Владимир КУЗИН 
Владимир КУЗИН
СЕСТРЁНКА
Истории середины 90-х
ЗАВЫВАНИЕ ВЕТРА
Как-то, навестив своего друга Сергея, с которым давно не виделся, я увидел у него дома пушистого котенка. Однако разговор о нем Сергей поддержал неохотно, всячески стараясь перевести его на другую тему. И только выпив пару рюмок «Кремлевской» за встречу, он поведал мне следующее:
«Месяца два назад решил я приобрести щенка или котенка: думал, займу им сына – у нас с женой появится больше свободного времени.
Приехав на выходные дни к матери в поселок Мызино и разговорившись с соседом, узнал, что его теща в деревне Каменка, расположенной недалеко от Мызина, раздает только что появившихся на свет котят. Не раздумывая, сел на свой «Урал» и помчался туда.
– Эх, – покачала головой хозяйка, выслушав меня, – приехал бы вчера, я б тебе на выбор пятерых предложила, а теперь только один остался: хотела внучке подарить, да она отказалась…
Мы прошли в маленькую комнату, и в углу, в куче тряпья, я увидел кошачье семейство.
– Ну-ка, отойди, – отшвырнула бабка кошку и, взяв котенка за шкирку, плюхнула его в мой вещмешок. – Только поторопись, сейчас наверняка Сонька взбесится, – добавила она, кивнув на насторожившуюся кошку.
– Правда? – улыбнулся я. – Тогда вы её подержите.
Выйдя во двор, погрузил поклажу в коляску и покатил восвояси.
А когда въехал на холм и обернулся, чтоб окинуть взглядом красоту полей, то увидел, что мотоцикл стремительно догоняет старухина кошка.
Все-таки вырвалась – понял я, и меня охватил азарт: ну, держись!
И я поддал газу, подняв позади себя столб пыли…
Вскоре, увидев, как мой Пашка взвизгнул от восторга, вытащив из вещмешка живую игрушку, я просиял от радости…
Теперь, когда он стал часами возиться с котенком, мы с Ниной могли спокойно заняться огородом и, искупавшись в озере, полежать под ветвистым дубом, глядя на убегающие вдаль облака…
Но вот выходные кончились, и мы поехали домой, в город, дорога в который проходила через Каменку. До неё было километров шесть. Но, проехав метров четыреста от Мызина, мы заметили впереди небольшой бугорок; а когда приблизились, я заглушил мотор. На краю дороги лежала бабкина Сонька. Морда её уткнулась в пыль, по шерсти ползали муравьи и мухи.
Я рассказал все жене, и мы решили закопать бедное животное. Взяв лопату, отошел от дороги к оврагу, и вскоре ямка была готова. Бросив туда труп, засыпал его землей, и мы поехали дальше.
Но проезжая мимо Каменки, я решил на минуту заскочить к теще своего соседа, чтобы сообщить ей о кошке.
– Да пес с ней, – махнула рукой бабка, – чумных держать – спасу нет. Я когда четверых её пострелят стала в корзину класть, она, паразитка, меня так за палец тяпнула, что до сих пор болит.
– Почуяла, что другим отдаете?
– Что топить понесла. Кому они нужны?.. И ведь дверь снаружи заперла; так она мне, гадина, всю обшивку изодрала… Потом целую ночь где-то шлялась… А наутро явилась вся в грязи, тине и шасть по половикам! Стирки было после неё – я чуть Богу душу не отдала.
…Мы вернулись домой, и жизнь вроде бы пошла своим чередом – работа, друзья-приятели, по вечерам уроки с сыном. Только чувствовал я – что-то не по себе мне. Такая тоска нахлынула, хоть волком вой.
Однажды после получки зашел в «Закусочную», хотя до этого почти не пил.
«С ума спятил? – спохватился. – Из-за облезлой твари?»
Дошло до того, что, возвращаясь как-то с работы, специально завернул в книжный магазин и из учебника зоологии вычитал: поступками животных руководят инстинкты. «Значит, – заключил, – она мчалась за своим отпрыском неосознанно, как мы чисто механически испытываем, например, чувство голода или жажды».
Подумав так, немного успокоился… Но однажды увидел, как Нина ласкает только что вымытого Павлика, целует его, расчесывая мокрые волосы, как глаза её сияют бесконечным счастьем, – и у меня защемило в груди.
Бедная кошка тоже носила под сердцем своих малышей… Они родились беспомощные и, голодные, неумело тыкались мордочками в её соски. Она по очереди заботливо их облизывала и, согревая своим телом, оберегала их сон…
Она не понимала и не хотела понимать, почему её котята не имели права жить. Даже чувствуя, что ничего не в силах изменить, она отчаянно вцепилась в руку своей хозяйки, взявшей на себя роль судьи…
Она грызла запертую дверь, когда слышала удаляющееся мяуканье своих малюток…
Ночью она звала их, бегая взад-вперед вдоль берега; и, несмотря на природное отвращение к воде, кинулась в неё…
Она воротилась домой усталая и опустошенная, бросилась в угол к своему последнему детенышу, решив ему одному подарить всю любовь и ласку, что не успела дать остальным. А когда и его у неё стали отнимать, она бежала за своим малышом до тех пор, пока не отказало сердце…
Все это так ясно предстало перед моими глазами, что я до сих пор не пойму, как я мог такое сотворить. Но одно могу сказать совершенно точно: вернуть душевное спокойствие мне поможет только забота вот об этой молодой кошечке, которая, свернувшись клубочком, сладко посапывает сейчас возле камина; и надежда на то, что Господь со временем подарит ей малюток и я смогу сделать всё, чтобы она ощутила радость материнства, которую не успела почувствовать её несчастная мать. Ибо что толку, что однажды, остановившись в поле по пути в Мызино, я попросил у загубленной мною души прощения, если в ответ услышал только завывание ветра…».
СЕСТРЁНКА
– Подкатывай, жду, – положив телефонную трубку, Наталья чуть не подпрыгнула от радости.
Поглядев на себя в зеркало, причесалась. Затем бросилась на кухню и, открыв холодильник, схватила припасённую к наступающему Новому году бутылку шампанского, разделанную селёдку с луком и банку маринованных огурцов. Подумала: «Стыдоба! Стас, наверное, от такой еды давно отвык, теперь икру ложками уминает…».
Вбежав в свою комнату, выдвинула из угла стол и, накрыв его клеёнкой, расставила угощение.
Подсела на кровать к парализованной старшей сестре.
– Побудешь у Ирины, – кивнула в сторону соседней комнаты, где жила их квартирантка. – Она как раз умчалась к матери в деревню. Такой подходящий момент! Я уже Стасику позвонила – прямо в его «тачку». Он теперь крутой, большими баксами ворочает… Говорит, от своей приблуды устал и летит ко мне на всех парах. Так что встаём…
И она взялась приподнимать Ольгу. Однако неожиданный скрип, раздавшийся в прихожей, заставил её вздрогнуть. Кто-то открыл ключом входную дверь.
Наталья вышла.
– Ирина Сергеевна? Что-то забыли?
– Представляешь, Наташенька, – женщина шмыгнула носом, – из-за вчерашнего снегопада рейсы на Сосновку отменили. Сказали, дорогу так замело, что можно завязнуть в поле…
Затем, раздеваясь, она принялась говорить, что ничего страшного нет, повидается с мамой в следующий раз… Но Наталья уже ничего не слышала, у неё потемнело в глазах…
– Случилось что? – заметив её волнение, забеспокоилась Ирина Сергеевна.
– Всё о кей, – очнулась та, вошла в свою комнату и, прислонившись спиной к стене, закрыла лицо руками…
«Как быть? Попросить эту учительшу, чтобы сестра посидела у неё? Исключено! Эта дама таких «строгих правил», что запросто пожалуется тётке. А та может устроить грандиозный скандал и, чего доброго, через суд лишить меня опекунства над Олькой – а значит, и права на получение её «инвалидных»… Отнести её на кухню? Тоже глупо: Ирина, как всегда, пойдёт готовить на ужин свою вонючую яичницу и увидит… Принесла её нелёгкая, ведь уехала же!..».
Она простояла у стены несколько минут, так ничего и не решив…
Со двора донёсся шум подъехавшей машины. Наталья кинулась на балкон, глянула вниз: он! Вышел из «шестисотки». Длинное чёрное пальто, огромный букет алых роз!.. Наклонившись к водителю, что-то ему сказал и направился к подъезду.
У Натальи гулко забилось сердце: сейчас Стас поднимется на четвёртый этаж, войдёт в её комнату и… Она заметалась туда-сюда… И вдруг как молнией ударило!
Бросилась к шкафу и, открыв дверцу, принялась лихорадочно перебирать вешалки с одеждой… Вот они – старая, объеденная молью шуба, бабушкин дырявый платок, варежки! Кое-как надела всё это на сестру и, подхватив её под руки, потащила на балкон… Усадила её там на стул; но едва метнулась назад, та заголосила.
– Чего тебе? – Наталья наклонилась к сестре.
Съёжившись от холода, Ольга ревела.
– Потерпишь. Вон какой на тебе мех, – Наталья подняла воротник её шубы. – А вечером я тебя горячим чаем напою. Или шампанским, если останется… Ну, хватит. Стасик услышит – что обо мне подумает? Вдруг тогда больше не придёт?
Но та не умолкала и, казалось, силилась что-то сказать…
– Слушай, дубина стоеросовая! – у Натальи сжались кулаки. – Разве я виновата, что тебя тогда с родителями этот долбаный «КАМАЗ» раздавил?! В честь чего я должна из-за тебя ставить на своей жизни крест?
Схватив сестру за плечи, она начала неистово её трясти.
– Прекрати орать, идиотка! Мне двадцать лет, а я до сих пор не жила как нормальная баба! Знаешь, как осточертело убирать за тобой дерьмо и всякий мусор! – Наталья выхватила из руки Ольги засаленную бумажку, порвала её и бросила в угол.
Затем ринулась к письменному столу:
– Значит, по-хорошему не хочешь…
И хотя Ольга неожиданно притихла, только изредка всхлипывала, Наталья вернулась с куском широкого скотча и с силой придавила его к губам сестры. Однако – видимо, от мороза – скотч отклеился и упал на колени Ольги.
И в этот момент в прихожей раздался звонок.
Вбежав в комнату, Наталья быстро закрыла балконную дверь и задёрнула занавески…
…Повесив пальто Стаса на вешалку и убрав его ботинки, она проводила молодого человека к себе.
– Располагайся, а я заварю чай…
На кухне сказала Ирине Сергеевне, что это их с Ольгой давний знакомый и что они немного с ним посидят. Глянула на часы: половина седьмого.
Войдя в комнату и закрыв дверь на крючок, чуть не ахнула: на столе были расставлены бутылка «Белого аиста», коробка шоколадных конфет, фрукты, лимонад и прочая вкуснятина.
– Прошу, – Стас пододвинул ей табуретку.
…После шампанского и коньяка у Натальи закружилась голова и сладко заныло в груди… Они принялись вспоминать свои прежние свидания, тусовки, дружков-приятелей. Хихикали… Затем Стас начал без умолку тараторить, что он совершил в своей жизни «величайшую глупость», расставшись тогда с Натальей, и что Маринка оказалась занудой, каких свет не видел…
– Так соскучился по чему-то настоящему, душевному, – заключил он и, придвинувшись к подруге, обнял её за талию… А когда они вдоволь нацеловались, он прибавил звук телевизора и, погасив свет, принялся лихорадочно расстёгивать на её блузке пуговицы…
…Выступившие на вечернем небе звёзды, которые Наталья видела сквозь уголок зашторенного окна, словно покачивались на волнах; а луна будто улыбалась ей, разделяя её блаженный восторг…
Время от времени Стас откидывался на спину, брал со стола бутылку «Белого аиста», отхлёбывал из горлышка и, немного отдышавшись, вновь погружал себя и подругу в бесконечно сладкое безумие…
…Только ближе к десяти вечера он зажёг свет и стал быстро одеваться.
– Жаль, тороплюсь. Это было что-то… – полушёпотом проговорил он. – Через пару деньков позвоню. Посидим в ресторане и – к моему корешу на хату, – вот где все удобства!..
И он поцеловал разгорячённую Наталью в щёку…
…Проводив Стаса, она вошла в свою комнату и взвизгнула от восторга:
– Класс!
Бросив в рот конфету, раззанавесила окно.
Втащив сестру, сняла с неё шубу, платок, варежки и только тут увидела, что на ногах у Ольги были одни тонкие носки… Очевидно, одевая сестру, Наталья в спешке забыла про её валенки, отчего та и пустилась в рёв.
– Тьфу, чёрт!
Потерев ей холодные ступни, дала глотнуть коньяка. Затем уложила в постель и, накрыв одеялом, села рядом.
– Знаешь, всё было как в сказке. Только бы он позвонил в субботу. Если у нас с ним что получится, я стану самой счастливой на свете!
И ей на миг показалось, что Ольга попыталась улыбнуться…
…Наталья проснулась рано утром от громкого кашля, доносившегося сбоку. Потрогала лоб сестры – горячий, как огонь!
Включила свет… Ольга была мокрой от пота. Хриплое и частое её дыхание не на шутку испугало Наталью. Пришлось звонить «03».
Подозрение прибывших врачей пало на двустороннюю пневмонию…
Пока больную несли на носилках до первого этажа, Наталья ходила по своей комнате из угла в угол и, кусая ногти, пыталась сообразить, что бы такое можно было соврать Ирине Сергеевне и своей тётке, объясняя случившееся…
А когда вышла на балкон, чтобы проводить взглядом отъезжавшую «скорую», заметила в углу покрытые инеем кусочки фотографии, которую она вчера выхватила из руки сестры и, приняв за мусор, порвала.
Внесла их в комнату и, приложив на столе один к другому, увидела давний эпизод своего детства: совсем ещё маленькие Наташа и Оля, крепко обнявшись, визжали от радости…
СИНЮШНИЦА
– Опять она, – недовольно покачала головой кондукторша, увидев вошедшую в заднюю дверь троллейбуса пьяную, с синяками и ссадинами на лице женщину, одетую в помятую коричневую юбку и дырявую в нескольких местах кофту. – Ты меня, Райка, достала!
– Люся… мила… – та приложила ладонь к груди, – в последний раз, честное слово.
– Ты вчера то же самое говорила. Давай или плати, или выметайся! – и она направилась к вошедшей.
Та отпрянула.
– Ну, ради Бога, Люсенька, ни гроша… а на вокзал вот так нужно, – сморщившись, она провела ребром ладони по горлу.
– Бутылки собирать на опохмелку? Контролер войдет – шкуру с меня сдерет!
– Помилосердствуй, дорогая, больше не сяду, вот те крест! – И, перекрестившись, Раиса с таким отчаянием в глазах посмотрела на кондукторшу, что та лишь махнула рукой.
– Век за тебя молиться буду, – женщина буквально рухнула на свободное место. Затем положила на колени свою потертую сумку и принялась в ней копаться.
Некоторые из пассажиров, войдя в троллейбус, хотели было сесть рядом с Раисой, но, присмотревшись, проходили дальше в салон. Та провожала их с ухмылкой…
А когда рядом с ней появились трое ребят, у каждого из которых в руке было по бутылке «Клинского», она привстала:
– Мальчики, миленькие, – глаза ее блеснули, – угостите пивком. Так страдаю! – И она сделала свой излюбленный жест – приложила к груди ладонь.
Те взглянули на нее и заулыбались:
– Синюшница…
– Ну, пожалуйста, оставьте хоть глоточек, – Раиса скорчила жалобную гримасу. И вдруг встрепенулась: – А я вам спляшу, хотите?
Она выскочила на заднюю площадку и, взвизгнув, пустилась вприсядку. Повалилась на ступеньки, снова поднялась и внезапно запела заливистым голосом:
Во саду ли, в огороде
бегала милиция.
Задирайте, девки, юбки:
будет репетиция!..
Парни громко рассмеялись. Один из них захлопал в ладоши, а другой изловчился и прицепил сзади к воротнику её кофты пустую пачку из-под сигарет. Женщина свистела, улюлюкала и время от времени вставляла в частушки крепкое словцо.
– Ну-ка сядь на место; иначе вылетишь отсюда, как пробка! – крикнула кондукторша.
Та, тяжело дыша, подняла кверху ладони – мол, заканчиваю.
Ребята, продолжая улыбаться, направились к выходу; и один из них со словами «Майя Плисецкая» сунул Раисе в руку бутылку с остатками пива.
– Мне б годков десять скинуть, – бросила она им вдогонку, – я бы вам не такое сбацала!..
И присосалась к бутылке, словно младенец к соске… Затем вытерла ладонью губы и, шатаясь, медленно побрела по салону, окидывая взглядом пассажиров.
Подсела к мужчине в темно-сером костюме с галстуком.
– Вы не одолжите мне червончик? Ради Христа, очень нужно… – и, увидев, с каким отвращением тот взглянул на нее, пролепетала: – ну, хоть сигареткой угостите…
Мужчина отвернулся, процедив сквозь зубы:
– И это женщина… Ни стыда, ни совести…
– А? – не расслышала Раиса. И, глубоко вздохнув, проговорила: – Я ведь тоже такой могла быть, интеллигентной, – махнув рукой, она прыснула со смеху… Затем успокоилась и продолжила: – Учительшей готовилась стать в начальных классах, детишек любила до ужаса! Порой до полуночи за учебниками сидела – к сессии в нашем пединституте готовилась. Мама иногда как крикнет: «Гаси свет, мне завтра на работу к семи утра!». Мы с ней тогда в коммуналке жили, ох и бе-едно! Она лаборантшей была в «Красном Кресте», в анализах копалась. Бывало, одни сухари с ней грызли да сладкой водичкой запивали… А тут я с Эрвином познакомилась – это племянник нашего декана, его родители еще при Брежневе на Запад сбежали… Так мама, знаете, как загорелась: «Давай охмури его, – говорит, – может, он тебя в свою Норвегию вытащит!».
И точно. С полгода мы с ним по кино да кафе потыркались, помиловались; и однажды он мне так смущенно говорит: «Рая, я хочу, чтобы ты стала моей женой. Родителям уже написал, они согласны нас с тобой принять…».
У меня от этих его слов аж дыхание перехватило. Да и немудрено – из нашей нищеты вырваться. А уж за такого парня выйти – умного, непьющего – было верхом мечты любой девчонки!
Стала летать к Эрвину на свидания как на крыльях… Но однажды чую – на соленое меня потянуло… Бегом в женскую консультацию. И верно – «залетела»! Обрадовалась! Даже начала вязать для малыша носочки, погремушку купила… А когда Эрвину об этом сказала, он так и взбесился: «Ты что, – говорит, – с ума спятила? Нам с тобой еще нужно выучиться, получить хорошую работу… Да и просто пожить в свое удовольствие, мы ведь не старики!.. В конце концов, я просто морально не готов именно сейчас стать отцом…».
Долго уговаривал «прервать беременность»; даже намекал, что уедет к себе один. Это меня и доконало – испугалась упустить свое счастье.
Раиса вздохнула.
– Хотела найти врача у нас, – она стала нервно теребить сумку, – а Эрвин говорит: «Не смей. Здесь одни кустари, весь живот тебе изрежут. Приедем к нам – все сделаем по-человечески…».
Ну, а пока свадьба, оформление загранпаспортов, переезд – я в их клинику уже на шестом месяце пришла. Вот с таким пузом, представляете? – Она показала руками. – Пришлось «малое кесарево» делать… Но зато вычистили аккуратно, без осложнений прошло. Одно слово – заграница!
И жизнь вроде бы как конфетка началась. Эрвин меня колечками да сережками задарил, платьев и костюмов накупил без счета; все к своим знакомым в гости водил, на смотрины, – я ведь в юности красавицей была! Все ахали, глядя на мои пухлые щечки и алые губки… А меня такая тоска взяла – хоть волком вой!
Однажды вечером заглянула в маленький шкафчик на кухне – а там несколько бутылок стоит. Взяла одну, со светло-коричневой жидкостью; на этикетке написано по-ихнему: «Виски». Откупорила, понюхала – фу-у, клопами воняет! Нос пальцами зажала и глотнула. Потеплело внутри, и вроде бы веселее на душе стало… Наутро опять… А после и пошло-поехало: французский коньяк, итальянский ром… Эрвин сначала меня ругал, потом бить начал… И в конце концов дал мне пинком под зад – катись, мол, «колбаской», откуда явилась. Все вы, русские, говорит, – беспробудные алкаши…
Она надолго задумалась – видимо, вспоминая прошлое…
На конечной остановке мужчина в сером костюме встал. Раиса посторонилась; затем попыталась ему еще что-то сказать, но тот поспешил к выходу.
– Люсь, – обратилась она к кондукторше. Но та, перебирая бумаги в кабине водителя и что-то в них записывая, отмахнулась от неё, как от назойливой мухи…
И тут к «синюшнице» подошел неизвестно откуда взявшийся грязный щенок и несколько раз лизнул её руку, свисавшую с сиденья.
Раиса вздрогнула и, улыбнувшись, погладила того по головке… Потом с грустью сказала:
– Знаешь, лохматый, я опять не смогу, грех ведь, – и из её глаз потекли слезы. – Почти каждый день сюда приезжаю… подхожу к березке на берегу Клязьмы (там такая тишина и благодать!), и все без толку… Но с ней, – она показала щенку торчавший из сумки конец веревки, – намного легче. Когда знаешь наверняка, что в любой момент можешь накинуть её на шею и… А иначе невмоготу, дружок, поверь. Иначе опять, уже в какой раз, вижу чистую, в кафеле, «операционную», улыбающихся медсестер… и её… как мне говорили, «бездушную массу», которую очистили от плаценты и которая… внезапно запищала, словно цыпленок, и… потянула ко мне свои крохотные ручонки… – Раиса беззвучно заревела. – А мужик в белом халате сдавил её горлышко… блестящими щипцами… Хруст был такой, что даже врачи сморщились… – Она наспех вытерла глаза рукавом кофты и зашмыгала носом. – Со мной в палате одна баба лежала, Карина. Так она, сказывали, каждый год «облегчалась», её уже вся больница знала. И ничего, после этих процедур веселая была. «Мое, – говорит, – нутро, что хочу с ним, то и делаю». Даже статистику вела – сколько пацанов в «утиль» отправила, а сколько девок… А я так и не узнала, кто у меня был, – сынок или доченька…
Она высморкалась, несколько минут сидела молча… Наконец, встала, взяла свою сумку и пустую бутылку из-под «Клинского».
– Пошли, доходяга, поищем чего поесть, – и направилась к выходу.
Щенок, виляя хвостиком, побежал за ней…