реки, а «ручка» широкой дугой обвод давала по северу» – метафоричная «корзина лукошка» с «ручкой» как нельзя лучше описывают уклон плацдарма в восточной части Белого города из-за русла ручья Черторыя (в западной части плацдарма Белого города), реки Неглинной, Москвы-реки в Замоскворечье и реки Яузы.

Далее «белёный частокол над ещё одним, северным, водяным рвом. Белый город не тесно сотами утыкан, а вольными гнёздами: усадьбы, терема, просторные сады. Здесь же раскинулись два двора: царский загородный и Пушечный – краснокирпичная крепость с пузатой башней».

«Соты», «вольные гнёзда» – метафорическое описание отдельных зданий и их скоплений с птичьего полёта (на схеме «Годунова чертежа»). Остроумный авторский приём, который позволил нам увидеть средневековую Москву воочию, а не схематично. Под пером автора схема превратилась в наглядную, картину, объёмный город, который мы увидели вместе с героями произведения и прогулялись вместе с ними.

 

В ГОСТИНИЧНОЙ ЛОВУШКЕ

«С двух стен голоса, да так отчётливо, словно клеть нарочно обустроена для прослушки. Шевригин шарил наощупь. Повсюду ворохи старья. Разнося мешки и тюки, он вдруг упёрся в приземистую дверку на задвижке. «Тюк» мизинцем – она и отворись. Пригнувшись, нырнул. Как в прорубь! Увиденное охолонуло, но отступать уже поздно. На широкой постели, хрипловато мурлыча, валялась никакая не старуха, а полуголая и весьма соблазнительная девка. В руке, то прикрывая, то открывая перси, поныривала корчажка. Приглядевшись, едва не ахнул: девка в упор лупилась на него и тоже не ахала. Брр… Зажмурившись, встряхнулся. Не меняя выражения, девка пялилась, как сквозь туман. Ба, да мы никак мертвецки пьяны. Шевригин осмелел и осмотрелся. Луна сюда заглядывала робко, мешала смятая худая занавесь. Она кромсала и швыряла дымчатые лучики всё больше по углам, чем на кровать. Неровный утлый свет всё же позволил разглядеть, что комната невелика, а гадкий кислый запах быстро подсказал и назначение известных всем утех. Девка из дурных. В Москве он видывал таких: у Балчуга, в Наливке – слободе немецкой. Перловка этакого рода одна в любом краю: и чёрт не разберёт, где тут елецкая, а где немецкая. Ещё малость помозолив, вздрогнул. Да это ж как бы не та, что давеча едва его не погубила. Как же нас меняет платье. В этом голеньком комочке с поджатыми лучинками есть разве что-нибудь от той наглой, властной бабы, что завалилась, повязав его свободу? Маленькая, хрупкая и беззащитная – ощипанный цыплёнок с хохолком».

РАЗБОР. В этом эпизоде автор использует приём представления, которое ведёт от неизвестного к известному. «Справа – пьяное старушечье пение, слева – беззаветная мужская брань. Знать бы – о чём!». Истома неожиданно оказался в замкнутом пространстве гостиничной кладовки, где за стенкой слышны чьи-то голоса, но не видны люди, которым они принадлежат. Найдя выход, Истома видит вместо старухи «полуголую и весьма соблазнительную девку» на постели, которая «пялится на него», а Истоме нужно проскользнуть незамеченным. Он понял, что незнакомка пьяна, но в полутьме не может толком её рассмотреть. Помогает луна: «Неровный утлый свет всё же позволил разглядеть, что комната невелика, а гадкий кислый запах быстро подсказал и назначение известных всем утех. Девка из дурных». Вздрогнул, он узнал девку из таверны, но «дымчатые лучики» луны изменили образ, и Шевригин удивился: «В этом голеньком комочке с поджатыми лучинками есть разве что-нибудь от той наглой, властной бабы?». Лучики и лучинки позволили разглядеть «маленькую, хрупкую и беззащитную» девушку – «ощипанного цыплёнка с хохолком» вместо развязной и наглой бабы.

Итак, словесный ряд: чьи-то голоса, девка, девка из дурных, наглая баба, беззащитный цыплёнок с хохолком волос и с лучинками вместо ног... Невероятная метаморфоза образа на наших глазах, в которой прочитывается исковерканная судьба этой женщины и показывается психологическая чуткость, сочувствие и гуманность Истомы.

 

ИСТОРИЯ ДИПЛОМАТИИ
       (размышления Антонио Поссевино)

«История дипломатии скупа на факты. Ей безразлична фабула. Единственное, что её волнует, это финал – перемирие или договор. Всё, что предшествовало им – пот и слёзы, здоровье и жизнь послов, – навсегда уходит в тень. Забываются, за редким исключением, и сами дипломаты.

В хрониках сияют имена владык, милостиво скрепивших подписью и печатью бумагу, за которые отданы жизнь и силы многих. И кто подсчитает теперь, сколько кануло в Лету миссий, не закончившихся ничем? Ибо кому какое дело до безымянных героев – гонцов и послов? Даже ты не знаешь про них, брат Антонио. Ты, проделавший дюжину опасных путешествий по всей Европе, должен сознаться, что такие приключения, какие выпали на долю посольства Шевригина, – удел немногих.

Да, велики ставки игроков, что сошлись у кончика пера, которое либо чернильно изольётся в грамоте о мире, либо подмажет кровью скорбный приговор и этому незаурядному московлянину. Верней всего, Фома Заверинген, Истома Шевригин, лёгкий гончик царя Ивана Васильевича, боярский сын из неведомой и далёкой Рязани, вернее всего, ты обречён. Даже если почин твой обласкает фортуна, вряд ли тебе дадут вернуться с головой на плечах. Слишком много ты знаешь.

Но ещё больше ты, мелкая русская вошь, порушил в великой конструкции Нашего порядка. Такое не прощают даже принцам крови. А ты кто? Имя твое Фома… И у тебя осталась лишь одна спасительная отсрочка – стань Моим»...

РАЗБОР. Внутренняя речь Антонио Поссевино написана книжным и деловым языком в форме размышления. Здесь предмет исследования описывается, объясняется, анализируется, логически определяется. Преобладают предметно-логические структуры. Круг связанных определений: «история дипломатии», «факты», «фабула», «финал», «перемирие», «договор», «хроника», «подпись», «печать», «бумага», «миссия», «гонец», «посол», «грамота», «приговор», «конструкция» – относится к деловому стилю. Но это не документ. Это внутреннее размышление. Поэтому в предметно-логический словесный ряд вмешивается экспрессивная окраска: «скупа на факты», «ей безразлична фабула», «единственное, что её волнует», «пот и слёзы, здоровье и жизнь», «безымянный герой», «опасное путешествие», «незаурядный московлянин», «неведомая и далёкая Рязань», «мелкая русская вошь», Наш порядок», «спасительная отсрочка», «стань Моим» – в этом проявляется личная, эмоциональная оценка Поссевино того, о чём он размышляет.

Книжные выражения: «имена владык, милостиво скрепивших подписью и печатью бумагу», «навсегда уходит в тень», «удел немногих», «ставки игроков», «сошлись у кончика пера», метафоры: «чернильно изольётся в грамоте о мире» и «подмажет кровью скорбный приговор», «обласкает фортуна», «вернуться с головой на плечах», «принц крови», и особенно библейское: «канул в Лету» и «Имя твоё Фома»… – говорит о высокой образованности патера, его литературных способностях и эрудиции. Но выражение: «Кому какое дело до безымянных героев – гонцов и послов? Даже ты не знаешь про них, брат Антонио» – выявляет некоторый изъян в его мировоззрении. Дипломаты работают ради славы или радеют об интересах Отечества? Для Поссевино ответ очевиден. Он работает на благо Ордена, который оценивает его по заслугам. Отсюда безжалостный вывод: «Даже если почин твой обласкает фортуна, вряд ли тебе дадут вернуться с головой на плечах. Слишком много ты знаешь.

Но ещё больше ты, мелкая русская вошь, порушил в великой конструкции Нашего порядка. Такое не прощают даже принцам крови. А ты кто? Имя твое Фома… И у тебя осталась лишь одна спасительная отсрочка – стань Моим»...

Здесь проявляется высокомерие и пренебрежение Поссевино по отношению к Шевригину и уверенность в том, что первый может решить судьбу последнего, играя с ним, как кот с мышью. Это исходит из убеждения – «цель оправдывает средства», которое в свою очередь сыграет с иезуитом злую шутку, но это ещё впереди... А пока папский нунций наслаждается своим всемогуществом, величием и мечтами об уничтожении «мелкой русской воши», которая впоследствии обратит в ноль все глубоко продуманные планы великого стратега...

 

МЕДВЕЖЬИ ТЕШКИ

«В рядах стихло. И только с помоста…

– Потапка! Потапкина взяла. Хороший ты мой, Потапушка!

Тонким паром веяло из червячковых голубеньких губ. Фёдор Иванович ликовал. Ему победы Мыки и Потапа всегда были к душе...

Бурое тулово вдруг кувыркнулось и – к помосту. Взмокревшие стрельцы – за три гаковницы. Младшие ловчие, побросав рогатьё, сломя голову, по зубьям лесенок – на стены. За стенами ёжились, сутулились, затыкали уши.

– Не тронь! Потапушка, милый!

Никто и моргнуть не успел, как снулый царевич серной сиганул к краю и перекинул через балясник зовущую десницу.

Бурой молнией снизу Потап клацнул зубами и так проворно сгорстил когти, что рука Фёдора осталась между ними.

– А-а-ах!!! – тыщеглотно выдохнул Арбат.

«Нешто доступит?» – пронеслось в голове Годунова, а следом – картины взыска для всех учинителей, буде завершись забава сия кровью царской.

Зверь рванул добычу. Кисть в лёготку оторвалась.

Весь Арбат сковало дурманным падымком. Завеяло, свело позёмкой руки, ноги, дух и сердце. Лишь Фёдор качнулся дедом-столетом. Ужас замедлился, и все увидали, как разъярённый хищник смял кисть и распустил её на ленточки. Это было так жутко, что не сразу и домекали: хоть бы капелька крови.

– Ффу-у… – шумно вырвалось из одной груди, трепетавшей сильнее всех взятых.

За Годуновым, один за другим, облегчённо отрыгнули, задышали, загоготали, закрякали, заикали, засморкались, забожились и даже запуржили ветрами. Восторг чохом скакал по медвежьему кругу. Кувыркались, слипшись, фёдоровы карлы. Рукавка! То была лишь царская рукавка»…

РАЗБОР. В 16-17 веках московские государи регулярно развлекались по праздникам «медвежьей потехою» – медвежьим боем. Для царского двора отлавливали диких медведей в лесу. Бойцы, выходившие на поединок, были вооружены рогатинами или деревянными вилами. Надо было успеть воткнуть их в брюхо медведя, пока он стоял на задних лапах. Забава была жестокая и опасная, нередко кончающаяся гибелью зверя или человека. Царевич Фёдор любил такие «тешки», и Плотников изображает одну из них.

«Тонким паром веяло из червячковых голубеньких губ», – показывает, что дело происходит поздней осенью или ранней зимой: на улице достаточно морозно и изо рта идёт пар. Кроме того, «червячковые голубенькие губы» царевича свидетельствует о том, что он подмёрз и губы съёжились, но эпитет «червячковые» говорит, что губы съёжились не только от внешнего холода, но и от внутреннего: «Фёдор Иванович ликовал. Ему победы Мыки и Потапа всегда были к душе». То, что перед этим зверь насмерть забил человека, своего противника, царевича не волновало; он беспокоился за любимца-медведя.

На зычный окрик «бурое тулово вдруг кувыркнулось и – к помосту. Взмокревшие стрельцы – за три гаковницы. Младшие ловчие, побросав рогатьё, сломя голову, по зубьям лесенок – на стены. За стенами ёжились, сутулились, затыкали уши». С точки видения царевича рассказ перемещается на общее видение группы лиц, которые пытались унять разбушевавшегося, ослеплённого пролитой кровью медведя. Они разлетелись кто-куда, во все стороны – так страшен был зверь. Показать это помогает трёхкратное применение эллипсиса, которое заменяет опущенный глагол и усиливает динамику действия, выступая в качестве стрел, указывающих, куда врассыпную разлетелись бойцы, побросав рогатьё: к помосту, за гаковицы, по зубьям лесенок.

В общей сумятице косолапый подбежал к «зовущей деснице царевича», которую тот выкинул ему навстречу, неожиданно для всех подлетев к балюстраде. Далее точка видения переходит на толпу: они видят, что «Потап клацнул зубами и так проворно сгорстил когти, что рука Фёдора осталась между ними». Об этом говорит тысячеглотное «А-а-ах!», которое единым духом выдохнул Арбат, и кажется, что взмок до пяток организатор этой потехи Борис Годунов.

 Далее показано сознание толпы: «все увидали, как разъярённый хищник смял кисть и распустил её на ленточки. Это было так жутко, что не сразу и домекали: хоть бы капелька крови».

Кажется, ужас охватил всех, а потом – «Ффу-у…» – вырвалось как будто из одной груди всех зрителей, а не только из одной груди Бориса Годунова: «Рукавка! То была лишь царская рукавка»…

Здесь использован приём представления, идущего от неправильно понятого предмета к хорошо увиденному: десница царевича – рука Фёдора – смятая кисть, распущенная на ленточки, – рукавка! Приём, когда точка видения перемещается от персонажа к группе лиц и обратно, когда нечётко видимое зрелище распаляет воображение, – развивает напряжение в картине до высшей точки, после которого резко падает вниз, вызывая всеобщее ликование и такое расслабление, что «даже запуржили ветрами».

Подданные оказались гуманнее будущего правителя: они переживали за него, а не за медведя.

 

НАЧАЛО И КОНЕЦ 2-го тома

«Солнышко татарского блюда высеребрило луною. Луна бледнела, проступили лоб, нос, рот. И лиловая молния взрезала левый глаз, вспахала щёку.

Ты ли это, Малаша?

Сознание смерклось, луну заволокло, а память перевернулась».

«Солнышко татарского блюда сглотнуло дремотным дурманом. И в нём осталась только мёртвая луна – серебряный блин без черт и теней. Луна бледно росла, уже проступили лоб, нос, рот. Потом лиловая молния вспорола глаз, щёку, и умерла на коже.

Малаша отвела блюдо, по бугристой тропе с левого глаза протёк тёплый щипучий ручеёк…

Зря она думала, что разучилась плакать».

РАЗБОР. Эти два текста, хоть и расположены в начале и в конце 2-го тома романа, но связаны между собой и представляют собой практически единый текст, который является одним из самых трогательных в произведении и представляет одну из самых ярких деталей в романе. Это – сплошное иносказание, в котором аллегории и перифразы передают трагедию героини романа Малаши – невесты Истомы, попавшей в плен при ногайском набеге и проданной в гарем турецкому султану. Что такое «солнышко татарского блюда»? Зеркало. «Солнышко татарского блюда высеребрило луною» – появление размытого лица без ясно различимых черт в виде луны.

«Луна бледнела» – отражение становится всё более ясным: «проступили лоб, нос, рот». Девушка. И дальше – страшное: «лиловая молния взрезалась в левый глаз, вспахала щёку». Выжженное бельмо на левом глазу и шрам от него.

Риторический вопрос: «Ты ли это, Малаша?» – переносит нас во внутренний мир девушки, у которой от боли и переживаний «сознание смерклось, а память перевернулась».

Во второй половине текста: «Солнышко татарского блюда сглотнуло дремотным дурманом» – означает не то, что оно исчезло, а то, что у героини от боли и страданий померкло сознание. Малаша фактически умерла: в зеркале «осталась только мёртвая луна». Затем сознание начинает медленно возвращаться: «Луна бледно росла, уже проступили лоб, нос, рот». Изображение становится чётче, яснее: «Лиловая молния вспорола глаз, щёку, и умерла на коже». Умерла прежняя Малаша, появилась другая: она «отвела блюдо, по бугристой тропе с левого глаза протёк тёплый щипучий ручеёк»…

По шраму стекла слеза: «Зря она думала, что разучилась плакать».

Деликатность, такт и этичность при описании трагедии Малаши в турецком серале (не только в этом эпизоде) – поразительны! Что случилось с ней?

 

МЕШОК НА ГОЛОВУ И – В ВОДУ

«Сильные руки осторожно подняли её и просунули в чистый белый мешок. Прямо саван. И всё разом потемнело. Когда же дырку над темечком тугим завязали узлом, Малаша впервые обеспокоилась.

Руки скользнули по холстине и быстро нащупали ворсистую кручёную нить.

Слева зашуршали половицы. Шаги! Без голосов. Всё свершалось молча и тихо.

Её подняли и понесли.

Недолго.

Скрипнула калитка.

Калитка Птичника!

За ней бесновалась Неволя.

Всё…

Гарем закончился.

Дальше задышало свободой.

Вопрос: для кого?

И от чего?

Топ-топ, тяжесть, потяг, напряг и тряск при каждом шаге.

И ещё что-то, еле уловимое.

Будто плеск.

Её спускают по ступеням.

Всё различимей, ближе, алчней плеск.

Всё прочее угадывала по звукам.

Уминая мозговую вялость, воля резко острила чувства.

Куда девалось давешнее отупение?

И заскакали мысли…».

РАЗБОР. Этот эпизод показывает, как провинившихся обитательниц гарема турецкого султана, завязав в мешок передают садовнику. Садовник садится в маленькую лодку, а за собою тянет на верёвке другую, дырявую лодку, гружённую камнями, где находится жертва. Выплыв на глубину, он дёргает за верёвку, сдвигающую пробку в днище, и, наполнившись водой, лодка с тяжёлыми мешками медленно идёт на дно.

 Событие описывается с помощью версэ, в котором повествование окутано некой тайной, недосказанностью, но через призму событий можно увидеть происходящее, сопереживая героям. Особенностью версэ является то, что в нём предложения короткие и напоминают стихотворные, хотя и без рифмы.

 С помощью этого приёма автор передаёт ощущение героини, которая в мешке ничего не видит, а может только чувствовать и слышать то, что происходит вокруг неё, а читатель вынужден догадываться обо всём через её ощущения. Это тоже приём субъективации, когда происходящее начинает переживаться читателем, как своё собственное.

 

БЕСЕДА УОЛСИНГЕМА с юным ФРЭНСИСОМ БЭКОНОМ

– Что-что? – Уолсингем встряхнулся. – Повторите-ка, и покороче.

– Низший уровень потребностей – отечество, средний – человечество, высший – Вселенная.

– Всевышний, – поправил нестрого старый педант.

– Если Вселенной… если Всевышнему безразлично отечество, Они могут ускорить его конец, – без сбоя подтвердил юноша.

– Или, если оперировать вашими категориями: то всего лишь прикончить уровень потребностей, ограниченный интересами столь глупого отечества, не так ли? – усмехнулся лорд.

– Или всего лишь увеличить потребности умного отечества, приблизив его к совершенству…

Уолсингем уже не слушал, хотя и слышал.

…Англия – одна, тут… Венеция – везде… Генуя – со всеми и, одновременно, против всех, чтоб – над всеми… И если мы выстроим отношения и связи так, что мир просядет под нашими чреслами, то, в самом деле, что такое какие-то Габсбурги? И что такое мрачный Мадрид? Тем более, растленный Париж? Миром правит Лондон. Весь мир – колония Англии… Подумать только, как удачно всё сходится»...

РАЗБОР. Что это? О чём они? Два единомышленника, нашедшие друг друга в огромном мире. Юный Фрэнсис Бэкон вложил последний кирпичик в стройную систему мировоззрения, которую в черновом варианте чувствует лорд Уолсингем и которая впоследствии охватит всю Англию, а впоследствии будет называться «англосаксонским глобализмом».

Владимир Плотников показывает генезис этой теории, описывая чем, кем и как она подпитывалась. А то, во что она вылилась, мы можем наблюдать сейчас вместе с вами.

Интересы Отечества заменяются уровнем потребностей. Если последние не устраивают (кого? элиту?), можно «прикончить уровень потребностей, ограниченный интересами столь глупого отечества, или всего лишь увеличить потребности умного отечества, приблизив его к совершенству»…

Безразличие к Отечеству оправдывается безразличием к нему Бога. Но, если Бог безразличен, значит, Бог умер. Отечество можно уничтожить вместе с его потребностями, если они не устраивают его демиургов, которые появляются вместо Бога: «свято место пусто не бывает». Появляется Человекобог (недалеко и до «белокурой бестии»!) и заполняет весь мир своими потребностями, которые мир должен и обязан удовлетворить! Не больше и не меньше...

 

ТАЙНОЕ ПИСЬМО

Золотоволосая красавица Катарина Гродинска, шпионка трёх государств: Польши, Швеции и Венеции, не совсем честным путём добывает секретные документы и понимает, что «из расшитых документов наибольшую ценность представляло письмо некоего «кузена Эразма», который величал себя «погонщиком баранов у большого севильского дядюшки». В последнем она узнаёт Франсиско де Эразо, назначенного Филиппом Габсбургом послом в Швецию.

Опытная, хитрая и умная, она применяет все навыки дешифровки, тайно полученные ею от бывшего французского любовника, а теперь шведского генерала Делагарди (письмо обращено к нему), и изучает текст:

«Но более всего вдохновляет нас, дорогой друг, то, что Вам удалось даже припадочному ржавому куманьку внушить симпатию к нашему севильскому дядюшке, ибо это является безусловной предпосылкой для заключения взаимовыгодного контракта, который позволит сокрушить спекулянтские проделки лисоньки кумы и утрёхтских корзинщиков. Мы отлично понимаем, что бесноватый ржавый куманёк никак не может открыто признать новых компаньонских договорённостей, поскольку это чревато его изгнанием из Гильдии Зондских каперов… А там, Бог даст, и варшавский пекарь откажет в поставках хлеба утрёхтским корзинщикам».

Чтобы расшифровать это послание, надо было не только знать язык Арго и понимать иносказание, но и иметь опыт политического и экономического анализа. Катарина Гродинска в этом отношении оказалась достойной Миледи, главной героини романа Александра Дюма «Д’Артаньян и три мушкетёра», и «насчёт «торгашливых» персон гадала недолго. Она всего-навсего допустила, что «большой севильский дядюшка» – это, вероятнее всего, его католическое величество испанский король Филипп II. Выстраивая образные аналогии, девушка ни капельки уже не сомневалась, что «утрёхтские корзинщики» – это мятежные Нидерланды; «лисонька кума» – Елизавета Тюдор с её Англией; «зондские каперы» – датчане и их Фредерик II; «варшавский пекарь» – польский король Баторий. Ну, а «пастух рыжей козочки» – это Пабло Серрато, иезуит и духовник Катарины Ягеллонки, супруги шведского монарха Юхана III, уваженного званием «ржавый куманёк».

Из текста письма вырисовывался политический и экономический заговор Испании и Швеции против Англии, который плетётся за спиной шведского короля под патронажем его жены посредством её духовника-иезуита. Это письмо попадёт потом в руки лорда Уолсингема, и английская королева Елизавета о нём узнает. Поскольку Катарина Ягеллонка послала это письмо по двум адресам: в Польшу и Швецию, от кого попало это письмо в руки лорда Уолсингема? Читайте книгу.

 

ВЕСЕННИЙ ДОЖДЬ

«Весенний вечер, первый дождь», – строка, построенная 4-х стопным ямбом. Далее идёт проза, построенная с помощью аллегории, поэтому пройти мимо её поэтичности просто невозможно.

«Изнывающее небо тянет серо-влажные губы к ещё не оттаявшей земле» – что это? – предвкушение страстного, поцелуя (б-р-р!) или ожидание «отпрянувши-прилипших к окнам куртизанок»? И далее звукопись, подражающая бомбарде: «Гррах-ба-бабах-х-х!!!» расшифровывается подобием фехтовального боя в средневековой Италии, ранее подробно описанного Плотниковым: «Ломко лопаясь и злобно змеясь, трехмильные, ослепшие от собственного свечения косы гвоздили кровли и кроны. А потом затюкали, срываясь и крестясь, биллионы шпаг – пыряя зяблую кожу, будя в стылой груди тёплую кровь». Настоящая сабельная битва! Фраза, построенная параллельно: «Весна растапливала Рим, вода затапливала Тибр», переходит в стиховой размер: «И не было ни спору, ни разбору / в манере ретирады. / Трусил ли под крыльцо палаццо куцый цуцик… / Иль куцапо подгибал / облипшие конечности светлейший кардинал, / по-бабьи вздёргивая полу скользкой ризы – / точь-в-точь почтенная матрона в намокшем кринолине (ямб), / что делало её двойняшкой нищенки – / вон той, что в саржевой тунике / с совком залатанного фартука меж ног.

Прошло чуть-чуть, и город вымер (ямб). / Сгущалась тьма, а ливень был (ямб) / ей ухажёром (дактиль) / неверным, правда (ямб): / нет-нет, да выбелит полнеба (дольник) / и далее без перехода проза: «бесовским кресалом. И вместо жизни кругом лишь бульканье, журчанье, пузыри, зарницы, водокрут». Это – полноценный прозиметр – сочетание прозы и стихотворного размера в одном тексте. Поскольку это в романе встречается не единожды, можно говорить о неслучайности такого построения фраз, то есть о наличии прозиметрических композиций в тексте. Использование этого художественного метода является одним из инструментов автора при описании действительности и является признаком его художественного стиля.

 

РУССКИЙ ЯЗЫК ИНОСТРАНЦЕВ

Среди героев романа много иностранцев, которые говорят на русском языке с акцентом. Каждый акцент стилизован Плотником под национальный акцент своего персонажа. Например, так звучит речь итальянца Тедальди, который несколько десятилетий вёл торговые дела в России и был близко знаком с Иваном Грозным: «О, с этим не изволь, великий царь, печаловать – уже в городе Любек наш торговый дом иметь филиал, э-э, контора или, как там у тебя, э-эм-м… свой изба, там непременно поискать и найти всегда наш человек. Он почему не проводить твой человек?». Его речь уже приближена к русской и акцент едва заметен.

Не так обстоит дело проводником, Индриком Гримом из Нарвы, который знает русский язык хуже: «И скинуль с коня. Меня вырудчай только моя длинный нога, а норовистый лощадка не пустиль на седло ихний вожак. Но мой дух у горла уже не тот, и мешок тяжоль, я надчаль сдаваль, и тут я вижу мой русский спасай, и понимай: это Фома Леон Зеверинхен, мой добрый надчальник. И голову даю на отодратий, не простой это разбойник, а шведен морской капер. Их бы убиль меня, не моргая глазами».

Шведский капер Мартин Дитрихс говорит с собственным акцентом: «Stor! – (со швед. – Здорово!). – Фаренсбаха нет, он мотает по большая земля с польский войска. А этих дядя Дитрихс уломаеть на счёт раз-два».

Речь обрусевшего немца Вильгельма Поплера звучит уже со знанием просторечия и разговорных слов: «Там лядина – кустарная дебря, из которой два пути: на далний дорога в Германию. Это прямо. И вдоль гнилов ручей – ещё час до входа в этот же квартал. Это влево. Туда зашёл Грим. Нам – прямо».

Речь итальянца Франческо Паллавичино цветиста и имеет окончания на итальянский манер: «Ви мне, конечно, не доверялли, и я это понималли. Но я скрывалли язик, боялли, что ви будете подозревалли».

Речь польского императора Стефана Батория дана на латинском языке: «Accommodatam atque iucunde Hetman, cum victoria, quam mundus invidet (с лат. – Любезный Гетман и милый мой друг, с победой, которой позавидует мир) или: «Optime olere occisum hostem» – эту чудовищную фразу («Труп врага всегда хорошо пахнет») Стефан Баторий проронил вслед за римским императором Вителлием по поводу разлагающегося трупа своего противника Отона.

Я не говорю уже про постоянно встречающиеся латинские крылатые выражения и отдельные слова при описании внутренней речи Стефана Батория, лорда Уолсингема и Антонио Поссевино: «In loco sancto, nunquam vacuum» (с латыни – свято место пусто не бывает); «bello ad victoriam» (с лат. – война до победного конца); «seditio» (с лат. – крамола); «nobilis и generalis» (с лат. – аристократ и военачальник); «ergo» (с лат. – как следствие) и т.п.

Это придаёт повествованию красочность, живость и достоверность, заставляет переключать внимание, замедлить чтение и вдуматься в прочтение. Кроме того, показывает охват действующих лиц, их менталитет и уровень развития, а во многих случаях придаёт юмор описываемому диалогу.

Мы рассмотрели некоторые нити, связывающие текст романа Владимира Плотникова в неразрывную ткань повествования, которая отражает прошлое как изнанку нашего настоящего, ткущего материал для будущего. В этом непреходящая ценность этого произведения, которое будет востребовано ещё очень долгое время.