Александр СТАРКОВ-БОРКОВСКИЙ. ВЕДЬМИН КОЛОДЕЦ. Повесть о любви

 

Александр СТАРКОВ-БОРКОВСКИЙ

ВЕДЬМИН КОЛОДЕЦ

Повесть о любви

 

Эту историю поведал мне когда-то давно случайный попутчик. Он искренне верил рассказанному. У меня на этот счёт были большие сомнения, но, чтобы старика не обидеть, я только кивал головой и повторял: «Да неужто?!»… С годами эта история так бы и забылась, но неожиданно стала почти реальной. И дело было в том, что однажды я услышал её подтверждение. Самое странное, что рассказчики никогда друг друга не видели. А может это и вовсе другая история. Но об этом лучше всего судить вам, читатель.

 

С самого раннего детства Лёшка Щапов не любил похороны и голых женщин. Вот так категорично и наотмашь. Хотя стоит сказать, голых женщин он никогда не видел, а тех, кого не любил, на Дорошихе, маленькой железнодорожной станции под Тверью, без всякой обиды называли бабами. С похоронами картина, вроде бы, ясная. А вот с женщинами – целая история. И она тоже началась с похорон. Отчим, с которым Алексей провёл часть своего детства, умирал мучительно и долго, с хрипами и судорогами. Потом были похороны. Тягостные и унылые, они тянулись целых три дня. И всё это время покойник находился в доме. За этот период в голове Лёшки трепетала всего одна, но дикая мысль – только б не ожил… Перенести ещё раз смерть отчима мальчишка бы не смог.

Голые бабы в его жизни появились позже. Мужчин в доме не стало, и парнишке пришлось ходить в баню с матерью. Это был самый постыдный период его жизни, но выбора не было. Поскольку подрастающий мужчина чистоплотностью не отличался, мать категорично брала его за руку и вела в общественную баню близ станции Дорошиха. Маленькая сухопарая гардеробщица Лизавета, с огромной бородавкой на щеке, встречала их неизменной шуткой:

– Опять с мужиком в женское отделение? Гляди, Клава, оторвут у парня бо̀талы!

Лёшка, конечно, знал, что это такое, у всех местных коров на шеях висели колокольцы, которые в округе называли бо̀талы. Но вопрос в голове оставался: у него не было никаких колоколец, и что именно ему могут оторвать – было загадкой. Зато он хорошо знал, что такое женское отделение бани: именно там и обитали эти самые голые бабы. Дородные, пышногрудые, крикливые, они насмешливо осматривали мальца с головы до ног, непонятно шутили и периодически норовили шлепнуть его по мокрой ягодице. Это было унизительно и больно. С тех пор прошло много лет, а нелюбовь к похоронам и голым женщинам в его жизни так и осталась.

Июльским вечером за старой баней он строгал доски для новой столешницы на кухню. Сухая сосна лоснилась, потрескивала, подмигивала десятками сучков-глазёнок, выдавая в конце причудливый завиток золотистой стружки. На последнем закатном солнышке смолистый запах свежей сосны благоговейно висел в воздухе, нехотя разнося целебный аромат по всему огороду. «Надо бы стружечку собрать да курам в решето положить, – вдруг вслух сказал Лёшка, – небось приятней яйца нести на такой перине»…

Всё было замечательно у дорошихинского парня Алексея Щапова. Хотя из парня он давненько уже превратился в домовитого и неулыбчивого мужчину. Работа столяром на местной станции его устраивала. Да и ходить было недалеко. Мамаша, с которой они проживали в одном доме по улице Болотникова, была ещё женщиной крепкой и неплохо справлялась с их немудрёным хозяйством. Так что особых забот он в жизни не испытывал. Одно немного огорчало: возраст был уже чуть за тридцать, а семьёй обзавестись не успел. А точнее – не удосужился. Ну, не получалось у него как-то с женским народом ладить, не то его молчаливость невест отпугивала, не то настороженность. Впрочем, самого его это не особенно расстраивало. Жизнь казалась вечной, и торопиться было некуда. Вот и сейчас, занимаясь любимым делом на своём огороде, он был безмятежен и почти счастлив. А вот это почти, о котором он старался не думать, уже изрядно и давненько тревожило его душу. И это почти никак не было связано с холостяцкой жизнью.

Есть недалеко от станции Дорошиха небольшая деревня с красивым названием Николо-Малица. Красивое-то оно красивое, но жители близлежащих к деревне городских улиц ходить туда почему-то опасались. Хотя деревенский магазин с его кооперативным снабжением был куда как богаче, чем станционные ларьки. Дело в том, что дорога до деревни – глинистая грунтовка, в непогоду она становилась вязкой и липкой, почти непролазной для человечьих ног. Но, с другой стороны, какой же деревенский житель испугается грязи, если живет в соседстве с ней половину жизни? И здесь, надо сказать, что был еще один фактор, несколько охлаждающий горячие головы. Между станцией и деревней находилось старое кладбище. Древнее, как и сама деревня с располагавшимся в ней некогда мужским монастырем. Сам монастырь в войну был разрушен, но его древний погост тянулся вдоль дороги на многие километры, переходя в обыкновенное сельское кладбище. Но самое главное, поговаривали, что на кладбище этом обитал человек. Не то зверь, не то привидение, кто их по ночам разберет. Никто из знакомых вроде его не видел, но слухи ходили. Именно это и беспокоило Лёшку Щапова сильнее всего. А вдруг это отчим его до сих пор мается? – не раз мелькало в разгоряченной голове. И век бы ему не видать этой Николо-Малицы, да мать уже которую неделю тянула из него душу, уговаривая отправиться туда, чтобы починить забор их дальней родственнице. Та жила на последней улице деревни у самого леса, забор у неё завалился от ветхости, и бродящий без присмотра скот то и дело причинял ущерб урожаю.

– Сходи, сынок, к тётке Рае, – начинала мать каждый вечер. – Плачет она. Каждый день чужих коз из огорода гоняет, курей караулит, вытопчет скотина все грядки у неё.

– Ладно, схожу… – каждый раз обещал Лешка, откладывая всё время визит. Однако июнь уже закончился, урожай в огородах набирал силу, а он и вправду был заметным подспорьем для всех, кто имел участки. Хозяйственный от природы Щапов это понимал и всё больше приходил к мысли, что отвертеться ему не удастся. Мамину родственницу тётку Раю он знал плохо, она была роднёй по Лёшкиному отчиму, которого уже давно не было в живых. Видел её несколько раз, здоровался, на том и заканчивалось знакомство. Жила она без мужа и, как всем одиноким женщинам, вести хозяйство приходилось ей нелегко. Лёшка был парень рукастый, почти не пьющий да к тому же свободный от семьи. Так что, по мыслям женщин, вполне мог найти время и силы, чтобы помочь одинокой родственнице.

Главным препятствием было, что тётя Рая жила в деревне, далеко от Лешкиного дома, и делать забор он мог ей только после рабочей смены, то есть в будни вечером. Выходные у него тоже были заняты. Шла страда, и каждую субботу Щапов ехал на покос, чтобы заготовить сена для своей скотины. Работа у тетки Раи предполагалась не быстрая – за день-два не управишься, а значит, заканчивать и возвращаться домой придётся поздно. И мимо кладбища…

Лёшка никогда бы не признался, что боится. Ещё бы, взрослый мужик в самом расцвете сил не может быть трусом. Трусом он и не был. Но в данной ситуации ключевыми были слова «кладбище» и «ночью»… Как только Щапов представлял себя в темноте вдоль крестов и оградок, сердце его сжималось, и неведомый страх противно заполнял нутро. Ничего поделать с собой он не мог. Назвать причину отказа тоже было выше самолюбия. Поэтому однажды, придя домой после работы, он вздохнул и натянул сапоги.

– Всё, мать, сегодня иду к тётке Рае, посмотрю, что и как. Закажу материалы и начну потихоньку.

– Ну, и слава Богу! – обрадовалась женщина. – Райка – баба хорошая. Тяжко ей без мужика. Ты уж подсоби, водилась она с тобой в детстве, так что не чужая совсем. Адрес-то небось помнишь, говорила уже: Монастырская, дом 1. Он самый крайний от леса.

Вечер выдался солнечным, и дорога и вправду показалась скорой. И часа не прошло, как вдалеке зачернели деревенские постройки, а тянущееся вдоль дороги старое кладбище в солнечном освещении выглядело вполне дружелюбно.

Улица Монастырская от трассы была самой дальней. Зато ближайшей к лесу. Строение под номером один стояло на небольшом пригорке и было крайним. Он увидел ещё довольно крепкий дом на три окошка, стоящий в конце улицы. Именно в конце, поскольку улица почему-то начинала нумерацию с конца, то есть не от начала деревни, а от опушки леса.

Постучав в калитку, Щапов прислушался. Из стоящего неподалёку сарая послышался ленивый лай собаки, и вскоре старый, изрядно потрёпанный кобель, похожий на недобитого таракана, вышел посмотреть на пришельца. «Ну, чё те надо? – прочитал Лёшка в его полинявших глазах. – Иди домой, мужик, не нарывайся!».

Однако на лай из-за дома вышла коренастая, слегка оплывшая женщина в ситцевом сарафане и калошах на босу ногу. Похоже, она несла в сарай большую охапку сена.

– Алексееей!.. – пропела она на одной ноте и, переваливаясь с боку на бок, потекла в сторону калитки. – Уж как я рада, как рада… Заходи, чего как не родной, – уж как я рада, – тарахтела на ходу, не закрывая рта.

Стесняясь такого радушия, Щапов неуклюже топтался у калитки и застенчиво улыбался...

– Есть будешь? Айда в избу, я тебя чаем угощу, вчера пирожков напекла, а есть некому, так что ты прям к месту доспел.

– Да я забор пришёл чинить, – начал было Алексей, но тётка Рая не дала договорить.

– Подождёт забор. Доселе ждал и ещё подождёт. Да и нету его, забора-то, завалился совсем…

Чай у неё и вправду был знатный. С липовым цветом и вареньем. От него просто веяло лесом и домашним уютом.

– Ну что, Алексей, пособишь горю моему? – снова заговорила тётка о деле.

– Да я за этим и пришёл. Показывай.

Забор по краю участка и вправду завалился, а по большей части совсем упал. Сгнившие пеньки столбов уныло торчали вдоль межи и напоминали неухоженный стариковский рот. Стоматолог здесь не был давно.

Алексей осмотрел участок и покачал головой.

– Менять надо. Столбы все сгнили, да и доски никуда не годятся.

– Так и я об этом. Менять надо. А материалы давно припасены. Глянь вон за сараем.

За добротным бревенчатым сараем под навесом и правда были аккуратно сложены ошкуренные сосновые столбы и обрезной горбыль.

– Вот видишь, всё есть, тока рук не хватает. Сама-то стара уже стала, а раньше с топором всегда на ты была, хоть лес тесать, хоть петуха рубить…

Не откладывая в долгий ящик, в тот же вечер Алексей начал работу.

В июле темнеет поздно. Уже после десяти вечера Лёшка потёр уставшую спину и присел на брёвна. Тётка Рая была тут как тут.

– Ну как дела?

– Нормально. Водички бы попить, да домой пойду.

Тётка засуетилась.

– Сейчас, Лёша, сейчас, миленький. – И она проворно юркнула в дом. – Вода-то у меня, правда, тёплая, – виноватилась она, поднося ковш. – Нагрелась поди. С колонки таскаю её, так ещё и хлоркой, окаянная, пахнет…

Лёшка поморщился. Вода и впрямь была тёплой.

– А может, с колодца хочешь водички? Она там холодная. Бывает… – почему-то с паузой добавила она.

– А где-колодец?

– Да вон, на краю огорода.

На взгорке, почти на границе участка и вправду виднелся сруб колодца.

– Только тебе самому придётся водицу доставать. Глубоко там, а ворот сгнил. Ведро надо кидать на веревке и тянуть наверх. Мне самой не сладить. Силы не те.

Тётка Рая принесла из сарайчика оцинкованное ведро с привязанной к нему длинной верёвкой.

– Пошли, покажу.

Они подошли к старому колодезному срубу, прикрытому куском фанеры.

– Ваш, колодец? – поинтересовался Щапов.

– Да нет, Пелагеин, – и женщина кивнула в сторону леса.

Алексей посмотрел в ту сторону и увидел маленький дом.

– Чей это дом?

– Так Педагеин и есть.

– А кто она такая Пелагея-то?

– Да соседка моя. Старая уже. Живёт одиноко, ни с кем не общается. Изредка встречаемся, поздороваемся, и на том спасибо. Ведьмой люди её кличут, да только враньё это!

– А почему ведьмой?

– Дак кто их знает этих людей. Что в голову непутного придёт, о том и рассказывают. Травы она собирает. Лечебные. По лесам ходит, на огороде тоже выращивает. Потом сушит и в аптеку сдаёт. Я и сама этим занималась, да только суставы теперь болят. Хожу плохо, нагинаться больно, подымать невмоготу… тока языком чесать сподручно еще. – Хозяйка рассмеялась.

Колодец действительно был запущен. Местами позеленевший сруб подгнил, верхняя крышка надломилась и сиротливо валялась в траве. Четырёхгранный чугунный ворот ещё был цел, но бревно, которое на него некогда было насажено, давно искрошилось. Заглянув внутрь, Щапов ахнул. Дна колодца не было видно. И только если присмотреться, где-то внизу поблёскивала поверхность воды, едва отражая закатные лучи света. «Сколь же тут глубины? – почему-то подумал Щапов. – Теперь такие не строят».

– Да-да, – закивала головой Раиса, словно подслушав его мысли. – Глубокий колодец. Шибко глубокий. Не колодец – бучило какое-то. И старый он, колодец этот. Засыпан был землей по самую поверхность. Здесь когда-то усадьба барская стояла, и рассказывают, что этот колодец еще прежним господам служил. И ни к чему бы он теперь, новый ведь можно выкопать. Но Пелагея решила восстановить. Мой муж Михаил помогал ей. Года два, почитай, рыли. Потому и не запрещает мне соседка им пользоваться. Да только не могу я уже воду доставать. Суставы не дают. С колонки бидончиком сподручней принести. Да и много ли мне надо? Разве что помыться. Так я дождевой водой обхожусь. Зимой снегом. Поставлю чугунок на печку, вот тебе и кипяток для старухи.

Алексей размотал верёвку и кинул в сруб ведро. Задевая о бревна, оно весело полетело вниз. Буб-дзинь-веньк-трах… Казалось, конца этому не будет. Моток верёвки уже должен был закончиться, когда снизу едва слышно плеснула вода. Путь наверх был нелёгким. Ведро казалось тяжёлым, к тому же оно раскачивалось и задевало о стенки. Щапов никак не мог приноровиться поднимать ровно. Перехватывая верёвку с руки на руку, он невольно создавал колебания, которые отражались на другом конце. Наконец ведро показалось над краем сруба. Алексей подхватил его правой рукой и ахнул, воды в ведре было едва с ладонь, а над ведром поднимался пар, хотя стенки железной посуды были холодными. Такую воду мужчина ещё не видел.

– А ты не удивляйся, Алексей! – словно прочитала его мысли женщина. – Спокон века здесь вода особая. Внизу она шибко холодная, а когда к теплу подымается, от неё пар идет. Мы с самого начала удивлялись, уж больно чудно это, и не во вред ли? Но знающие люди нас успокоили, мол, вода правильная, всем законам физики послушная. Соседи её не один десяток лет пьют и до сих пор здоровые. Пелагея вон по лесам да по болотам шастает, а она постарше меня будет. Намного старше. Люди судачат, ведьма, дескать, потому и здорова. А я вот и думаю, не от воды ли этой. Сама пила – тоже здоровой была, а как мне Сонька, корова моя, рогом плечо зацепила, так я и перестала воду доставать. Сначала плечо ныло, а потом и другие суставы начали опухать. Из колонки беру. Может, оттого и суставы болят, что минералов им из колодца не хватает. А Пелагея до сих пор пьёт. Только не пойму, как она её поднимает с такой глубины? Вчера сама из окна видела, как соседушка водицу достаёт. А пока добрела досюда, её уже и след простыл. Она травы в ней заваривает да настои делает. Значит, всё в порядке с водой.

Но у Щапова оставалось сомнение. Он отхлебнул из ковша и с трудом проглотил. Больше пить не хотелось. Вода показалась солоноватой и обжигала холодом. Как будто не из колодца достал, а черпнул из проруби, что зимой на реке вырубают. Странно. Хоть и глубокий колодец, но ведь не морозильник там… Но, чтобы не расстраивать родственницу сомнениями, вслух ничего не сказал.

– Давай я тебе, тётка Рая, воды из колодца достану, коли полезная она? И завтра достану. Мне работы тут на неделю хватит, вот и буду тебя снабжать водицей этой.

– Эка хватил, Лёшка. Водой снабжать, – почему-то испугалась женщина. – Чаю, не получится у тебя. Вишь, сколь воды-то достал? Ковшичек едва. Мне уже не один раз пытались эту воду подымать, а всё одно смех получается. Вроде полное ведро на дне зачерпнут, а наверху – слёзы одни. Будто по пути кто выпил. Полдня будешь кадушку набирать. Ты мне лучше забор поставь, а водой я и сама как-нибудь запасусь.

Щапов ещё раз посмотрел на ковш с ледяной влагой. Не похоже, что обычная это вода. В старых колодцах она нередко грязная, с кусочками мусора, а эта кристально чистая, да ещё с таким оттенком, будто на дне колодца васильки растут. Выливать воду было почему-то жалко, но и пить её не хотелось, и Алексей поставил ковш на колоду.

– Ладно, домой пора. Стемнеет скоро, а мне завтра ещё на работу.

– Ну да, конечно, конечно, – закивала Раиса. – Ты переодевайся, а я тебе пойду пирожков в дорогу соберу. Дома мать угостишь, давно я её не видала, так что гостинец от меня будет.

И она засеменила по пути к дому.

Щапов поменял рабочую одежду и, захватив узелок с гостинцами, направился по дороге домой. Мысли то и дело возвращались к странной воде в колодце. Да и сам колодец был необычным. Со своими раздумьями он совсем забыл про кладбище. А оно вон тянулось по обеим сторонам дороги. Было еще светло, потому никаких особых эмоций старое захоронение не вызывала. Разве что ручеек… Стоп! Какой ручеек? Щапов остановился. По обочине дороги в том же направлении, что и путник, струился маленький, будто после дождя, ручеек. «Странно! – подумалось парню, – дождя не было, и туда шел – никакого ручейка не видел. А может не заметил просто?».

Ручеек и впрямь был едва видимый. Такой, и вправду, легко не заметить. Однако что-то в нем было не так, и Щапов вздрогнул – от поверхности воды шло легкое испарение, будто жидкость в канавке текла теплая. Это было слишком. Проверять температуру почему-то желания не было, и работник ускорил шаг. Пускай себе парит, мне до этого нет никакого дела.

На другой день Щапов снова пришел в деревню. От вчерашнего ручейка на обочине и следа не осталось. Тётка была приветливой, солнышко ласковым, а работа привычной. Хозяйка больше не докучала ему болтовнёй, занимаясь своим хозяйством, а Щапов рыл ямы для столбов, примерял поперечные перекладины – дело спорилось. На четвёртой яме он поравнялся с вчерашним колодцем, который стоял почти рядом с забором. Занятый делом, он и забыл про него, а когда поднял голову, неожиданно вздрогнул. Возле ветхого колодца стояла женщина. На вид совсем старая, с мутными без проблеска глазами. Несмотря на жаркую погоду, она была в тёмном парусиновом плаще, застёгнутом на все пуговицы, коричневом платке, повязанном по-старушечьи под подбородком, и порыжевших кирзовых сапогах, носки которых торчали из-под длинного подола. Лёшка оторопел. Сначала от неожиданности, а потом от страха.

 – Спужался? – раздался неожиданно приятный низкий голос. На парня он подействовал отрезвляюще

– Не… – соврал он, – задумался малость…

Он всё ещё приходил в себя от неожиданности.

– Вот и правильно, – боятся меня недобрые люди, а добрые тянутся, – и женщина улыбнулась. Во рту у неё оказались на удивление крепкие зубы, а улыбка была хоть и насмешливой, но всё же открытой.

Теперь Щапов разглядел её подробнее, и женщина уже не казалась ему такой старой. Было ощущение, что намеренно вводит в заблуждение. Когда она улыбалась, морщины разглаживались, отчего преображался весь облик. Слегка веснушчатое лицо с родинками и частыми морщинами было довольно правильной формы, разве что нос казался великоват. От улыбки тонкая кожа лица растекалась по нему, словно таявший на лужайке апрельский снег – поблекший и ноздреватый. Посредине этой лужайки двумя омутами выделялись глаза. Глубоко посаженные, почти бесцветные, как вода, они жили сами по себе, напоминая облака в кадке с водой. Кадушка глазниц была для них тесной, и в эти глаза было лучше не заглядывать, поскольку даже вскользь они вызывали ощущение пустоты космоса. Именно её глаза и вводили в заблуждение, заставляя неискушённый взгляд цепенеть от ужаса. Однако если бы не выражение лица и седые волосы, выбивавшиеся из-под платка, ей можно было бы дать лет шестьдесят, не больше. Но повязанная по-старушечьи голова и заученная гримаса делали женщину значительно старше. А самое главное, что вызывало недоумение, – это какая-то внутренняя дисгармония, какое-то несоответствие видимого и предполагаемого, которые чувствовались, но ничем не объяснялись. Её можно было бы сравнить со старым болотом, из которого совершенно неожиданно вытекала чистейшая прозрачная вода. Эта женщина настолько не походила на знакомых Щапову женщин, что он стоял, забыв поздороваться.

Наконец спохватился:

– Здрасьте!

– И тебе не хворать! – Повисла пауза. – Вижу дело у тебя спорится, и тетка твоя довольна. Вчера рассказала, какой у неё рукастый родственник.

Голос женщины, хоть и низкий, был бархатистым и совсем не старым. Но говорила она странно. Скорее не говорила, а пропевала. Отчего речь её казалась плавной и без знаков препинания. Это было так необычно, что Лёшка окончательно растерялся. Видя, что мужчина не знает, что сказать, собеседница продолжала:

– А что, Алексей, может быть, и колодец мой почините? – женщина, неожиданно перешла на вы. – Вот совсем разваливается, того и гляди без воды останусь.

Щапов неожиданно кивнул…

Впоследствии он много раз спрашивал себя, зачем согласился. Ведь у него и без того было дел невпроворот. Но почему-то в тот момент отказать этой женщине он не мог.

– Так это, как его… починить можно, только надо посмотреть...

– А ты посмотри, Алексей, посмотри.

Женщина неожиданно снова перешла на ты, как будто бы они уже договорились обо всём. Она указала на старый сруб:

– Сам колодец ещё крепкий, а вот крышка сгнила, да и крыша над колодцем покосилась, вот-вот упадёт.

– И ворот надо менять, – немного оправившись, вставил Алексей, – а то как же воду поднимать с такой глубины?

Но женщина неожиданно возразила:

– Ворот менять не будем.

Видя удивлённый взгляд Щапова, пояснила:

– Воду из колодца я сама поднимаю, мне ворот не нужен. А если его сделать, все вокруг начнут эту воду брать, а на всех не хватит. И я останусь без воды.

Этот практичный довод убедил Алексея. Действительно, если воды всем не хватит, то зачем ею делиться. Другое дело, вчера он сам с большим трудом поднял ведро, и оно было почти пустое. Этой женщине, наверняка, поднимать воду ещё труднее. Можно было сделать такой ворот, которым смогут пользоваться только хозяева.

Но женщина как будто услышала его мысли и ещё раз повторила:

– Ворот менять не будем.

Не зная, как себя вести, Щапов пожал плечами и машинально заглянул в колодец. Вчера на закате он только сумел отметить, что колодец глубокий. Сегодня солнце стояло высоко и, заглянув внутрь, Лёшка снова удивился. В колодце стоял густой туман. Такой, какой бывает у реки в холодные ночи. Не было видно не только дна, но даже стенок. Туман стоял вровень с землей и больше никак не выдавал своего присутствия. Солнечный свет едва пробивался на несколько венцов вниз и терялся на уровне вытянутой руки. «Странно!» – подумал столяр. Им овладело любопытство. Он хотел было пойти за ведром, чтобы зачерпнуть этого тумана, но вначале решил спросить об этом Пелагею. А та будто сама поняла вопрос.

– Такое с ним бывает. Глубина большая, поэтому перепады температуры очень заметны. Туман то появляется, то исчезает.

Это его удивило ещё больше. Ни о чём подобном он никогда не слышал. Растерянный, он поднял голову, пытаясь хоть как-то в своём мозгу объяснить странности увиденного. Он не вчера родился на свет и на своём веку повидал немало колодцев. Однако о туманах в них никогда не слыхал даже от бывалых людей. Видя его смятение, женщина продолжала, будто ничего не заметила:

– Внутрь тебе не придётся лазить. Там всё в порядке. Нужно сделать крышку и поправить крышу.

Видя, что Щапов всё ещё не совсем её понимает, она взяла фанерку, которая до этого служила колодцу крышкой, и накрыла ею отверстие.

– Солнце не должно попадать в колодец, понимаешь? Никогда. Ни утром, ни днём, ни ночью.

– Ага, – кивнул Щапов, – понял.

Хотя на самом деле ничегошеньки не понимал. Разве солнце бывает ночью?..

– Если солнце не будет попадать внутрь, тумана не будет, понимаешь?

– Ага…

– А если тумана не будет створ до самого дна будет свободным… Доски завтра будут лежать возле колодца. И гвозди, и скобы…

Щапов продолжал копать ямы для забора, но мысли его были далеко. Вернее, они были глубоко. Там, в необычном колодце, в который он только что заглядывал. Откуда взялся туман. Да и туман ли это. Может быть, это дым? Тогда почему он не выходит наружу? Парня охватил азарт. Надо выяснить, в чём тут дело.

Оглядевшись, он убедился, что соседки на огороде нет. Тогда он кинулся в сарай и взял вчерашнее ведро с верёвкой. Сейчас он зачерпнёт этого тумана и попробует его на вкус и запах. Оглядываясь, словно провинился, мужчина быстрым шагом снова направился к колодцу. Старухи не было видно. Он не мог себе объяснить, но ему почему-то очень не хотелось, чтобы его увидели.

Отодвинув фанерную крышку, он остолбенел. Тумана в колодце не было. Створ колодца просматривался, насколько хватало взгляда. Неужели и вправду дело в солнце? Постояв без света всего полчаса, колодец очистился от тумана, и взору снова открывалась необыкновенная глубина. Вчера Щапов как-то не особо заострял на этом внимание, но сегодня понял, что глубина колодца действительно огромна. Не удержавшись, он размотал веревку, которой вчера доставал воду, и начал измерять её своим плотницким метром. Ему хорошо помнилось, что вчера размотал её почти всю, пока добрался до поверхности воды. Длина тёткиной веревки оказалась 34 метра. Это было невероятно. Таких колодцев на свете не бывает. Во всяком случае, в Лёшкиной голове это никак не умещалось. Решив не испытывать судьбу, он вернулся в сарай.

Наступил вечер. Поздний вечер июльского лета. Солнце уже собралось на покой и с удовольствием зарывалось в одеяло облаков за голубыми вершинами сосен. Но облака были легкими, они никак не хотели служить одеялом, поминутно открывая округе яркие солнечные бока. По обыкновению сельских жителей тетка Алексея рано ложилась спать. Щапов же работал, пока позволяло светлое время. Поэтому у них была договоренность. Уходя домой, мастер уже не заходил к ней прощаться, а просто запирал за собой калитку. Кобель Уралко за это время привык к нему и не поднимал ненужной шумихи. На сегодня пора было заканчивать. Работник переоделся и направился к выходу, когда вдруг понял, что уйти просто так не в силах. Любопытство по-прежнему тянуло его к старому колодцу. «Я только гляну ещё раз, – убеждал он себя, – а вдруг померещилось?».

Он подхватил из сарая ведро с верёвкой и поспешил в направлении цели. «Что-то здесь не так, – свербило у него в голове. – Либо я вчера просчитался, либо это другой моток. Надо бросить ведро и убедиться, что это именно та верёвка»...

Опираясь на посох, у колодца стояла хозяйка, за спиной которой была заплечная торба с торчащим из неё хворостом. «Неужто в лес успела сходить? – непонятно почему подумалось Лёшке. – Тока зачем ей летом хворост?».

– Закончил работу? – как ни в чём не бывало спросила женщина.

– Да... – растерянно кивнул он.

– Устал, наверно, пойдём-ка, я тебя чаем угощу? Ты такого чая никогда не пробовал.

И женщина повела покорного парня к стоящему неподалёку строению, похожему на домик для гномов. Однако это был сарай. Старый сарай для сена. Строение уже давно обветшало, дверной проём перекосился, и оторванная временем дверь сиротливо кособочилась рядом. Но внутри строения было вполне уютно. В нижней части стоял стол, скамья, две табуретки и старый шкафчик, который хозяйка называла залавок. По стенам на гвоздиках висели пучки трав, молодое лыко, детали лошадиной сбруи и множество непонятных предметов. А наверху под крышей лежало сено. Его было немного, но оно было хорошо заметно. «Для кого это сено заготовлено? И где у неё баня? – почему-то подумалось парню. – По стенам мочалки развешаны, а бани не видно».

– Кроликов держите? – и Алексей кивнул на сеновал. – Или коза есть в хозяйстве?

– Ни то, ни другое! То, что наверху, – не сено. Это травы, которые я собираю всё лето и там сушу.

– Понятно!

Чай оказался и вправду отменным. Впрочем, это был и не чай, скорее отвар. Он приятно освежал рот, согревал организм и навевал приятную истому. Он не добавлял бодрости, но удивительно придавал силы. Из чего состоит заварка, понять было невозможно. Чувствовался привкус зверобоя и чаги, но привкус их был слабый и не определял всего состава. Лёшка пил горячий благоухающий напиток и чувствовал, как силы наполняют его тело. Эти силы не хотелось растрачивать, их хотелось копить, потому что они придавали ощущение комфорта и благополучия, с которыми очень не хотелось расставаться. Тревоги его рассеялись, и в голове появились светлые добрые мысли, напоминавшие ему детство.

– Как вас зовут? – осмелев, спросил Щапов, когда выпил первую чашку.

Он, было, протянул пустую посуду, чтобы повторить, но неожиданно услышал:

– Всё, хватит. Этот чай помногу не пьют.

Голос хозяйки был доброжелателен, и отказ не вызывал обиды.

– А зовут меня Пелагея. Иногда кличут Геей. Так что можешь так и звать.

– Спасибо, тётка Гея! Пошёл я домой. Завтра снова приду.

Щапов встал, надел фуражку и отправился на участок родственницы.

Неожиданно та ждала его в сарае.

– Ты куда пропал, Алексей? Я уж думала, что ушёл, не простившись.

– Так ведь мы договорились, что не станем прощаться. Думал, вы спите. Я у соседки был. Просила меня колодец починить.

– А как же забор?

– Забор сделаю. Не переживай.

– Ну и ладно! Ну и хорошо! А колодец – дело хорошее. Да и денег заработаешь.

Щапов уже дошёл до калитки, когда тётка неожиданно добавила:

– Только ты поосторожней там?..

– А что такое?

Раиса замялась.

– Да так я… на всякий случай. Мало ли чего. Я когда воду из колодца пила, шибко резвая была. Даже боле того, волосы у меня расти быстрее стали. И ногти. А потом зуб вдруг прорезался. И это под старость лет. Но я тогда не знала, отчего так происходит, а когда пить воду перестала, все и прошло. И зуб тот едва вылез, тут же и выпал. Вот тогда я и смекнула, не в водице ли дело. Только на сказку похоже это. Сомневаюсь я теперь, уж не померещилось ли мне. Но ты все одно – будь осторожней. Колодец не забор. Аккуратней надо… Тётка явно чего-то недоговаривала, но на душе у Лёшки от Пелагеиного чая играла музыка, и страхи сегодня ему были неведомы.

Он шёл по улице в приподнятом настроении. Она была односторонней. Слева от Алексея тянулись утопавшие в зелени дома Монастырской, справа был кустарник, быстро переходящий в лес. Дорога казалась привычной, но вдруг он почувствовал чей-то взгляд. Как будто ветерок пробежал по его затылку. Холодный, тяжелый, настойчивый. Ощущение опасности было таким явственным, что мужчина невольно остановился. Так обычно нападают собаки, большие натасканные псы, наученные убивать – бесшумно и неотвратимо.

Угроза ощущалась явственно, Щапов оглянулся и… никого не увидел. Улица была по вечернему пуста и безмятежна: ни коз, ни собак, ни людей. Уходящее солнце золотило кончики верхних веток, и лёгкий июльский ветерок чуть слышно шелестел листвой. И лишь в самом конце улицы, откуда он пришёл, вдруг различил одинокий тёмный силуэт, стоявший среди стволов деревьев. «Не то человек стоит, не то ствол обломанный. А если человек, то точно женщина», – почему-то пришло в голову.

Дорога до дома снова показалась короткой. Одинокий силуэт, только что смотревший ему в след, никак не выходил из головы. Кто это мог быть? На старуху Пелагею он не был похож, на тётку Раю тем более, а больше в том конце улицы и не жил никто. Но ведь откуда-то появился?.. Всё! Домой! Больше ни о чем тревожном!..

Солнце ещё не зашло за горизонт, и последние лучи мягко светили в лицо застенчивым светом усталой за день звезды. Малицкое кладбище стелилось по обочинам, никак не выдавая своего мрачного предназначение. И на обочине никаких следов от ручейка – оградки и памятники в солнечном свете выглядели вполне дружелюбно и даже по-домашнему. «Для кого-то ведь и вправду дом. Уютный и вечный… Тьфу ты, что за мысли плещутся… Надо бы помощника найти себе, – попытался он сменить тему. – Один я с колодцем и забором быстро не управлюсь, да и веселей вдвоём будет, как ни крути». Ходить в деревню одному всё лето ему точно не хотелось. Перебрав в уме всех своих знакомых, он остановился на Митяхе Гладышеве, что жил на соседней улице. Тюфтя и недоумок, как называли его в посёлке, Митька был великовозрастным, лет за сорок, недотепой. Но даже в столь солидном возрасте своими делами и мыслями он постоянно убеждал всех, что ещё подросток. Часами мог ловить стрекоз и кузнечиков, шнырять по окрестным огородам с оравой отпетых пацанов, метко стрелять из рогатки по соседской теплице… Да мало ли дел найдётся у пацана-переростка, когда у него есть свободное время. Едва окончив начальную школу, Гладышев сходу был определён в специнтернат для детей с недостатками умственного и физического развития. Интернат этот он с грехом пополам окончил, а вот овладеть какой-либо профессией ума не хватило. Поэтому Митяха слыл вечным подсобником у местных хозяев. Ценили его за то, что он всё время улыбался, даже если его бранили. Виноватая улыбка в таких случаях не раз помогала ему избежать взбучки. Вина он не пил, поэтому работал обычно за еду. Кому воды принести, кому наколоть дров, картошку из подпола достать, снег возле дома расчистить, скотину с пастбища пригнать – вот и все способности мужика. И хотя мужику скоро было на пенсию, ничего более путного делать он так и не научился. Но Щапову Митяй подходил в самый раз. Подносить доски, подавать инструменты, подержать бревно особых навыков не требовалось, а мастер при этом мог сэкономить время. Обнадёживало и то, что Митька не боялся покойников и чертей, кладбище его тоже не пугало. И прозывали Гладыша с давних пор в посёлке Митька Крыжик.

Зайдя по дороге домой к Гладышевым, чтобы закрыть этот вопрос, Щапов тут же наткнулся на Митяху, который сгребал высохшее за день сено у своих соседей. Выслушав предложение, тот сразу же засуетился:

– Едриш-коротыш! Дык я… дык щас… – Босая нога никак не попадала в тяжёлый рабочий ботинок.

– Да ты не суетись, Митяй, завтра после работы начнём, понял?

– Аха…

А следующий день выдался дождливым. И хотя солнце проглядывало изредка из-за туч, погода уже не так радовала теплом и светом. Придя после работы, Щапов сразу же увидел на скамеечке возле дома улыбающуюся физиономию Крыжика.

Тот был в заводской спецовке, помятых брюках и парадных сандалиях на ремешке. Судя по всему, предложение Щапова ему польстило, и по такому случаю он надел даже носки, которые в обычные дни терпеть не мог. С безмятежной улыбкой счастливого человека Митяха сидел на скамеечке у Щаповского дома, держа на руках котёнка.

Захватив из дома кое-что по мелочи, Щапов и Гладышев отправились по дороге в сторону Николо-Малицы.

– Вот, тётка Рая, помощника себе привёл. Вдвоём скорее управимся.

– И то верно! А то ведь упреешь один-то поди.

Тётка как обычно предложила ему поужинать, но Алексей торопился – пасмурный день был намного короче солнечного, и ему хотелось успеть сделать как можно больше. Однако Митька от угощения отказаться был не в силах. Он тут же сел за стол и начал нахлёбывать окрошку, которую хлебосольная Раиса налила ему до краёв.

Щапов махнул рукой и отправился один к забору. Дел было много, и ему не терпелось их поскорее начать. Временами накрапывал мелкий дождь, но это не особо тревожило мастера. Волновало что-то другое. Что именно, он не знал, но это другое было, несомненно, по ту сторону забора. Он огляделся и убедился, что соседки не видно. Тогда, взяв лопату, споро начал копать яму для столба. Вскоре к нему присоединился и напарник. Миска окрошки хоть и была огромной, но для Митьки Крыжика не существовало трудностей в поединках с едой. Работа закипела. Митяха копал ямы, а Лёшка заготавливал для них столбы. Увлекшись работой, они не замечали время, и вечер подходил к концу. Когда начали переодеваться, Щапов вдруг вспомнил про вчерашний разговор с соседкой. Пелагея говорила, что сегодня все материалы для ремонта должны быть возле колодца, а у него почему-то это выпало из головы.

Щапов встрепенулся и пошёл к колодцу, чтобы посмотреть, что и как. Всё было, как и говорила Пелагея. Возле ветхого сруба лежали новенькие доски, брёвна, рейки. От моросящего дождя они выглядели блестящими, будто подлакированными. Рядом в деревянном ящике в промасленной бумаге были завёрнуты пачки новых гвоздей, плотницкие скобы и дверные петли.

Неожиданно Щапов почувствовал чьё-то присутствие. Почувствовал каким-то чутьём. Каким-то шестым чувством. Кто-то незнакомый стоял сзади и смотрел ему в затылок. Примерно, как вчера, когда он уходил по дороге. Ощущение было таким явственным, что мужчина резко развернулся. И упал от неожиданности. Позади него стояла девушка.

В тёмном, сшитом по моде пальто, держа в руках зонт, она стояла в двух шагах и смотрела на работников. Она была так изящна и неестественна в окружении привычного деревенского пейзажа, что вызывала оторопь. На фоне нудного дождя возникало ощущение, что эта девушка только что вышла из осени. Это было так неестественно, что потерявший равновесие Щапов недоумённо захлопал глазами. Опешивший от неожиданности Митяй тоже неловко сел на траву. Вид растерявшихся мужчин был совершенно нелеп, и девушка улыбнулась.

– Вставайте, а то намокнете.

Замечание было уместным и своевременным. Трава после дождя и впрямь была напитана водой, и обратная дорога в намокшей одежде могла оказаться для работников весьма неприятной.

Алексей поднялся, продолжая недоумённо таращиться на невесть откуда взявшуюся девушку.

– Ты откуда здесь взялась? – наконец нашёлся он. – С неба упала?

– Из колодца вылезла! – засмеялась она.

Щапов представил, как эта хрупкая девушка в дорогом пальто вылезает из грязного холодного колодца, и ему вдруг тоже стало смешно.

На вид собеседнице было лет пятнадцать-шестнадцать. Темноглазая и темноволосая, с обручальным кольцом на пальце, она смотрела из-под зонта на всё ещё растерянных мужчин и улыбалась. По-доброму и без насмешки. Это Щапова подкупило, и он ещё раз, но уже спокойнее, спросил:

– Кто будешь-то?

– Дочь Пелагеи.

Это удивило.

– Разве у неё есть дочь?

– Была, – как-то странно ответила девушка.

Видя, что собеседник не может в это поверить, продолжила:

– Тёмная это история, но если хотите, расскажу?

Щапов кивнул.

– Тогда обещайте, что никому об этом ни слова!

Прозвучало это как-то по-детски наивно, но мужчины дружно кивнули.

– Нет, вы поклянитесь, что никому не расскажете!

Крыжик сразу стал серьёзным и принял вид заговорщика. Всякие тайны и секреты были ему жутко интересны. Как всякий подросток, он ещё постигал мир и открывал для себя в нем всё новые и новые грани. Алексею же такое поведение казалось ребячеством, но он всё-таки произнёс:

– Клянусь!..

Митька недоумённо хлопал глазами.

– Чего смотришь, тоже клянись!

– Аха, тожа клянусь, – послушно отозвался Крыжик.

По его лицу было видно, что он ничего не понимает, но это обстоятельство его совершенно не заботило. За свою немалую жизнь он успел понять для себя простую вещь – жизнь штука сложная, поэтому не стоит в неё углубляться. Нужно всего лишь делать то, что очевидно.

– Тогда пойдём, – девушка поманила мужчин к сараю, в котором накануне Щапов пил чай с Пелагеей.

В сарае было тепло и сухо. В углу топилась печь-буржуйка, отчего помещение сразу располагало к отдыху. Девушка сняла своё чёрное пальто и вдруг оказалась в светлом блестящем платье. Это было неожиданно. Как будто долгая ночь сразу сменилась ясным днём. После тёмных верхних одежд контраст в костюме был столь очевиден, что даже Митяха округлил глаза. Девушка стояла у покрытого каплями окна и молчала. Пауза несколько затянулась, но мужчины не торопились её нарушать. Наконец она повернулась.

– Смотрите, теперь клятву нельзя нарушить. Понимаете?.. Клятвоотступление – это тяжкий, смертный грех.

Щапов кивнул, хотя не очень понимал смысла её слов. Митяй в знак согласия тоже дёрнул головой.

– Я действительно дочь Пелагеи. Но много лет назад мать лишили родительских прав. Какие-то чужие люди пришли и сказали, что моя мать не в состоянии обеспечить ребёнку достойное детство. Что она тунеядец, нигде не работает, ведёт чуждый образ жизни и не может содержать ребёнка. Был суд, меня отправили в детский дом и запретили с ней общаться. Мать не знала моё местонахождение, а я была маленькой и не знала, где мой дом. Но я чувствовала свою мать. Была уверена, что она меня любит и ждёт. И я не ошиблась. Мать нашла меня.

Девушка вдруг осеклась и быстро поправилась:

– Вернее, это я нашла её. Просто выросла, достигла совершеннолетия и ушла из-под опеки детдома. Потом поступила в училище и нашла Пелагею.

Она внимательно посмотрела на мужчин.

– Но мы с матерью до сих пор не хотим, чтобы окружающие знали, что мы вместе. Злые люди остались, и они могут нам навредить. Поэтому о нашем знакомстве не нужно никому рассказывать. Никому, понимаете? Даже вашим родственникам.

– А тётка Рая разве не знает об этом? Вы же в соседях живёте.

– Не знает. Раиса хорошая женщина, но слишком открытая, и по своей простоте может ненароком рассказать обо мне. А этого допускать нельзя. «Странно, – подумалось Лёшке, – как это дотошная тётка до сих пор не знает, кто у неё живёт под боком? Очень странно!».

Рассказ девушки, казалось, был искренним и правдивым. Однако было в нём что-то вызывающее сомнение. Даже тревогу. Что именно, Алексей не мог бы сказать, но он это чувствовал. Что-то было здесь не так. Желая сменить тему, он спросил:

– Как тебя зовут?

– Анастасия… Настя, – поправилась она.

– Красивая, – вставил Митяй.

Девушка улыбнулась.

– А сколько тебе лет? – продолжал Щапов.

Девушка замялась.

– Двадцать.

– Неужели? А на вид не скажешь! – невольно вырвалось у него.

– Давайте чаю попьём? – предложила хозяйка.

– Давайте, – согласился Алексей.

– Да-да-да, – закивал головой Крыжик. При упоминании еды у него сразу отпали все сомнения, даже если и были.

– А где Пелагея?

– Она в отъезде. Завтра приедет. Достань воды из колодца, – попросила Настя и протянула Алексею ведро с верёвкой. Видя недоуменный взгляд, добавила: – Пожалуйста! Мы пользуемся только своей водой. В колонке вода с хлоркой.

Взяв ведро, мужчина направился к колодцу. В голове его теснились мысли, которые не желали цепляться друг за друга. Что-то незримое вызывало недоумение и тревогу. Это что-то никак не хотело укладываться у него в голове. Щапов был парнем простым, но отнюдь не глупым. По-мужицки основательный, он быстро находил верные решения в житейских делах. Эта ситуация тоже казалась житейской, но уж больно заковыристой. И главный вопрос состоял в том, почему эта деваха открыла им, совсем чужим людям, свою тайну, коли так боится огласки?

Пытаясь во всем разобраться, он начал рассуждать. Ещё один странный момент – это возраст. По рассказам Раисы, Пелагее было никак не меньше восьмидесяти лет, а скорее всего даже больше. Если даже предположить, что всё-таки восемьдесят, а её дочери двадцать, получается, что женщина родила ребёнка в шестьдесят лет – и это было невероятно. Щапов, конечно, не был искушён в женских делах, но умом понимал, что в таком возрасте женщины уже не могут иметь детей. Впрочем, надо бы расспросить об этом мать или тётку Раю. Хотя тётку спрашивать не стоит, она может догадаться, о ком идёт речь, а данную девушке клятву парню нарушать почему-то не хотелось. Вроде глупости всё это, а вот поди ж ты – не хотелось, и всё тут. «Так и сделаю, дома расспрошу мать, осторожно и издалека».

Подойдя к колодцу, мужчина размотал верёвку. На этот раз всё получилось намного успешней. Ведро поднималось легче, и когда оно показалось наверху, воды в нём было почти до краёв. Пытаясь понять, в чем дело, он наклонился и заглянул в колодец. То, что он увидел, заставило его остолбенеть. Колодец изнутри бы совершенно иным, чем раньше. Уж в чём в чём, а в плотницком деле Щапов разбирался, и за эти дни успел неплохо изучить, как устроен колодец снаружи и изнутри. Совершенно точно теперь – это был другой колодец. Снаружи всё было как прежде. А вот внутри... Прежним оставалось то, что он казался бездонным. Но это было единственным сходством. Внутри проём выглядел иначе. В отличие от сруба, створ колодца теперь был круглым, а не квадратным. И эта округлость была почти безупречной. Более того, внутренние стенки были выложены подобием старых деревянных чурок, поставленных друг на друга. На первый взгляд, поленца никак не были связаны друг с другом, а существовали каждый сам по себе. Они колебались в призрачном свете ненастного дня, сдвигались и раздвигались, изменяя диаметр проёма. А может, это просто обман зрения? Весь колодец внутри казался огромной бездонной поленницей из неколотых обрубков стволов. Ничего подобного столяр Щапов никогда не видел. Больше того, в его голове просто не могло уложиться, как эта гигантская конструкция соединена между собой, не падает вниз и вообще может держаться?!

Для профессионального столяра, не один год проработавшего с деревом, это было потрясение. Откуда это всё взялось, и как такое вообще может быть? Кто мог сделать такой сруб? Когда успел? Как и чем можно закрепить деревянные чурки по окружности? Почему за все эти годы древесина внутри не сгнила, тогда как весь сруб на поверхности выглядит ветхим? И самое главное, как он не сумел разглядеть всё это раньше?..

Однако пора было возвращаться. Перелив воду из ведра в чайник, который девушка дала ему с собой, он захватил остатки воды в ведре и вернулся в сарай. Там по-прежнему казалось тепло и уютно. Настя успела переодеться в домашнюю одежду и деловито хлопотала возле очага. Рядом крутился чем-то довольный Митяха, пытаясь растопить печь-буржуйку. Судя по жующей физиономии, о причинах радости без труда можно было догадаться. Вероятно, девушка успела его чем-то угостить.

Поставив чайник на чугунную поверхность печи, Щапов сел, продолжая размышлять о недавно увиденном. Спрашивать о колодце почему-то не хотелось, у него была уверенность, что ответа на свои вопросы он не получит. В лучшем случае, девушка скажет, что ничего в устройствах колодцев не понимает, а может и посмеяться, что ему померещилось. И возможно, окажется права, поскольку уже сейчас мужчина отдавал себе отчёт, что увиденное им никак не вписывается в привычный до сих пор реальный мир.

Он сидел на табуретке рядом с хлопотавшим у печки напарником и вдруг поймал себя на мысли, что, несмотря на чужую обстановку, ему никуда не хочется уходить. Это ощущение было странным. И странность была уже в том, что время было позднее, завтра с утра его ждала работа на заводе; кроме того, пугала перспектива ходить по темноте мимо кладбища, и такая вероятность становилась теперь вполне реальной; но внутри поселилось такое благодушие и покой, будто само это деревенское помещение придавало уверенности в себе. «В прошлый раз то же самое было, – вдруг пришло ему в голову, – когда в гостях у Пелагеи был»…

Но тогда это можно было объяснить бодрящими свойствами напитка, которым угощала его старуха. Теперь же он в этом доме ещё ничего не успел попробовать, только сходил до колодца, поэтому объяснений не находилось. Разве что присутствие девушки, которое вселяло уверенность и покой. У него возникло ощущение, что он знает её много лет. И даже видел когда-то. Возможно, сидел с ней за одной партой в школе… Щапов потряс головой, что за чушь на ум идёт? Какая школа? Эта деваха младше его лет на десять. Даже если и учились они в одной школе, то он никак не мог помнить её. Тем более, судя по месту жительства, и школы у них были разные. Он хотел было спросить девушку об этом, но та опередила. Как будто подслушала его мысли и постаралась их изменить.

– Пелагея говорила, что ты мастер на все руки, что любое дело у тебя спорится, – как-то странно начала она, обращаясь к Алексею.

Фраза девушки удивила парня. В семьях не принято называть свою мать просто по имени, как будто она посторонний человек. Кроме того, похвалы в глаза не были привычными в его жизни. Умение делать работу по хозяйству для мужика в посёлке считалось само собой разумеющимся. От девушки же звучала не просто похвала, это была откровенная лесть, которой посельчане почти никогда не пользовались. Вот обругать кого – это было. Пожурить, найти изъяны – тоже всегда пожалуйста. Хотя бывало, конечно, и похвалят кого.

«Вот Бахтияр – мужик работящий, за весну двенадцать огородов людям вспахал». Или могут и так похвалить: «Видали твово Аркадия давесь? В дупель пьяный по Дорошихе идёт! Сам как есть...» – «Ай, и что такого? Нечасто пьёт да на свои гуляет, так что неча завидовать...».

Но так хвалили обычно за глаза. А тут на тебе – и мастером назвали, да ещё на все руки. Щапов смутился, но всё же почувствовал, что слова хозяйки ему приятны. Он ещё раздумывал, что бы ему такое ответить, как вмешался Крыжик.

– Аха. Верно, едриш-коротыш. Мужик Лёшка хыть куда. В прошлом годе сбрую деду Никифору починил. Это ж надоть? Никто уже давно сбруи не чинит, а Лёха взял и починил.

– Да ладно тебе! Там делов-то было – крепёж заменить.

– Не скромничай, Алексей, – вставила Настя, – по замашкам видно, что руки у тебя на месте выросли. Как считаешь, к какому сроку колодец сможешь сделать? – Девушка сидела у окна в синем сарафанчике и была сказочно воздушной, и совсем домашней.

Вона, куда поворачивает!

– Так, не знаю даже. Вот забор закончу и колодцем займусь…

– А пораньше можешь?

– В чём спешка-то?

Девушка лукаво прищурилась и обожгла взглядом, тёмным, как их колодец. У Лёшки внутри что-то охнуло. Не то воздух кончился, не то сердце схлопнулось.

– Боюсь, развалится сруб, рухнут старые брёвна в колодец, как его потом чистить при такой глубине?

Щапов понимал, что с точки зрения строителя аргументы девушки наивны. Сруб давно уже стоит подгнивший. Однако он ещё вполне ничего и не один сезон может так простоять. Но возражать девушке почему-то не хотелось. Он смотрел в эти глаза и глупо улыбался. Не то слова подобрать не мог, не то время прикидывал. Зато снова вмешался Митяй:

– А давай, едриш-коротыш, я колодец буду делать? В прошлом годе мы с дядей Колей Махной баню вместе рубили. Так я ему главный помощник был.

Надо заметить, что у Митяхи все былые дела происходили «в прошлом годе». И в школе он тогда учился, и людям помогал, и жениться лет десять назад подумывал тоже в прошлом годе.

– А что за работа у тебя была на бане у Коли? – заинтересовался Щапов.

– Дык это, жерди таскал, мусор собирал, ещё брёвна тесал два раза.

– Брёвна тесал – это как?

Вопрос был не случайный. Щапов знал, что острых инструментов Гладышу никто бы не доверил. Ни топором, ни ножовкой работать ему нельзя было поручать, поскольку по своей бесшабашности, которую он сам называл дикошаростью, мог не только материал испортить, но и запросто что-нибудь себе оттяпать.

– Дык, скобелем и тесал. Тупой у него скобель был, изробил меня…

– Ладно, скобелем так скобелем. Будешь завтра брёвна для колодца тесать. Они не толстые – скобелем в самый раз будет.

– Вот и ладно, – улыбнулась девушка.

Они сидели за грубо сколоченным столом и пили свежезаваренный чай. Разговаривать было вроде не о чем. На столе дымился чайник с напитком, ароматным и густым, как дёготь. Это был совсем не тот напиток, которым угощала Щапова накануне Пелагея. В этом был настоящий байховый чай, а ещё ягоды сушёной малины и жимолости. Было что-то ещё, но что именно, Лёшка понять не мог. Да и не старался. Уходить никуда не хотелось. И думать тоже.

Деревенский уют сарая располагал к отдыху и покою. Но главное было всё же не в этом. Сидящая напротив хозяйка вызывала у парня необыкновенные эмоции. Они были яркими и жгучими, как солнышко, как искры в сварочном цехе. На них невозможно было смотреть просто так. Поэтому Лёшка смотрел на эти искры, надев тёмные очки. Ему так казалось, потому что он очень хотел получше их рассмотреть. Тёплый взгляд девушки иногда встречался с Лёшкиными глазами. В этих тёмных глазах не было дна, совсем не было, как в Пелагеином колодце, поэтому заглянуть глубже было страшно. Мучительно страшно. Как перед пропастью. Бездонной и притягивающей. Встречаясь взглядом с сидящей напротив девушкой, Щапов ощущал тот самый щемящий восторг и страх, который он испытал когда-то давно. А может быть и не испытывал никогда, но ему казалось, что с ним уже это однажды было. На душе у Щапова почему-то поселилась грусть. Природа этой напасти была ему неизвестна. Он не понимал, как себя вести и что с ним происходит. Видимо, это чай так подействовал.

Заговорил Гладыш:

– Вкусный чай у вас хозяйка, бархатный, с кислицей.

Алексей поднялся.

– Пора нам! Время позднее.

– Хорошей дороги. Завтра буду вас ждать.

– Аха, – кивнул Митяха. – Я так ваще могу с утра прийти. Дикошарый я до работы.

– Не надо. Без меня никаких дел не делать, понял?

На улице уже стемнело. Только тонкая полоска на западе выдавала спаленку солнца. Но скоро хозяин и её задёрнет наглухо, и тогда придёт ночь. Дождь хотя и прекратился, однако уютней на улице не стало. Трава, кусты, деревья стояли тёмные от влаги, постоянно стряхивая на прохожих тучи холодных брызг. Осторожно закрыв за собой калитку, напарники направились по знакомой дороге. По пути Лёшка оглянулся. Силуэт девушки маячил на дороге напротив дома Пелагеи. Настя помахала рукой.

– Помните про клятву, – послышалось в тишине.

Вдвоём с напарником они шлёпали по раскисшей дороге, стараясь обходить глубокие лужи. Иногда это не удавалось, и тогда в ночи раздавалось знакомое: едриш-коротыш!..

Первый раз за всё время Алексею Щапову пришлось возвращаться домой в потёмках. Он очень старался этого не допустить, но, видимо, обстоятельства на сей раз оказались сильнее его намерений. Мысли о прошедшем вечере не оставляли его, а какое-то странное чувство неудовлетворенности и грусти никак не хотело покидать голову. За последние дни в его жизни произошло так много необычного, что это вызывало взрыв мозга. Если бы Щапов в детстве читал много книг, наверное, с его мозгом не происходили бы такие метаморфозы. Мало ли что в жизни может случиться. Особенно, если эта жизнь описана в книгах. Но книг он почти не читал, приключениями не увлекался. Весь его жизненный опыт умещался в биографию рабочего парня из пригорода большого города, где родился и больше никуда не выезжал. Его мир был ограничен рамками собственной житейской мудрости, которая не могла сейчас помочь объяснить происходящее. Однако странности и нестыковки увиденного переставали его тревожить, как только он бывал в гостях у соседей. Может быть, уют старого сарая так действовал? Или доброжелательность хозяек? А может, напитки у них такие чудодейственные? Не зря ведь люди называют Пелагею травницей. Кто знает, что за травки она добавляет в свои настои?

Дорога была отвратительной. Напарники шли по старой раскисшей дороге, то и дело спотыкаясь. Торчащие ветки, брошенные водителями в самые большие лужи, в темноте цеплялись за ноги, норовя уронить. Только сейчас Щапов вспомнил про кладбище. Мысли о странностях этого дня заставили его забыть о своих давних страхах. Он огляделся. В свете недалёких огней станции кладбище выглядело не так безмятежно, как накануне. Мокрое и мрачное, оно тянулось вдоль дороги и смотрела исподлобья на прохожих тяжело и угрюмо. Щапов старался не смотреть по сторонам, но его глаза, сами того не желая, возвращались туда. Крыжик брёл впереди, кряхтя и чертыхаясь. Дорога и у него вызывала злость, хотя кладбище, похоже, никак не волновало. Вдруг Щапов заметил какую-то тень, потом ещё и ещё. Было такое ощущение, что над местом захоронений летают птицы, а их тени скользят по поверхности могил. Но это казалось абсолютной чушью. Какие тени? Откуда птицы? Однако тени он явственно видел.

– Митька, посмотри налево? – голос его дрогнул. – Видишь тени на кладбище?

Гладыш повернулся и внимательно посмотрел.

– Вижу. Это души марамоек. Я уже видел их.

– Кого?

– Марамоек. Ну, страдальцев, которых не похмелили.

– Ты чего несёшь, Крыжик? Каких страдальцев?

– Мне в том годе дед Пашка сказывал, который на кладбище сторожит. У него глаза дулёбые – брехать не станет.

– Как так дулёбые?

– А это когда один зелёный, другой коришневый. У ведьмаков такие шары бывают. Он и на кладбище жил, не боялся. Говорил, что по ночам, особенно после выходных дней, души покойников, которые от пьянки откинулись, выходят из-под земли и ищут могилку татарина Абзала.

– Зачем?

– Как зачем? Похмелиться им надо, поэтому никак не могут успокоиться.

Объяснение и впрямь походило на пьяный бред. Однако было в нём нечто от реальности. Надо сказать, что в былые времена татарин Абзалов долгое время работал директором единственного на Дорошихе винного магазина. С утра и до глубокой ночи вокруг его заведения толпился страждущий народ, стремящийся любыми путями достать хотя бы глоток живительной влаги. Ни одно место на станции не повидало народа больше, чем абзаловский магазин. Но время было сложное. В 80-е годы по всей стране шла антиалкогольная кампания. С помощью запретов и репрессий правительство пыталось создать нового человека – непьющего и работящего. Затея была безнадежной: испокон веков рабочий человек был хомо выпивающим. Большинство в меру, другие игнорируя её. Но выпивать в выходные и праздники слыло давней русской традицией. И вот случилась эта проклятая кампания. Она походила на тихую войну, и за годы той войны немало людей ушло в мир иной, став жертвами… Однако те времена давно прошли. Директор Абзалов тоже мирно покоился на татарском кладбище и по этой причине, вероятно, уже ничем не заведовал. Откуда же такие домыслы?

– Кто, говоришь, это тебе сказал?

– Дед Пашка. Его тоже схоронили.

– Чушь это всё, Крыжик! Зачем мертвецам опохмеляться?

– Дак ведь от того и сгинули? Налили бы им по рюмашке, глядишь, до сих пор живы были бы.

– И причём тут Абзалов? Он же покойник, как он их может похмелить?

– Дык они-то этого не знают. Дед Пашка сказывал, что Абзалов на татарском кладбище лежит, на Черкасах, поэтому марамойки его и не могут найти. Летают туда-сюда от магазина да по кладбищу, а найти не могут. Много лет уже.

Было видно, что Крыжик основательно верил в эту историю.

Щапов поёжился. Объяснение Гладыша выглядело смешным, но другого тот всё равно не мог предложить. Стараясь не смотреть в сторону кладбища, он ускорил шаг. Крыжик, спотыкаясь, двигался за ним. Вскоре свернули на Болотникову улицу. Не удержавшись, Щапов напоследок обернулся. Дорога, по которой они шли, выглядела тёмной и неуютной. На ней трудно было что-либо различить. Но ему почему-то казалось, что всю дорогу их кто-то провожал. И теперь этот кто-то стоит среди тёмных стволов и смотрит им вслед. Лёшка не был уверен, что всё именно так. Но ему необъяснимо этого хотелось.

Следующее утро принесло с собой солнце и ощущение того, что ты с ним завтракаешь. Алёшка Щапов перед сменой хлебал спозаранку щи, щурился от солнца и глупо улыбался. Вчерашние страхи остались в ночи, и сегодня у него было предвкушение праздника. И хотя мудрость гласит, что предвкушение намного ярче, чем сам праздник, мастера это не заботило.

К концу дня, прихватив Гладыша, Лёшка рысцой потрусил по знакомой дороге. Им двигала цель. Скорее долг. Ведь обещал он женщинам, что поможет в беде. Эта мысль подстёгивала его, возвышала в собственных глазах. Превращала вроде бы нехитрое занятие в нужное и полезное мастерство.

Ничто так не окрыляет мужчину, как похвала женщины. Особенно любимой. К сожалению, большинство женщин этого не понимают. Это большинство почему-то неизменно считает, что мужика надо почаще журить, подгонять и нацеливать. Недостаток найти – всегда пожалуйста. А за сделанную работу – чаще всего лишь привычное «спасибо». А в эту работу мужик, бывает, всю душу вложил. И пусть коряво немного получилось, но ведь безупречные души только у ангелов бывают.

Так размышлял столяр Щапов по дороге на Николо-Малицу. Светило солнце, дорога привычно плевалась грязью после вчерашнего дождя, и с каждым шагом настроение становилось всё лучше и лучше. Ветерок дул в лицо, но испортить уже ничего не мог – Лешка рассекал тёплый июльский воздух, словно фрегат волну. Он никогда бы не признался себе, что им сейчас двигало. Откуда у него появился вдруг энтузиазм. Думать об этом не хотелось, и, несмотря на болтовню семенящего сзади Крыжика, его мысли были радостны и неопределённы.

Тётка Рая как обычно встретила их приветливо.

– Ну что, касатики, пришли? Сегодня сподручней работать будет. Ветерок ваши жерди обсушил, солнышко нагрело, так что рукава заските и в добрый путь…

От ужина они отказались, оставив эту радость на потом, и дело сдвинулось. Митяха тесал скобелем брёвна для колодца, подготавливая их для сруба, а Алексей приколачивал жерди к уже вкопанным столбам забора. Всё вроде бы ладилось, но в душу мастера откуда-то наползала грусть. То и дело он оборачивался на соседний огород, будто ожидая там увидеть чудо, но чуда не случалось. Шелестела трава нескошенного огорода. Зеленели грядки с немудрёным урожаем да колыхались маки, которых у Пелагеи было две гряды. Ещё в первый раз, заметив обилие мака на старухином огороде, он удивился, зачем ей столько? Но потом рассудил, что женщина, возможно, любит этот продукт, печёт себе всю зиму сайки да булки. Кроме того, мак ещё и лекарственная трава, а подобных трав у соседей тоже было немало.

Однако волновали парня сейчас не лекарственные травы, и даже не странности последних дней. Волновало его совсем другое. Что именно, он и сам объяснить не мог и только постоянно оглядывался, и оглядывался на соседний огород, будто пытался найти там ответ.

Приближался вечер, солнышко засобиралось восвояси, да и мастерам тоже пора было сворачиваться. К концу дня настроение Щапова совсем упало. Не понимая причины этого, он сердился на самого себя и молчал. Крыжик с аппетитом ужинал возле сарайчика с инструментом, расположившись на перевернутой катушке от кабеля, приспособленной в качестве стола. Судьба в виде хлебосольной тётки Раи послала ему сегодня два варёных яйца, малосольные огурчики, пучок умопомрачительного цвета редиски и неизменные шаньги с картошкой. Это был настоящий пир, и подмастерье с набитым ртом что-то рассказывал и рассказывал хозяйке, пытаясь её отблагодарить таким образом.

– Алексей, а ты чего ж не ешь-то? Работаешь за двоих, а на едока даже на единова не тянешь! Вон редиской похрусти, глянь, румяная какая.

– Не хочу, тётка Рая. Я дома после работы вечерял.

– Дык, когда ж успел-то? Ты ж на работе был… И чем тебя Катерина кормила?

– Матушка щи сварила, – вспомнил он утренний завтрак, – с яичком да сметаной. Не устоял.

Есть и вправду почему-то не хотелось. Праздник, которого он с утра ждал, не случился. Щапов не знал, какой именно он должен быть этот праздник, но душу не обманешь. И она скулила.

Закрыв за собой калитку, приятели зашагали по дороге. Мастера подмывало обернуться. Каждый раз, когда уходили, было ощущение, что сзади их кто-то провожает взглядом. Сегодня такого ощущения почему-то не было. «Не оглядывайся. Не оглядывайся!» – твёрдо убеждал он себя… и оглянулся.

Среди редких деревьев был заметен силуэт женщины. Неужели показалось?

– Митяй, ты иди потихоньку, я тебя догоню.

Видя удивлённый взгляд напарника, на ходу придумал:

– Метр стальной забыл, а он мне завтра на работе нужен.

Крыжик понимающе кивнул.

Щапов, не раздумывая, побежал. Туда к деревьям, где, как ему показалось, стоял женский силуэт. «Настя – билось у него в мозгу – Настя!».

Только сейчас он, наконец, признался себе, чего ему не хватало весь этот вечер... Но среди деревьев никого не было. Разочарованно оглядевшись, он понял, что обманывал сам себя. «Да что же это такое? На кой леший сдалась мне эта девчонка?».

Однако ноги сами понесли его к калитке соседей. У колодца сидела женщина. Сердце вздрогнуло. Открыв калитку, он устремился к колодцу, ещё даже не зная, что будет говорить. Но женщина обернулась, и сердце Лёшки упало. Она была в тёмной теплой одежде, повязанная платком, в руке держала папиросу, а подле стояло приготовленное для воды ведро. Это была Пелагея. Спутать этих женщин, особенно в надвигавшейся темноте, было несложно: одинаковые ростом, худощавые, в длинных одеждах... Их можно было различить, только если посмотреть в лицо.

– Здрасьте! – растерянно кивнул Щапов.

Он смотрел на пожилую женщину, как на досадное недоразумение, не в силах скрыть своё разочарование. Та как будто это почувствовала и усмехнулась.

– И тебе не хворать. Вижу, не рад меня видеть?

– Да нет, почему же… мне Настя говорила, что не будет вас, уехали.

– Приехала уже, – снова усмехнулась женщина и как-то странно добавила, – колодец позвал. Видя недоумение на лице плотника, уточнила:

– Хочу сама посмотреть, как ладить его будешь. И на папиросу не смотри с укором. Сама знаю, что грех, но старые привычки трудно менять.

– А Настя где?

– Будет тебе Настя, погоди чуток. Дела у неё в городе, вот и отлучилась.

– Ага, понял… Ну, я пойду?

– Давай, Алексей. Гладкой дороги! Для работы у вас пока всё есть. А я буду присматривать, как она пойдёт. Говоришь, через день-два уже сруб начнешь собирать?

– Ну да. Если погода не испортится.

Пелагея снова усмехнулась.

– Погода тебе не помеха. С плохой погодой у тебя дела быстрее пойдут. – Это прозвучало странно, Алексей неуверенно пожал плечами. – Это я по себе знаю, а тебе ещё только предстоит узнать.

Так ничего не успев понять, мастер закрыл за собой калитку и поспешил догонять напарника.

Прошло два дня. Стояла тёплая сухая погода. Каждый вечер работники приходили в Николо-Малицу и принимались за дело. И оно постепенно двигалось, хотя и без огонька. Забор всё больше и больше ощетинивался досками, и конец работы был не за горами. Однако и у Крыжика настрой тоже заметно упал. То ли заразился от напарника, то ли изрядно устал. Раиса, как могла, подбадривала работников, полагая, что они уработались. Она беспрестанно пыталась шутить и каждый вечер неизменно угощала вкусной едой. По выражению Димахи, «пирогами, и блинами, и солёными грибами»…

– Это мне книжку такую в детстве читали, – пояснял он недоумевающей хозяйке. Щапов тоже помнил такой стишок, только в книжке ими не угощали, а вроде как пожар тушили. Хотя, что за чушь такая, тушить пожар едой?

У соседей было тихо. Как обычно шелестела трава на участке, шуршали кусты, а хозяева не показывались. Впрочем, пару раз напарники видели Пелагею. Появлялась она ненадолго и мельком.

– Едриш-коротыш! Хоть бы чаем угостила старушка! – уже в который раз сокрушался Крыжик. – Была бы Настасья, точно угостила бы. А эта жлобится чего-то, колодец ведь ей вроде бы делаем.

– Тебе чаю не хватает? Тётка Раиса каждый день самовар ставит – пей не хочу!

– У Раисы чай не такой. Вот Настя заваривала, тот самоварами бы пил, а у Раисы чай как чай, такой и дома можно пить.

– У старухи чай не хуже.

Алексей вспомнил Пелагеин чай и то ощущение комфорта, которое он создавал. В душе он был согласен с напарником, но спорить не хотелось. Он понимал, что для него важнее не чай. Но что именно, разъяснить не мог.

Общее настроение сказывалось и на работе. Щапов лениво рубил пазы на стыках ошкуренных напарником брёвен. Гладыш решил приколачивать к забору доски. Брёвна тесать было утомительно и быстро ему надоело. Щапов упустил, что Крыжику инструмент доверять надо с осторожностью, и спохватился, когда услышал истошное:

– Едри-и-и-и-и-ш–коротыш!

Мгновенно встрепенувшись, Щапов увидел скачущего на одной ноге Крыжика. Тот махал в воздухе левой рукой, в правой была зажата ножовка. Сердце столяра замерло. Ножовка и Гладыш были несовместимы в принципе. Как две разно заряженные частицы, они постоянно притягивали друг друга, и неумеха неизменно оказывался пострадавшим. Вот и сейчас, пытаясь отпилить край жерди, Димаха маханул себе инструментом по руке. И хотя рана была неглубокой, однако обильно кровоточила. Крыжик крови боялся. Он отворачивал глаза, отчаянно махал рукой и взывал о помощи. На его крики прибежала Раиса и тоже заохала. Потом спохватилась и притащила из избы чистую тряпицу да бутылочку с йодом.

Рану перевязали, но она всё равно кровоточила, и влага постепенно проступала сквозь материю.

– Сколько крови у меня в организме? – спросил притихший Крыжик.

– Ведро, поди, будет, небось вся не вытечет!

Щапову нередко приходилось сталкиваться с травмами на производстве, и здесь был не тот случай, когда следовало волноваться.

– Покровит малость и остановится.

– Дай-ка я посмотрю? – услышали они голос за спиной.

Сзади стояла Пелагея со своей торбочкой, с которой ходила по лесам. Ловко размотав намокшую тряпицу, она оторвала лоскут новой. Потом, порывшись в торбе, достала пучок какой-то травы, растерла его в ладонях и приложила к ране. Затем туго перевязала и добавила:

– До свадьбы заживёт!

Это развеселило даже Крыжика.

– Дык я бы не против, едриш-коротыш. Тока не берут меня замуж девки, говорят, малахольный я. А я не малахольный. Я дикошарый.

Митяй закурил, а потом сунул перевязанную руку в карман, словно уберечь хотел.

– Ничего, возьмут.

– А когда?

– Когда хочешь?

– Завтра хочу!

– Завтра ты ещё инвалид. Вот залечишь рану, и девки к тебе потянутся. Возьми вот этой травы, скажи своей матушке, что рану нужно каждый день перевязывать. И каждый раз пусть растирает траву и прикладывает её к ране, понял?

– Аха.

– Я сам его матери расскажу, что делать. И траву передам.

– Ну, вот и славно. А теперь пойдёмте, чаем своим угощу.

– Вот это правильно, едриш-коротыш, в чае вся сила!

Раиса пить чай отказалась, сославшись на то, что надо закрывать на ночь скотину.

В маленьком сарае соседей на этот раз было не прибрано и неуютно. В воздухе стоял тошнотворный запах сушившихся трав. Он был резкий и пронзительный, как запах нашатырного спирта, хоть это был не нашатырь. «Как будто в другое место пришли, – подумалось Алексею. – А ведь недавно, когда хозяйкой была девушка, здесь выглядело всё не так».

Будто заметив это, Пелагея пояснила.

– У меня дел много, прибирать некогда, травы силу набирают, поспеть надобно их собрать. Иначе весь труд насмарку. А к запаху скоро привыкнете. Этот запах любую хворь гонит, любой недуг уберёт.

Чай был действительно волшебный. Он как-то сразу поднял настроение и добавил силы. Даже Митяха забыл про свою травму и начал планировать работу на завтра.

– Завтра тебе надо отдохнуть, – отрезала старуха. – И послезавтра тоже. Завтра у нас пятница. Алексей, можешь прийти с ночёвкой, далеко ходить не надо, и в субботу с утра продолжишь работу.

– В субботу я на покос езжу, скотина у нас.

– В эту субботу сенокоса не жди – дожди пойдут.

– Откуда вы знаете?

– Медведь рассказал...

Видя, что Щапов сомневается, добавила:

– Верно тебе говорю, у меня другого слова не бывает.

Вскоре и вправду всё оказалось, как говорила старуха. Как только они выпили по чашке чая, по телу разлилось приятное тепло. Пелагеин чай, как и в прошлый раз, действовал безотказно. Он отодвинул проблемы, добавил сил и основательно упростил мир.

«Так и сделаю, – подумал Щапов. – Раз будут дожди, отправлю завтра мамашу, пусть сено сгребёт, а то запреет; а сам сюда с ночёвкой приду, сподручней будет. Только в старухином сарае ночевать не останусь, в Раисином на полатях устроюсь».

Напоследок распрощались до завтра. Уходя домой, Щапов договорился с тётушкой о ночёвке. Та с радостью восприняла это предложение.

– Да какой разговор, Алексей, я тебе к завтра матрац на полати положу, да бельюшку чистую, да подушку перовую. Королём отдыхать будешь на свежем воздухе, это тебе не в Дорошихе возле рельсов спать.

На том и порешили.

А назавтра и вправду во второй половине дня набежали тучи, и погода начала портиться. Правильно, что матушку с утра на покос отправил, небось успеет всё в стожки сметать. Не сгниет сено.

Пятница – это когда для всех короткий день, да и работы летом не так много. Алексей уже в четыре часа вышел со станции и сразу отправился на Малицу. Благо весь инструмент был на месте, а ужин его там всегда ждал. Вероятный дождик его тоже не пугал: чай, не сено, не сопрею, да и плащ брезентовый с капюшоном всегда под рукой.

Дождь хоть и собирался, но всё чего-то медлил. Это было на руку мастеру. Он успел до сумерек закончить с венцами брёвен колодца и оставил сборку сруба на завтра. К тому же солнца не было видно, и темнеть стало раньше. На соседском участке было тихо и безлюдно. «Неужели Пелагея в такую пору всё ещё по лесам ходит?» – подумалось ему. Прикрыв колодец куском фанеры, он придавил его тяжёлым бревном, чтобы ненароком не унесло ветром. Дождь всё не начинался.

В тётушкином сарае было тесно и сыро. Скорее, это был не сарай, а дровяник, куда складывали непросохшие дрова. Поленницу вначале бы просушить на ветру, а потом складывать в сарай, но всегда занятой тётке Рае, видимо, было не до них.

Некоторые поленья от сырости уже проросли грибами. Небольшие деревянные полати были расположены слева от входа и, вероятно, некогда служили хозяину верстаком. Но поскольку мужчин в доме больше не было, самодельный верстак по женскому обыкновению быстро превратился в полати, на которых хранились ведра, тазики, цапалки, окучники и прочий нужный в хозяйстве инвентарь. Днём тётушка добросовестно убрала всё это вниз, освободив место для ночлега.

После обильного ужина, когда уже стемнело, Щапов хотел было соснуть, но отчего-то не лежалось. Несмотря на матрац, ложе оказалось жёстким, а пуховая подушка огромной. Как её парень не пристраивал, она всё равно высилась горой в изголовье, назойливо предлагая ему спать сидя. Однако, сидя, спать было неудобно, а сидеть, пялясь в щели входной двери, скучно. Щапов пробовал её совсем убрать, тогда голове становилось неуютно. Она моталась туда-сюда по матрацу, то и дело норовя скатиться на пол. Неожиданно пошёл дождь. Он задорно барабанил по оцинкованной крыше, явно не собираясь петь колыбельных. Неожиданно сквозь звон капель Лёшка услышал несколько глухих ударов снаружи. Предположив, что ему показалось, он встал, открыл дверь сарая и прислушался. Через небольшой промежуток времени звуки повторились. Они были совсем неподалёку, и создавалось ощущение, что кто-то пытается плечом или ногой открыть запертую дверь.

Это было странным, поскольку поблизости ничего подобного не наблюдалось. Дверь Раисиного дома была в другой стороне, а двери его сарая стояли открытыми. Если даже предположить, что звуки исходили из сарая соседей, то парень отчётливо помнил, что их двери вообще были сняты с петель. Через небольшой промежуток времени странные звуки снова повторились. Щапову всё больше казалось, что кто-то неподалёку пытается выбраться из запертого помещения. А вдруг у тётки двери заклинило? Захлопнулись. Выскочила по нужде, а тут такая напасть.

Отзывчивая деревенская душа Щапова была неспокойна. Алексей надел плащ и вышел из своего пристанища. Прислушавшись, он обошёл дом Раисы в надежде найти причину шума. Неожиданно звуки повторились. И исходили они совсем из другого места. Направлением был соседский огород. Щапов пошёл на предполагаемое место звуков. Снова стало тихо, и даже вылезший из будки на звуки шагов пес Уралко ничего не слышал. А иначе бы давно уже поднял шум или хотя бы выразил признаки беспокойства.

Странно всё это! В свете уличных фонарей Щапов подошёл к краю тёткиного огорода и его взгляд неожиданно упал на приваленный тяжёлым бревном лист фанеры, которым он закрыл вход в колодец. «Не может быть!» – похолодело у него внутри.

Догадка была ужасающей, но ничего более подходящего в голову не приходило. Мысли в его голове перестали двигаться. Они разом превратились в огромную кастрюлю переваренных макарон, размешать которые было делом безнадежным. Не сознавая, что он делает, Алексей машинально подошёл ближе и оттащил бревно. Это единственное, что он был в состоянии заставить себя сделать. Отодвинуть саму фанеру сил уже не хватило. Руки его дрожали, а в глазах прыгали маленькие чёртики страха, которые липко падали за ворот рубахи и катились ниже по груди, оставляя мокрые дорожки холодного ужаса.

Не раздумывая, он развернулся и почти бегом бросился к своему убежищу. Заперев изнутри дверь, затаился и прислушался. Кругом было тихо. Наконец любопытство пересилило страх. Из двери тётушкиного сарая колодца не было видно, но Щапов отыскал небольшие щели в той стене, что выходила к соседскому огороду. Приложившись к отверстию, он принялся наблюдать. Дыхание его никак не могло прийти в норму. Сердце колотилось где-то уже внизу, пульсируя в коленях и лодыжках. «Не может быть! Ну не может никого там быть!». Сама эта мысль была дикой и нереальной. Но ему вспомнилась картина странного колодезного свода, который он видел несколько дней назад, когда ходил за водой для чая. Однако ночь была спокойна. А может быть, все уже случилось, пока он боролся со страхом.

Неожиданно мысли прервались, и холодный пот покатился за воротник. В узкую щель стены он вдруг разглядел, что у колодца соседей стояла женщина. Невысокая и стройная, казалось, она появилась ниоткуда. Как будто лежала на земле и неожиданно поднялась. Затаив дыхание, Щапов не мог оторваться от своей амбразуры. Выйти на улицу его сейчас не заставили бы даже крики о помощи. Слишком нереальным казалось всё происходящее. Женщина повернулась и посмотрела в сторону его убежища. Лица её было не разглядеть, но силуэт был определённо женский. Лёшка отпрянул от щели и застыл, не дыша. Всё было тихо. Ни шагов, ни звуков. Не лаял даже пес. «Неужели он никого не чует? Зачем держать такую собаку?».

Хотя это тоже казалось странным, потому что шаги Алексея и его напарника Уралко слышал всегда и вылезал поздороваться. За стеной по-прежнему стояла тишина. И только редкий дождь всё ещё барабанил по звонкой крыше. Звуки капель мужчину успокоили. Он снова повернулся к щели и увидел, что женщина движется в сторону соседнего участка. Силуэт удалялся, и это его успокоило. Неожиданно она снова обернулась и сбросила с себя плащ. Как будто мешал он ей идти, будто давил на неё непомерной тяжестью. Под плащом оказалось воздушное, восхитительно белое, похожее на свадебное, длинное платье.

Щапов лежал на жёстком топчане и слушал дождь. Других звуков не было слышно, оттого дождь казался сейчас единственным реальным существом на свете, он один был привычен и понятен, всё остальное казалось сном. Может быть, это к лучшему? Если бы к тем загадкам, что сегодня заставили его мозг замереть, добавились другие, такие же необъяснимые, Лёшкин разум, наверное, мог бы не выдержать. Он лежал, и сон не шёл ему в голову. Капли по-прежнему стучали по железной крыше звонко и деловито, будоража и не давая уснуть. И всё-таки он уснул. Видимо, тяжёлая работа и события последних часов утомили, и усталость дала о себе знать. А может, и не спал совсем, а только на минуту закрыл глаза.

Очнулся и вздрогнул. Который час? На улице чуть светало. Утро за дверями сарая приветствовало сыростью и прохладой. Дождь, хотя и кончился, всё же успел вымочить всю округу, и теперь она встречала его уныло и неприветливо, как незваного гостя. Тут же пришла мысль: «Что же вчера было? Да не вчера – сегодня ночью»…

При свете наступавшего утра мир уже не казался ему столь опасным.

По земле стелилась легкая дымка тумана, которая, не скрадывая окрест, всё же делала мир чужим и призрачным. Однако этот мир, хотя и неуютный, уже был довольно привычен и не вызывал опасений. Округа выглядела спокойной. С некоторой опаской, оставляя по мокрой траве рваный след, мужчина подошёл к колодцу соседей. Издалека казалось всё на месте. Но подойдя ближе, Щапов понял, что это не так. Фанера вместо крышки уже не закрывала колодец, и бревно, которым он её прикрыл, лежало поодаль. «С бревном всё правильно, – вспомнил он, – я ведь вчера сам отвалил его. Но крышку не открывал».

Он издалека осмотрел колодец. Тот казался обычным. Бревенчатым и замшелым. Но что-то во всем этом было не так. И вдруг новая мысль пронзила его уже начавшую приходить в себя макаронную голову: «Вода! Конечно вода!». Как же он тогда сразу не обратил на это внимание. В тот вечер, когда Анастасия его послала за водой, он достал почти полное ведро. Это было невероятно, ведь самому ему уже дважды не удавалось достать влагу из колодца. Пара стаканов дымящейся воды была не в счёт, её было слишком мало, да и пить такую не хотелось.

А в тот вечер он поднял почти целое ведро чистейшей воды. Слово чистейшей в этой фразе было ключевым. Но почему тогда его это не удивило. Это не могло ему померещиться, воду видели все, кипятили в чайнике, и она действительно была настоящей. А что же произошло вчера? Он засомневался и снова попытался вспомнить детали недавнего бегства, однако убеждение, что крышку колодца не открывал, так и не исчезло. Чтобы окончательно развеять сомнения, нужно подойти ближе и рассмотреть всё в деталях. Но разум не хотел его слушать. Подойти ближе было невыносимо трудно. Стоя поодаль, Щапов начал рассуждать, как можно дальше отодвигая этот момент. Что его так напугало вчера? Женщина? Точно… А чего было бояться? Это, скорее, была Пелагея. Пришла на колодец за водой. Мало ли чего старухе ночью приспичило? Может, чайку захотелось? Или не спалось, вот и решила себе заварить чего-нибудь для сна. Аргументы были зыбкими. А как же белое платье? Так ведь это и не платье могло быть. А вдруг это была ночная рубашка – ночь на дворе стояла, вот Пелагея и накинула на ночнушку плащ. Версия казалась убедительной, однако отголоски страха никак не давали с ней безоговорочно согласиться. «А вдруг это была Настя?» – вдруг промелькнуло в голове. Сердце почему-то сладко заныло. При мысли о том, что это могла быть девушка, на душе почему-то полегчало. Девушка Настя, хотя и казалась странной, больших опасений не вызывала. Больше того, она чем-то даже притягивала, занимала мысли, заставляла вспоминать. Он двинулся вперед. Конечно, это была Настя! Только зачем девушке ходить ночью по огороду?.. Но эта последняя мысль уже не могла остановить его неожиданной решимости, и он шагнул к колодцу.

То, что он увидел, заставило его остолбенеть. Замереть. Охнуть. Он встал, не в силах осознать увиденное. Старый, практически заброшенный бездонный колодец был заполнен водой. Не то чтобы весь, но поверхность воды была близко, совсем рядом, казалось, до неё можно было достать рукой. Гладь поверхности была матовой, спокойной и тяжёлой. Казалось, это была не вода, а расплавленный металл – холодный и неживой. Ничего подобного Лёшка никогда не видел. Ветхий водоём снова был другим.

Не в силах осознать увиденное, он смотрел на невесть откуда взявшуюся странную воду и никак не мог поверить в реальность. Жизненный опыт подсказывал, что в его мире что-то идёт не так. Мысли мешались в голове, путались в тугой клубок, и Щапов не мог выдернуть из него хоть какую-то одну рациональную. Может, мерещится?

Мужчина в отчаянии схватил лежащую рядом лопату и сунул черенок в колодец. Вода всхлипнула, словно живая. Это был не сон. Ему вдруг захотелось снова убежать, спрятаться в утлый тёткин сарай и больше не высовываться оттуда до тех пор, пока на все его вопросы не будет ответа. Он повернулся, и взгляд машинально упал на соседний участок. В свете наступающего дня по заросшему огороду соседей ходила женщина. То, что это была женщина, угадывалось легко. Невысокого роста, стройная, с прямой спиной фигура, казалось, не вызывала сомнений. Женщина занималась странной работой. Она ходила по неухоженному огороду и поливала дикую траву… Именно траву, потому что только она, без всякого намёка на грядки, заполоняла весь соседский участок. Без тени сомнения женщина проделывала бесполезную работу, поливая из лейки и без того мокрую после дождя растительность.

Увиденная картина вызывала скорее изумление, чем страх, и выглядела настолько странной, что Алексей даже не пытался ничего понять. Он машинально пригнулся и быстро вернулся к себе в сарай. Через щели стены соседский огород не обозревался, и затаившийся работник не мог видеть, что там происходит. «Ну и пусть. Обожду немного».

Так прошёл час. А может быть, меньше. Пропел Раискин петух, ему тут же откликнулась вся округа. Новый день начинался. Не зная, что предпринять, Алексей перебирал варианты: «Может, пойти к родственнице, посоветоваться?».

Что-то внутри подсказывало, что толку от этого не будет. Но надо же что-то делать!?

– Доброго утречка, Алексей! – прокричала ему тётка Рая, едва он вышел из дверей. Она уже встала, управилась со скотиной и теперь занималась привычной для себя работой – варила в большом чане картошку для кур.

– Здравствуй, тёть Рай! Как спалось?

Вопрос был простой, но не праздный. Скорей дипломатичный. Щапову не хотелось перед женщиной признаваться в своих страхах – ещё подумает чего, однако уточнить, как для хозяйки прошла ночь, не мешало. А вдруг и она слышала ночные звуки или даже видела что-то.

– Спала, как убитая! Я ж теперь под присмотром сплю, мужик, никак, дом охранят, так что мне вороги не страшны.

И она засмеялась. Было похоже, что Раиса и вправду ничего не слышала. Щапов решил не развивать эту тему дальше. «Посмотрим, что будет», – подумал он и направился к забору.

Пора было приниматься за дело, и работник постепенно начал приходить в себя. Он стал потихоньку подтаскивать к колодцу заготовленные брёвна, намереваясь собирать внешний сруб. Теперь крышка на колодце была закрыта. Видимо, ранний полив был закончен, и женщина снова закрыла колодец. Стараясь не волноваться, мастер приподнял фанеру и заглянул внутрь… Ему уже пора было бы перестать удивляться, но бесхитростная мужицкая натура эмоции не исчерпала. Колодец снова был пуст. Насколько хватало глаз, внизу зияла пустота. «Едриш-коротыш! – вспомнил он Гладыша. – Неужто она весь колодец на полив извела?».

Силы снова на время оставили его. Присев на брёвна, он попытался размышлять. Тётка говорила, что колодцем давно не пользуется, и причина – отсутствие верхней воды. Находится она глубоко, и доставать её из глубины слишком сложно. Уже несколько лет женщина пользуется водопроводом. Значит, для неё наличие воды в колодце тоже было бы неожиданностью. Может быть, все-таки спросить? Щапов решился, поднял голову и замер. Прямо перед ним стояла соседка Настя и улыбалась. В её руках было ведёрко для воды, а тёмные глаза девушки смотрели насмешливо и лукаво. Это было новое потрясение для неискушённой души. Парень вздрогнул и вскочил на ноги. Откуда она взялась? Он растерянно хлопал глазами и никак не мог подобрать слов. На соседке было синее платье, поверх которого накинут длинный прорезиненный плащ. И хотя дождя на улице не было, верхняя одежда в это неласковое утро была как нельзя кстати. Совершенно машинально Щапов отметил, что явного сходства с поливальщицей у неё вроде и не было. И ростом ниже, и статью тоньше…

– Здравствуй, Алексей! Как идёт работа? – и, не дожидаясь ответа, добавила: – Если надо чего-то помочь, ты обращайся. Без помощника трудно, наверное.

– Так ничего… – выдавил, наконец, мужчина, – привычный я. Могу и один работать.

После первых слов обрывки фраз в его голове как-то быстрее стали складываться в мысли. В душу проникла волна тепла, она медленно заполняла всё пространство внутри, выдавливая страх и сомнения. Он никогда бы не признался себе, что все эти дни ждал девушку, надеялся увидеть и хотя бы ещё раз поговорить. Для чего это было ему нужно, объяснить не мог. Да и не хотел. Мало ли что человеку может прийти в голову? Песню запеть, цветов полевых нарвать, погонять на велике… разве спрашивает он себя? Просто берёт и делает. Вот и парень с Дорошихи Лёшка Щапов просто хотел видеть однажды случайно встреченную им девушку. И не думал для чего, и не прикидывал, что будут вместе делать. Он просто хотел быть рядом. И хотя на улице было по-прежнему пасмурно, всё вокруг необычайно просветлело, и в замороженную за ночь душу парня пришла весна.

Девушка по-прежнему стояла, улыбаясь, и он осмелел.

– Ты когда приехала?

– Вчера.

– Что-то я тебя вечером не видел.

– Я поздно приехала…

Алексей замялся и не зная, о чём больше говорить, спросил:

– Что-то с колодцем у вас странное.

– А что с колодцем?

– Там утром было воды полно. А сейчас снова пусто. Откуда она бралась, не знаю? – и Щапов указал рукой на колодец.

Настя посмотрела.

– Даже не знаю. Наверное, такое с ним бывает. Старый он. Возможно, когда дожди идут, колодец наполняется водой, а в засуху снова мелеет.

Объяснение выглядело вроде бы правдоподобно, но правдой всё же не было. Никакие дожди не в силах поднять грунтовые воды на десятки метров. Чтобы это произошло, нужны месяцы дождей, потоки воды. И хотя сомнения были очевидны, возражать почему-то не хотелось. Дожди так дожди.

– Давай, я тебе воды зачерпну… – предложил Щапов.

Он бросил ведро в колодец и, как уже делал не раз, поднял на поверхность воду. Она была чистая и живая. Девушка с ведёрком в руке ушла к себе в дом, бросив напоследок:

– Ты, Лёшенька, как отработаешь, приходи ужинать ко мне. Я тебя пирогами угощу…

Никогда прежде Алексей Щапов не слышал таких слов. Даже подумать не мог, что они есть в словаре. И напрасно было его убеждать, что слова эти самые обыкновенные. Что ужинать его приглашают в каждый дом, где он помогает по работе; и Лёшенькой называют нередко, особенно когда хотят чего-нибудь добиться. Всё равно, сказанная девушкой фраза была необыкновенной, волшебной, многообещающей. Щапов не был искушён в женском кокетстве, но будучи мужчиной неглупым, подсознательно понимал, что произнесённая фраза обронена неспроста. В его душе произошёл такой переворот, как будто он мощь богатырскую почувствовал. Как будто всю жизнь силы копил только для того, чтобы однажды вечером прийти на ужин к девушке Насте.

Всё сразу переменилось. Никогда ещё Щапов не трудился с таким задором. Работа не то что спорилась, она, казалось, делалась сама по себе. Брёвна катились по траве, укладывались в сруб. Сруб рос и высился с каждым звеном, с каждым ударом топора. Солнце за день так и не появилось. Оно пряталось от посторонних глаз, как будто скрывало что-то очень важное. Но оно и не нужно было мастеру. В его душе сияло собственное солнце. Яркое и жгучее. Оно согревало его изнутри, светилось в глазах искрами и делало его лицо мужественным и красивым. Наступал вечер. С реки потянуло свежестью, а вместе с ней в воздухе ощутимо почувствовался запах пирогов. И хотя ветерок тянул со стороны дома Раисы, Щапову очень хотелось, чтобы этот запах был с другой стороны. Он представил себе Настю у окна в её домишке-сарае. Она была в белом. Он не различал, было ли это свадебное платье или просто домашняя сорочка. Главное, что девушка ждала его. Уставший мастер сложил инструмент и никак не решался сделать следующий шаг. Что может мужчина сделать ради женщины? Построить дворец. Написать стихи. Открыть далёкую звезду. Но всё это мелочи. Самое удивительное, что может мужчина дать женщине – это сделать её счастливой. А такое по плечу не каждому. Но именно сегодня Алексей Щапов чувствовал абсолютную уверенность, что ему это дано.

Пасмурный день к вечеру выдохся. Он, как уставшее животное, дышал тяжело и влажно. Большое утомлённое за день тело просилось на покой, за речку, за леса, в мягкие перины облаков на горизонте. Глаза его закрывались, и за синими соснами оставалась всего небольшая полоска света между сомкнутых век. День уходил, но почему-то медлил. Медлил и Алексей Щапов. Он долго мыл руки под стареньким тёткиным рукомойником, тёр мылом шею, плечи, грудь. Раньше он даже представить не мог, что умывание может приносить радость. Скорее наоборот. Нагревшаяся за день вода, лаская кожу, приятно стекала по телу, освежая и бодря. Вода была из колодца, он набрал её ещё утром, когда доставал для соседки. «Наверное, всё дело в воде, – подумалось ему, – а иначе как объяснить такое удовольствие».

Возможно, всё было и не так, радовали другие причины, но иное объяснение в его голову не приходило.

Тётка Рая, держа в руках полотенце, уже вертелась рядом:

– Айда в избу, вечерять будем. У меня пирог капустный только из печи. Румя-я-я-яный. Чайку заварю, а хочешь – щец обеденных похлебаешь?

Щапов молчал. Ему неловко было отказывать радушной родственнице. Сегодня он доделал ей забор и понимал, что радостная хозяйка вовсю старается его отблагодарить. Наконец, виновато ответил:

– Не обижайся, тёть Рай, я сегодня к соседям обещал прийти. Они тоже хотят уважить работника.

– К Пелагее что ли? – всплеснула руками женщина.

С языка мужчины уже готово было сорваться возражение, что позвала его не Пелагея, а Настя, но он вовремя вспомнил, что дал клятву девушке о том, что не будет о ней рассказывать.

– Ну да, к Пелагее.

– Так откуда взялась? Второй день не вижу её в огороде.

– Утром виделись, сказала, что будет ждать к ужину.

– Ну, тогда ладно. Соседей тоже надо уважить. Небось, колодец похитрей забора будет, скока ума требует.

Наконец Щапов переоделся и направился на соседний участок. Возле колодца он оставил проход, чтобы можно было заходить к соседям. Колодец на глазах преображался. Уже было положено два нижних звена брёвен, и теперь они всей округе хвалились ошкуренными боками, будто школяры новой формой.

Не удержавшись, он по пути заглянул в створ. И снова обомлел. По внутренним стенам сруба росли цветы. Маленькие, невзрачно-жёлтые в зыбком свете наступавшего вечера, они походили не то на виолу, не то на купавку. Но виола без солнца не растёт, а купавка – цветок июньских полей, и в этом сезоне её срок давно прошёл. Чудеса, да и только. А может, и не цветы это были, может быть, мох от сырости зацвел – кто его поймёт!

 

Дальше работник замедлил шаг. Его путь проходил мимо рядов огненного мака, который среди одинаково зелёной травы выглядел чересчур нахально. Не зная почему, парню вдруг стало неуютно и даже тревожно. Как будто собирался на рискованное дело. Однако пересилив себя, он подошёл к сарайчику соседей. Из незапертых дверей звучала негромкая музыка. Переступив порог, он увидел Настю. Она сидела за столом в своём синем сарафане и перебирала травы. Рядом стоял магнитофон и напевал себе что-то лирическое.

В помещении, как и прежде, пахло травами, древесиной и кожей старой сбруи, атрибуты которой в изобилии висели по стенам. Запаха пирогов, на которые его звали, не было и в помине. Это немного удивило парня, однако вида он не подал. Пироги девушка могла напечь и утром, так что запах вполне уже выветрился.

– Здравствуй, Алексей! – улыбнулась девушка.

– И тебе вечер добрый! Только здоровались будто уже.

– Неужто? И когда же?

– Так утром у колодца.

– Ну да, ну да, совсем закрутилась. Проходи, мастер Алексей, чай пить будем.

В доме было жарко. Возле стены топилась буржуйка-очаг, на которой стоял котелок с каким-то варевом. Девушка поставила рядом чайник и начала накрывать на стол. Она открыла шкаф у стены, и на льняной скатерти скоро появились тарелки с грибами, малосольными огурчиками, мочёными ягодами и фруктами. За ними пошла разварная картошечка, тёртая редька с ароматным маслом, морковь с лесными орехами, грибы со сметаной, и, наконец, большущее блюдо пирожков, шанежек и плюшек. Изобилие не было изысканным, но оно было потрясающим даже для привычного хлебосольного взгляда. Чего стоило только разнообразие грибов. Здесь были знаменитые тверские рыжики с синеватыми прожилками на шляпках, белые грузди с еловых пригорков Тверцы, гриб масленый – сопливый и хрусткий с запахом лесной подстилки.

Стол выглядел поистине царским. Щапов смотрел на это великолепие не в силах сдержать эмоций. Он растерянно переводил взгляд со стола на девушку и не мог произнести ни слова. Наконец выдохнул:

– Ни фига себе… Откуда это взялось?

– Из леса. Видишь, как тебя привечаем? Как самого дорогого гостя.

– Когда успела пирогов напечь? У тебя даже печки нет.

– У нас же ещё дом есть, Алёшенька! Маленький, но хороший. Там и печка есть, и телевизор, и подпол с припасами. Неужто думаешь, что совсем дикие?

От слова Алёшенька внутри у парня снова всё потекло. Сразу и бесповоротно. Как масло на горячей сковороде, как сосулька на апрельском солнышке, неискушенная его душа таяла и растекалась по всему глупому телу. Настя смотрела на него и улыбалась, и от этой улыбки таяние только усиливалось. Оно ускорялось и ускорялось. Казалось, ещё немного и по всему старому сарайчику пульсируя потечёт Лёшкина плоть.

Мастер сидел на табурете и хлебал окрошку, которую налила ему хозяйка. Сидящая напротив девушка смотрела на него, улыбаясь, и молчала. Ощущение было настолько уютным, что уходить никуда не хотелось. Да и разговаривать тоже. Казалось, знакомы давным-давно, а друг друга только сейчас разглядели. Впрочем, о чём-то они всё-таки говорили, Щапов никак потом не мог вспомнить, о чём именно. Что-то про колодец, про работу. Вроде бы девушка просила его поторопиться, а он только кивал и кивал, соглашаясь. Потом был чай. Как всегда, терпкий и ароматный. После чая у Щапова по обыкновению удвоились силы, и он оттаял совсем.

Так и не заметили, как пролетело время. Уже давно стояла ночь, когда он спохватился и стал собираться домой. Хотя куда домой? Дом был далеко, и перспектива добираться туда ночью никак не вдохновляла. Он, прощаясь, стоял в дверях сарая соседки и прикидывал, как поступить: «Как же я так засиделся? Переночую, пожалуй, у Раисы, а завтра с утра рвану на работу».

Настя стояла рядом, и глаза её светили ему в темноте. Расставаться не хотелось, но нужно было принимать решение.

– Я, это… пойду до тётки, а завтра после работы снова приду.

– Ага, – кивнула ему девушка. Она молчала, и казалось, что слов у неё тоже нет.

– Ну, я пойду? – в который раз спрашивал парень.

– Ага, – кивала Настя.

Наконец он шагнул в темноту. Фонари на улице почему-то не горели. Темень стояла такая, что Щапов на минуту потерял направление. По его представлениям огород тётки был прямо, и он туда пошёл коротким путём. Но вскоре перед собой увидел нечто странное. Это был Пелагеин колодец. Откуда он взялся? Видимо, всё-таки сбился и пошёл в сторону. Однако странным было даже не это. Самое удивительное, что колодец был открыт и вокруг него клубился свет. Не так чтобы ярко, но ненавязчиво ровно освещался сруб и вход в колодец, который он сам ещё недавно закрыл крышкой. Теперь крышки не было, а из сруба явственно сочился свет. «Да что же это такое? – мелькнуло в голове. – Снова чудеса».

Идти и выяснять, в чём там дело, ему не хотелось, и он на мгновение замер.

– Алексей, – донеслось вдруг сзади, – вернись, ты кепку забыл.

– И вправду, – вспомнил он, – как же я про кепку-то забыл?

Новость была кстати. Она избавила его от принятия какого-либо решения. Кепку можно было забрать и завтра, но тут был повод не ходить к колодцу, а главное – вернуться к девушке.

Настя по-прежнему стояла в дверях сарайчика и улыбалась. В руках у неё была щаповская кепка. Мужчина забрал свой головной убор, и, не зная, как поступить, мысленно прокладывал новый путь, минуя колодец.

– Алёшенька, а зачем тебе идти к Раисе? Ночуй здесь. На сеновале много места и травы полно. На этой траве самые волшебные сны снятся. Одеяло и подушку я тебе дам. Спи до утра.

Это прозвучало, как выстрел снайпера. Неожиданно и наповал. Щапов опешил. Весь день, а потом вечер он ждал и безумно хотел этого. И когда уже совсем потерял надежду, вдруг услышал эти слова. Сам бы он, наверное, никогда не решился их произнести. Не веря своим ушам, он сглотнул слюну и кивнул. Это был самый лучший день в его жизни.

На сеновале места было действительно много. Девушка постелила ему возле стены, пожелала спокойной ночи и спустилась вниз.

– Во сколько тебя разбудить?

– Я сам встану. Петухи разбудят, – пытался он пошутить, скрывая неловкость и волнение.

Внизу потух свет. Алексей лежал в душной темноте, и сон к нему не шёл. Снова и снова он прокручивал в голове весь прожитый вечер, который казался ему сновидением, праздником, ярким фильмом. Чем угодно, только не явью. Вот и сейчас, когда лежал в темноте, его сердце билось от волнения только потому, что где-то внизу, совсем рядом находилась дорогая для него девушка. Он помнил стоящую в углу сарайчика кровать, на которой спали хозяева, и представил себе свернувшуюся там клубочком Настю. Затем замер в надежде услышать её дыхание.

В углу скреблась мышь. И хотя её было еле слышно, но эти звуки были абсолютно чужеродны, потому что мешали услышать то, что ему хотелось. Напрасно он снова и снова вслушивался в темноту, пытаясь различить хоть что-то. Кроме этих мерзких звуков ничего другого не было слышно. Ночь правила миром, но это ей только казалось. Миром правила наглая полевая мышь.

Ночи в июле короткие. Он подумал, что не мешало бы подремать, но закончить мысль не успел. Вздрогнул, и внутри похолодело. Кто-то коснулся его плеча. Осторожно и бережно. Но он почувствовал это прикосновение, открыл глаза и приподнялся. Рядом с ним сидела Настя и улыбалась ему в темноте. На голове у неё был венок из каких-то полевых цветов. Каких именно, парень в темноте не смог разглядеть.

– Вот пришла посмотреть, как тебе спится, Алёшенька.

Слова застряли у него внутри. Даже не во рту, а где-то ещё раньше, там, где зарождаются все слова на свете. Не в силах ничего сказать, он смотрел на девушку, словно на икону. Девушка и правда была неземной. В белой рубашке, с распущенными волосами и нежным овалом лица она выглядела божественно красиво.

Даже смотреть на неё было восторгом, от которого всё замирало внутри. И он смотрел, смотрел, ничего не понимая.

– Обними меня, Алёшенька, видишь, замёрзла я…

Голова его не понимала, что нужно делать, но руки сами нашли её плечи и притянули к себе. Она уткнулась ему в щёку, и парень почувствовал, что лицо у неё мокрое. «Слёзы! – мелькнуло в голове. – Почему она плачет? Кто посмел её обидеть?». Венок на голове девушки оказался на уровне его лица, и Щапов почувствовал запах маков. Тех самых маков, которыми была засажена половина Пелагеиного огорода. Аромат их был тяжёл и навязчив. Он ужом проскользнул в щаповский мозг и остался там незаметный и пагубный. «Странный венок. И пахнет странно. Как в церкви», – почему-то пришло в голову. Но тело было далеко от сомнений. Его губы сами нашли губы девушки. Они были горячие и трепетные, а ещё влажные и сладкие. Они таяли, едва коснувшись его губ. Таяли настолько быстро, что он не успевал почувствовать их вкус, поэтому снова и снова искал их, не в силах остановиться. Внутри его тоже все таяло. Медленно, неотвратимо и безнадежно. Сердце больше не билось. Оно трепыхалось и дрожало, будто попало под напряжение. Оно вибрировало и звучало, как струна, на которой играл кто-то извне. Неумелый и торопливый.

Время остановилось. Губы искали губ. Судорожно находили и клялись никогда не расставаться. Потом забывали и расставались, чтобы целовать всё, что попадалось на пути: руки, плечи, глаза, груди… Затем снова находили друг друга, понимая, что не в силах прожить хоть миг поодиночке. Это было необыкновенно, трепетно, невесомо… Это было волшебно, непередаваемо, как бывает только во сне или в сказке. Но снов люди не помнят, а сказки уходят с детством, поэтому людям не с чем сравнивать ощущения от прикосновений любимого человека. У Алексея никогда не было женщины. Нет, конечно, с женщинами он встречался и даже целоваться приходилось, но до интима никогда не доходило. Лёшка даже не понимал почему. Может, не знал, как это делается, а может, до сих пор так и не встретил ту, которая заставила бы его трепетать. Теперь же всё получалось само собой. Казалось, прикосновение к этому существу пробуждало его скрытые инстинкты, на генетическом уровне подсказывало ему, что делать дальше. Руки неосознанно дарили ласку, губы находили то, что хотели найти, вызывая трепет и восторг.

Июльские ночи короткие и ночь давно бы сбежала, но ей очень хотелось досмотреть происходящее до конца, поэтому она не торопилась уступать рассвету. Это было безумие плоти. В душной темноте мешавшая одежда была сброшена. Обнажённые тела не могли оторваться и, уже не стесняясь, доставляли друг другу всё новое и новое наслаждение. За стенами домишки уже разливался рассвет, а два неистовых в ласках человека всё не могли насытиться. Взявшись за руки, они лежали рядом, пытаясь успокоить дыхание. Неожиданно в темноте Лёшка нащупал кольцо. Оно было на безымянном пальце правой руки девушки. Такие кольца носят замужние женщины. Он и раньше видел это кольцо, но спросить никак не решался. Будто предваряя его вопрос, Настя тут же ответила:

– Это память у меня осталась. Давняя память…

И, видимо желая сменить тему, тут же спросила:

– Ты вечером придёшь?

– Приду. Отработаю смену и приду.

– Ночуй у нас. Здесь, на сеновале. Теперь ты ведь наш работник, а не Раисин, поэтому можешь у нас оставаться.

Алексей хотел было спросить про Пелагею, но ему самому хотелось оставаться здесь каждую ночь. И ничего, что далеко до работы. И наплевать, что дорога мимо кладбища. Главное – рядом с ней. Он снова прижал её к себе.

– Обязательно останусь.

Усталость взяла своё. Разгоряченные и опустошённые Алексей и Настя лежали на смятой постели даже сейчас не в силах разжать объятия…

Проснулся Алексей от криков Раисиных петухов. Она называла их заправками для щей. Горлопанов было шесть, и у них, на удивление, были такие звонкие голоса, будто тётка специально отбирала кочетов для участия в петушином хоре. Орали они целый день, пытаясь перекричать друг друга, и Щапов за это время уже вполне мог различать их голоса. Открыв глаза, он понял, что находится один на сеновале. Всё происшедшее ночью помнилось с трудом. Как будто вчера изрядно выпил, и утреннее похмелье не давало вспомнить, что было накануне. Сон прошёл, а в голове появилась мысль – не привиделось ли? Уж слишком невероятными были его воспоминания. Однако оглядев свою постель, он увидел на ней множество лепестков мака. Одни были смяты, другие завяли, но некоторые, на удивление, выглядели свежо, как будто их только что обронили. Это было весьма странно, поскольку деревенский парень Щапов хорошо знал, что оторванные лепестки мака живут не более десяти минут, да и сам срезанный цветок через час уже завянет, как его не опекай.

Наручные часы показывали без четверти шесть. Нужно было собираться на работу. Намереваясь оценить обстановку, Щапов подполз к слуховому окну и выглянул наружу. Вокруг стелился туман, но сквозь него уже проглядывали лучи солнца. «Погожий денёк будет, надоела уже сырость и слякоть», – с удовлетворением отметил он. На соседнем участке тётка Рая выгоняла во двор скотину. Скотина артачилась, упиралась, явно не спеша окидать тёплый хлев. Его взгляд переместился дальше и упал на колодец. Внутри похолодело. Возле колодца, закрыв лицо руками, прямо на земле сидела Настя и как будто плакала. «Как же так?» – всколыхнулся он. Быстро спустившись по ступенькам, он подбежал к колодцу. В голове засела ещё одна мысль. «Неужели тётка видела девушку, ведь Насте так этого не хотелось». Однако возле колодца никого не было. Ни рядом. Ни поодаль. Девушка пропала, как будто и не было её здесь. Но ведь не могла же она испариться?

Алексей похолодел и с опаской подошёл к срубу. Колодец как колодец. Ничего особенного. Крышка открыта, но она и с вечера была открыта. Он заглянул вниз и почувствовал холод. И это тоже не могло казаться странным. На то и колодец, чтобы быть холодным. Цветов на стенках больше не было, однако на улице ещё довольно темно, поэтому их могло быть просто не видно. Но что-то всё равно тревожило, старый колодец неуловимо, но определённо был другим, чем раньше.

Щапов вернулся на участок родственницы и собрал свои вещи. Вечером он вернётся и спросит Настю о всех сомнениях. Раньше он стеснялся, ему было неловко спрашивать об увиденных странностях, как будто он боится чего-то. Теперь-то она уже не сможет ему отказать.

Собираясь уйти, он столкнулся с тёткой и поздоровался. Та, как и прежде, приветливо ответила:

– Ну что, Алексей, как спалось?

– Хорошо.

– Может, чаю попьешь? С сушками? Я вчера свеженькие купила.

– Спасибо, тетя Рая! Не проголодался еще.

Похоже, она не знала, что он ночевал у соседей. Может, это и к лучшему. Пытаясь понять, видела ли она утром девушку, он раздумывал, как спросить.

– Тёть Рай, а что у Пелагеи совсем нет родственников? Так всю жизнь одна и живёт?

Вопрос сорвался сам собой, Щапов даже не успел сообразить. Тётка замялась.

– Ну как же… Муж у неё был, Никифором звали. В тайге пропал. Пошёл за шишками и не вернулся. Искали его неделю, почитай, всех мужиков в деревне подняли и не нашли.

– А дети есть?

– Дак была дочка. Нету её в живых.

– Давно?

– Давно. Годков двадцать, почитай, будет. Утонула она. Аккурат перед свадьбой своей. Неподалеку здесь, в реке Межурке.

Щапов похолодел.

– А как звали дочь?

– Так Катериной вроде звали. Погодь… Али Настасьей. Уж и не помню…

Всю следующую ночь Алексей ворочался. Вечером он заставил себя остаться дома, чтобы обдумать все происшедшее. Несколько раз его подмывало встать и пойти. И наконец, себя сломал. Чуть стало светать, решился. Нащупав штаны, встал на пол. Где-то вдалеке завыла собака. Тоскливо и безнадёжно, как будто прощалась с кем. Щапов в бессилии снова сел на постель. Хмурое утро и собачий вой оставляли в его душе тревогу и смятение.

Однако к полудню погода изменилась. Уже к одиннадцати небо посветлело, и сквозь редкие просветы начало проглядывать солнце. После обеда совсем распогодилось. И хотя на улице светило солнце, в душе у плотника Щапова оставалось какое-то ускользающее сомнение, которое мешало радоваться. Какой-то мерзкий червь постоянно заползал в мысли и извивался там, заставляя их путаться. Лёшка всё время отгонял эту нечисть, но, на время отползая, она всё равно возвращалась. Уже перед самым окончанием смены он, наконец, понял, в чём дело. Его вдруг озарило. В голову пришла простая мысль, что он никогда не видел Настю в солнечный день. Она всегда появлялась в ненастье, когда шёл дождь и дул ветер. Когда жизнь не радовала и заставляла искать тепла. Она всегда появлялась в непогоду в длинных одеждах, которые снимала только у себя дома. И вот сегодня светило солнце, и получалось, что девушки снова не будет. Эта мысль была нелепа и так невыносима, что он постарался выбросить её из головы. Не может быть! Сегодня всё будет по-другому, вечером он придёт к колодцу и увидит свою любимую.

По дороге Щапов навестил Крыжика. Ему не хотелось делиться с ним своей радостью, но без Гладыша работа шла медленно. Одному укладывать сруб колодца было несподручно.

Митяй сидел возле дома и чинил сбрую. Лошади в доме никогда не было. Зато была старая лошадиная упряжь. Положив на колени кожаное седло, Гладыш любовно поглаживал его, словно животное. Глаза его были увлажнены, а губы шевелились, отчего казалось, что он разговаривает с кем-то очень близким. Рядом валялись вожжи, уздечка и прочие принадлежности упряжи. Крыжик всю жизнь любил лошадей. До самозабвения, до дрожи в голосе. Он даже говорил о них всегда с восхищением и восторгом. И хотя на Дорошихе хороших коней уже не осталось, Митяй всегда готов был бесплатно помогать тем хозяевам, у которых в хозяйстве ещё водились мерины. Видимо, один из таких конюхов и подарил Гладышу упряжь, когда она из-за ветхости стала ненужной в хозяйстве. Для Крыжика это было сокровище. И теперь, улучив свободную минутку, он бежал в сарай, доставал пахнущую конским потом сбрую и любовно раскладывал её на своих коленях.

– Как дела, Митяха? Куда собрался на лошади?

Гладыш виновато улыбнулся:

– Да вот надо бы на покос ехать, едриш-коротыш, а лошади дома нет.

– Ничего, Митька, небось с ночного коняга твой припозднился, не сомневайся, к вечеру вернётся.

Сказана фраза была вполне серьёзно, на щаповском лице не было даже намека на улыбку.

– Аха, небось вернётся, – выдохнул Крыжик.

Он за то и любил напарника, что тот никогда над ним не потешался.

– А как рука?

– Болит. Врачиха сказала, ещё денёк-другой поберечь. Вот сижу тут – берегу.

И он снова погладил больной рукой потёртую кожу седла.

– А я вот зашёл навестить тебя, скучно мне без напарника работается.

Гладыш был мужик безотказный.

– Дак я, дак щас… – и кинулся было в избу, чтобы переодеться.

– Ну, уж нет, Митяха, коль врачиха сказала ещё посидеть, значит посиди денёк-другой, а я тебя подожду. Давай, выздоравливай!

– Дак я уже здоров считай, рука почти не болит, тока пальцы сводит, када сгинаю.

– Вот и не сгинай. Ровно держи. А работа подождёт.

– А много там ещё осталось? Небось без меня закончишь… – И дальше уже о другом: – А девку Настю видал? И как она?

Взгляд его сразу оживился, в глазах появился блеск любопытства, было видно, что этот вопрос ему особенно интересен.

– Видал. Привет тебе передавала, – соврал Щапов.

– Врё-ёшь?.. А я тоже про неё помню. Чудная девка. Мамку хочу про её поспрашивать.

– Да ты что, Митька! – испугался Щапов. – Ты же клятву давал.

– Ну да. Тока мамка моя в подружках когда-то с Пелагеей была. Када та ещё ведьмой не была и в девках ходила.

– Да ну?

– Честно пионерское!

– Ты в пионеры давно записался?

– Ну, тада мамашкой клянусь! Сказал ей, что Пелагее колодец рубим, так она руками замахала, мол, неладно дело. Нечисто живёт Пелагея, не по-нашему, как бы беды не было. Вот и беду, мол, себе нажил – руку повредил. Ну, я и сказал, что это Пелагея меня травами лечила.

– И про Настю спрашивал?

– Не, боязно как-то.

– Вот и молчи, коль обещал.

Вечер выдался тёплым. Щапов рубил колодец, и мысли его были, как салат-винегрет. Много намешано, что во рту, – разобрать трудно, а организму тепло. В голове мысли тоже не видны. Одна за другую цепляются – и всё разные, снизу тревожные, повыше радостнее. Но легкие они радостные-то, невесомые, только появятся – сразу улетучиваются. Но если их не ворошить, вполне сносно думается. А иногда яркая заглянет, проведет тёплой ладонью, по лицу ветерком погладит, и… зашлась душа, затуманилась. Рубит топором мастер Лёха, а сам по сторонам поглядывает. Не видать ли его ладушки Настасьи, дочери Пелагеевой.

Но всё тихо в огороде соседей. Никого не видно. Вечер струит тепло и негу. А из звуков – только отдалённый квокот несушек из сарайчика тётки Раи. Выходит, верными его мысли были. Не появляется из дома девушка в погожий день. Интересно, где же она в это время бывает?

Вечер подходил к концу, а сомнения оставались. Куда подевались соседи? Ни Пелагея, ни Настя весь вечер так и не появились.

– Тёть Рай, а что Пелагеи не видно?

– Да, небось в избушке своей лесной обитает. Пора у неё горячая – травы силу набрали, иные цветут уже, а день стоит погожий. Дело крестьянское, не успеешь собрать – лето насмарку. Вот и обитает она по лесам, места заветные навещает. А на что тебе она? Никак материал кончился?

– Нет, материалу хватит, спросить хотел, не высоко ли будет колодец в семь венцов? По мне так высоковато. Придётся ступеньку делать, чтобы воду доставать. Но хозяйка заказала высоту на семь брёвен, вот и хотел уточнить.

– Дак кто ж его знает, скока венцов ей надобно. Помнится, и старый колодец высоконек был, тока хозяин-барин, раз семь заказала, значит и ложи семь… Ужинать будешь, Алексей? Блиночков я тебе напекла с вареньицем садовым, тока смородину сварила.

– Не откажусь!

– Вот и славно. Иди умывайся, да приходи в избу.

Щапов собрался было набрать для умывания воды, как тётка снова поинтересовалась:

– Ты ночевать домой пойдешь? Или здесь останешься?

– Останусь, пожалуй!

Это вырвалось само собой. В прошлый раз они с Настей договорились, что Алексей останется, она даже сама ему это предложила, но он не пришёл. Сегодня был другой день. И вот теперь весь вечер Алексей прикидывал, как лучше поступить. Девушки не было, но он тешил себя надеждой, что к ночи она может появиться.

Ужин тянулся медленно. Разговорчивая родственница не умолкала ни на минутку, но Щапов её не слушал, он даже не понимал, что ест. Чувствуя, что засиделся, он поднялся с табуретки и вдруг услышал:

– А ты сходи-ка на речку Малицу! Тут у нас недалеко есть вода. Скупаешься, освежишься!

Мысль была неожиданной и новой. После трудового дня в тёплый вечер неизменно тянуло к воде. Щапов нередко купался в Дорошихе на Волге. Благо она была недалеко. Да и Межурка тоже близко протекала, а что это можно сделать и деревне, в голову как-то не приходило.

Щапов шёл по проторенной тропе в сторону речки и предвкушал предстоящее купание. Малица и вправду выглядела живописно. Небольшая, заросшая кустарником и камышом, она неожиданно открывала берега для нечаянных путников. Кому рыбки половить, кому жажду утолить, а кому просто душу потешить. Дойдя до берега, Алексей понял, что к водоёму шёл длинной дорогой. Если не по дороге, а через лес, то путь будет намного ближе. «Обратно так и сделаю», – решил он.

На реке не было никого. Остывшая за период дождей вода, видимо, не вызывала у посельчан желания плавать. Даже вездесущих мальчишек на берегу не было. Возможно, в самой деревне и резвилась ребятня, но здесь вдалеке от людей стояла почти девственная тишина. Щапову это пришлось на руку, разговаривать ни с кем не хотелось, а прохладная вода только добавляла свежести и сил. Изрядно наплававшись против течения, он с удовольствием лежал на спине, покачиваясь на ровной глади. И двигаться не хотелось. Мысли успокоились, на глаза накатывала дрёма. Над ним было небо. Почти ясное, как вода со льдом. С редкими пенками розовых облачков, оно отражало землю, гладь воды и его Лёшкину загорелую фигуру. Река несла его прямо Межурке, в которую она впадала. Он вдруг вспомнил, от кого слышал недавно название этого водоёма. Это ведь тётка Рая утверждала, что именно в Межурке утонула дочь Пелагеи. Не то Катерина, не то Настасья. Прозрение сразу разбудило его. Даже встряхнуло, и противные мурашки озноба тут же поползли по телу. Как же он забыл? Развернувшись на живот, Щапов быстро поплыл к берегу и оделся. Затем он быстрым шагом направился вниз по Малице к тому самому месту, где она соединялась с той самой рекой. Он и не заметил, что солнце село. Вокруг потемнело. Заблудиться он не боялся, однако незнакомая местность доверия не внушала. Обойдя береговой изгиб, он вдруг слева услышал какой-то всплеск. Звук был неожиданный и странный. Как будто кто-то заходил в воду. Или выходил из неё. Щапов хорошо помнил, что до сих пор на реке никого не было. Наверное, ещё один любитель, несмотря на поздний час решил освежиться.

Не в силах удержаться, мужчина раздвинул кусты и остолбенел. Недалеко от него по пояс в воде стояла его Настя и смотрела на гладь поверхности. Она была в уже знакомом белом одеянии, похожем на свадебное платье, и взгляд у неё был отрешённый. Наверное, со стороны это выглядело странно, но он так обрадовался, что не мог говорить. Первым желанием было окликнуть, позвать, обнять. Однако что-то останавливало. На первый взгляд, это была его Настя. Те же волосы, тот же овал лица, поворот головы… но что-то в ней было неуловимо другое. Это другое было настораживающим и чужим. Он замер и не произнёс ни звука. Девушка медленно брела по мелководью и вскоре скрылась за береговым изгибом.

Почему она здесь? Куда идёт? Если купается, то почему одна и в такой час? Да и не похоже это на купание. Любопытство пересилило страх, и Щапов пошёл по берегу в ту сторону, в которую двигалась девушка. Это было несложно. Берег речушки был весь изрезан тропинками, поэтому передвигаться было легко. Вскоре он вышел к берегу в месте, с которого был виден большой участок реки. Но там никого не было. Ни девушки, ни звуков, ни всплеска. Даже вода стояла, не шелохнувшись, словно и не текла она никуда, прислушиваясь к шорохам надвигавшейся ночи. Щапов вздрогнул, и как будто стряхнул с себя наваждение. Что же это такое? Может, показалось?

И больше не раздумывая, быстрыми шагами поспешил к дому тётки.

Ночью ему снова не спалось. Он лежал на жестких полатях, и его бил озноб. Было ощущение, что простудился, что заболел, искупавшись в реке, хотя слабым здоровьем никогда не страдал. Да и не могла простуда настигнуть его так скоро. По крыше сарая забарабанил дождь, а в груди бухало сердце. Оно, словно кузнечный молот, стучало в его грудную клетку, не то пытаясь разбудить, не то достучаться. Почему-то подумалось: «Пошёл дождь, значит, появится Настя. Она любит дождь». Эта новость никак не обозначилась в его душе. Она была сама по себе, и он жил сам по себе. И не знал, хочется ему этого или нет. Он ничего не знал, но как никогда хотел докопаться до истины. Узнать, что же происходит с ним и вокруг него. Это было новое необыкновенное чувство. Его организм привык к странностям. Он приспособился к страхам. Они уже не пугали его, не загоняли в тёмный угол. Они требовали ответа. Немедленного и определённого.

Исполненный решимости, он поднялся с полатей и взял в руки лопату. На всякий случай. Сейчас он пойдёт в дом к соседям и сам всё спросит. Или увидит. Ведь должно же быть какое-то объяснение всему, что случилось?

По мере того как он продвигался по участку, решимость его ослабевала. Но всё же совсем не покинула. Он дошёл до знакомого сарая, где недавно провёл дивную ночь с молодой хозяйкой, и в нерешительности остановился. Дальше что? Разбудить и потребовать? Постучать и спросить? Или всё-таки убираться подобру-поздорову? Ответ пришёл сам собой. Некогда оторванная дверь соседского сарайчика была сдвинута на дверной проём и закрывала вход в помещение. Это можно было сделать только снаружи, и по всему выходило, что внутри никого нет.

Успокоенный этой мыслью, Щапов повернул назад и зашагал к дому родственницы. Почему пошёл другим путем, потом и сам объяснить не мог. Проходя мимо колодца, Алексей вдруг обнаружил, что крышка его открыта, хотя он сам ещё недавно перед уходом закрыл её. Странное дело! Хозяев нет, кто же мог открыть колодец?

Не удержавшись, заглянул внутрь и похолодел. Створ колодца был длинный и светлый. Он походил на уходящий в бесконечность затемнённый туннель. И в этом туннеле кто-то явно был. Приглядевшись, он вдруг увидел женщину. В длинной одежде, она шла вверх по отвесной стенке колодца. Он не мог видеть, что это за женщина. Но точно знал, что она идёт к нему.

Зрелище было настолько шокирующим и нереальным, что Щапов не мог отвести от него глаз. Он всё смотрел и смотрел, как по стенке колодца снизу-вверх к нему приближается женщина. Медленно и неотвратимо. Это было запредельно и чудовищно жутко. Как будто нечто неведомое пыталось напрочь изменить его жизнь, его представление о законах физики, о его Лёшкином бытие.

Силы оставили, и он сел на траву…

– Лёш, а Лёш! Ты чего тут сидишь? – услышал он сверху.

Кто-то тряс его за плечо.

– Вставай, дома надо отдыхать.

Парень открыл глаза и увидел перед собой Анастасию. Ту самую Настю, которой здесь быть не должно.

– Ты что, уснул?

В белом платье, она стояла рядом с ним и улыбалась. В её улыбке было столько неподдельной искренности и теплоты, что Алексей потряс головой: уж не снится ли?

– Дак я… это, – вставая, начал он. – Хотел колодец закрыть. А там кто-то есть? – признание вырвалось само собой.

– Кто в колодце может быть?

– Не знаю. Баба какая-то. Вверх по стенке лезет и прямо ко мне…

Девушка засмеялась.

– Скажешь тоже! Какая баба? Куда лезет?.. – Она заглянула в колодец. – Сам посмотри.

Щапов с опаской заглянул в створ. Внутри была темнота. И даже если бы кто-то внизу и был, разглядеть его не было никакой возможности.

– Потёмки…

– Вот именно. А ты говоришь баба. Заснул, наверно, утомился за день, вот и привиделось.

– А ты откуда взялась? Я же заходил к тебе, никого не было.

– Ты, верно, в сарайчик заходил, а я дома у себя была, щи варила барсучьи.

– Барсучьи? – невольно переспросил Щапов. – Такие бывают?

– У нас бывают. Мы же лесные люди. И барсучьи, и бобровые, и медвежьи.

Лёшка ничего подобного даже не слышал. Он уже немного оправился от потрясения и теперь намеревался закрыть все свои вопросы. Но почему-то не получалось. С каждым вопросом тут же возникали следующие, за ними ещё и ещё.

Анастасия подняла ведёрко с водой, которую, видимо, уже успела набрать в колодце. И этот факт ещё больше заставил усомниться Щапова в реальности его недавнего видения. Не могла ведь она набрать воды, чтобы он не заметил, значит, действительно спал возле колодца.

– Пойдём к нам в сарайчик, всё тебе расскажу. И про щи, и про травы, и про бабу в колодце, которая тебе привиделась… – девушка улыбнулась.

Голос её звучал ласково и нежно, так что внутри у Лёшки сладко защемило.

Дверь в маленький сарай соседей была открыта, внутри горел свет, пахло едой и травами. По стенам сарая были развешаны пучки цветов огородного мака. Букет из него стоял на столе и источал терпкий навязчивый аромат середины лета. «Знать и вправду привиделось мне», – невольно подумалось парню. – Недавно ведь заходил, темно и никого не было».

– Когда же ты приехала? Я целый вечер тебя высматривал, а тут вдруг ниоткуда появилась.

Щапову очень хотелось назвать девушку по имени. Назвать ласково и задушевно, но язык во рту почему-то не повиновался.

Зато Настя не скупилась на ласковые слова:

– Почему же ниоткуда? Я видела тебя, Алёшенька. Весь вечер за тобой наблюдала, только отрывать не хотела, уж больно ладно ты работаешь. Сруб на глазах растёт.

Щапову были приятны её слова, они отзывались в его душе потоком тепла и благодарности. Это были те самые нежные чувства, которые переполняли его несколько дней назад. Хотя к ним уже примешались нотки сомнения.

Девушка усадила работника и налила в тарелку дымящегося варева.

– Попробуй щи. Небось таких отродясь не ел. А я пока чайник вскипячу.

Блюдо действительно оказалось удивительно вкусным. Щами его назвать было сложно. Никакой капусты в бульоне не было. Да и картошки тоже. Скорее, это был бульон с кусочками мяса, сдобренный большим количеством трав и корешков. Вкус тоже был необычным. Щапову почему-то показалось, что в суп добавлена смола.

– Сосной пахнет.

– Не сосной, а лиственницей. В щи добавлены её шишки.

Алексей зачерпнул со дна и увидел в ложке беленькие, едва заметные молочные орешки, которые ещё не имели твёрдой кожуры и потому казались разбухшими зёрнами манки.

Потом был неизменный чай с травами и медом…

Что было потом, Алексей Щапов никому не рассказывал. Сколько ни спрашивали его впоследствии, сколько ни просили. Ничего никому и не сказал. Не то сам забыл, не то вспомнить боялся… Однако ощущения той ночи не стёрлись у него даже за всю последующую жизнь. Ничего подобного в жизни он больше никогда не испытывал. Но совершенно отчетливо помнил, что ради этой ночи и стоило дальше жить.

Проснулся ранним утром на постели Настиного сеновала. Утро встречало петухами и прохладой. Спящая девушка, повернувшись спиной, лежала рядом с ним. Плечо её было обнажено, и сквозь тонкую кожу ритмично колыхалась синяя жилка. Вверх-вниз. Она методично отмеряла время наступающего дня, нечаянных удовольствий и всей Лёшкиной неуклюжей жизни.

Машинально взглянув на наручные часы, парень заторопился. Время поджимало, а путь был неблизкий. Стараясь не разбудить подругу, он осторожно натянул одежду и начал спускаться вниз. Напоследок глянул на любимую, чтобы унести с собой её нежный облик.

То, что он увидел, заставило его содрогнуться. Если бы Щапов не держался за перекладину лестницы, он бы непременно упал. Стоя на ступеньке, он цепко держался за деревяшку и никак не мог заставить себя разжать руки. На постели, с которой он только что встал, лицом к нему лежала… Пелагея. Спутанные тёмные волосы, разбавленные сединой, впалые щеки, морщинистая кожа лица. Сомнений никаких! Щапов медленно приходил в себя. Как же так?

На работе у плотника всё валилось из рук. Вспоминая минувшую ночь, он никак не мог понять, как это могло случиться. Сначала идущая вертикально женщина в колодце... Была и исчезла! Потом на сеновале девушка Настя, которая к утру превратилась в старуху Пелагею.

Мысли никак не хотели соединяться в голове. Они путались, мешались, вытесняли одна другую, и все без исключения были сомнительны и невероятны. Не то глаза парню отказывали, но то мозг в голове заболел. К концу рабочего дня Щапов так себя извёл, что никак не мог найти свой шкаф для переодевания. А вечером нужно было возвращаться в Николо-Малицу. Работа не закончена, и его ждут. Слово «ждут», заставило вздрогнуть. Произнесённое про себя, оно вдруг обрело неведомый доселе смысл: странный и жутковатый. Кто ждёт? И с какой целью? Неужто дело только в новом колодце? Сил уже не было снова заставить себя туда пойти, а мозг искал любой повод, чтобы не ходить. «Не пойду! – билась в голове засевшая мысль. – Ни за что не пойду. Иначе сойду с ума».

Придя домой, он попытался чем-нибудь себя занять. Постоянное отсутствие по вечерам давало о себе знать. Занятий не находилось, и все привычные раньше дела мигом выветрились из головы. Однако и других дел в голове тоже не было. Как будто кто-то взял и стёр все обязанности и заботы. Там была только пустота и ощущение, что он должен закончить колодец. И это ощущение проявлялось всё больше и больше, заставляя его силой удерживать себя на месте. Так он и сидел в огороде на лавочке, измученный и опустошённый.

– Алексей, слыхал новость? – донеслось до него со двора?

Щапов поднял голову и увидел мамашу.

– Гладышев умер!..

– Да ну? Митька?

– Ну да. Сейчас шла с магазина, навстречу Гладышиха. Побежала в продуктовый на поминки закупаться.

– Вот те на… и с чего это Митька умер?

– Маруся говорит, сердце отказало, днём врачи констатировали.

Новость была не только грустной, но и ошеломляющей. Мите Гладышеву было немногим за сорок, вредных привычек он не имел и на здоровье никогда не жаловался. Тем невероятнее выглядела его внезапная смерть. «Схожу, пожалуй, к тётке Марусе, разузнаю, что к чему. Может, помочь чем надо, напарниками вроде были».

В доме Гладышевых тихо и чопорно. Негромко разговаривая, многочисленная родня сидела по стульям и лавкам, обсуждая скорбную весть. Иные из близких готовились на кухне к похоронам. И оттуда время от времени доносился стук ложек и ножей, тихий говор. Но тоже с опаской и вполголоса.

Увидев его, мать Гладышева всплеснула руками.

– Спасибо, что зашёл, Лёша, любил тебя Митька мой. С радостью вспоминал и уважением. Пойдём-ка на веранду, спрошу чего.

Они прошли на небольшую веранду, где по углам впопыхах были сложены вещи и лишняя мебель из дома, мешавшая похоронам. Но Щапов начал первым:

– Тёть Марусь, отчего Митька помер-то?

– Сердце отказало. Враз остановилось, и помер. Так врачи сказывали. Но у меня есть мысли другие. Что это за работа у вас была в последнее время?

– Работа как работа. Забор делали, колодец ладили.

– А колодец Пелагея заказала?

– Ну да, Пелагея.

– А теперь расскажи мне про девку Настю.

Щапов похолодел. Откуда она знает? Неужели Митька проболтался?

Вопрос застал его врасплох.

– А что рассказывать? Никакой Насти я не знаю.

Про дочь Пелагеи он никому не рассказывал, да и Крыжик тоже не должен был этого делать. Он клятву давал. Как говорила Анастасия – смертельную клятву. Эта фраза заставила Щапова содрогнуться. А вдруг это и есть разгадка? Клятва смертельная, Митяха её нарушил и потому умер. Это было так очевидно и так неправдоподобно, что Лёшка машинально присел на старенький табурет.

– Как не знаешь? – наседала Мария. – Мне ведь Митька всё рассказал. Говорит, что приехала вдруг дочь Пелагеи, что учится она в Твери, что не хочет никому о себе рассказывать. Было такое?

Щапов был мужик неискушённый во вранье, и у него было готово сорваться признание. А чего скрывать, ведь правду говорит соседка? Но пришедшая мысль, что напарник умер от того, что нарушил клятву, заставила напрячься. Если он сейчас всё расскажет, значит, тоже нарушит клятву. Смертельную клятву. И что будет дальше? Уйдёт вслед за Митяхой? Инстинкт самосохранения сработал сам по себе.

– Не знаю, что тебе рассказал Митя, но я не видел никакой Насти.

– Точно?

– Точно, точно.

– Смотри, а то сам в беду попадешь, подружками были.

– О чем ты, тёть Марусь?

– О том, что я Гейку сызмальства знаю. Учились мы вместе. Не наша она, не русская, хотя Дорохова по отцу. Гречанка мать её была вроде как. Парни её в школе Дорошихой дразнили. Ведьмой. Косы рвали, камнями кидались за то, что чёрная. Потом поплатились.

– Как поплатились?

– Померли все впоследствии. Вот так, до срока человек шесть и померло, кто от чего. Иные и до свадеб своих не дожили.

– Так, может, и не она виновата?

– Может, и не она, да разве случайно такое бывает? Дорошихой не зря прозвали. Ведьмой, которая взглядом в могилу кладет. Кто в школе измывался, те и поумирали друг за дружкой. Народ на неё думал, вот она и уехала вначале из Твери. Потом, когда всё поутихло, снова вернулась. В Николо-Малице поселилась. Могилы, говорит, здесь предков моих. С мужем вернулась. Никифором, помню, звали, и по национальности грек. Ещё хлеще был колдун. Вот и поселились на отшибе, на Монастырской улице в доме без номера.

– Как это без номера?

– А так на доме у них никогда не было номера.

Лешка похолодел. Он тут же вспомнил, что у тетки Раи был номер один по улице Монастырская, а Пелагеин дом стоял еще левее. То есть раньше, чем начинался отсчет строений. Выходит, и правду без номера.

А Мария продолжала:

– С народом они почти не общались, никому не показывалась. Ходили по лесам да болотам, травы собирали, в аптеки сдавали. Людям тоже помогали. Кто не боялся, приходил к ним со своей бедой. У кого муж запьёт, ребёнок заболеет, корова не телится.

– Ну и что, помогали?

– Говорят, помогали, я за помощью не обращалась, сама помогала Гейке. Геей её в школе звали, Пелагея – это уже по паспорту. Как вернулась, мы с ней снова сдружились. Не хотела я верить, что Гея виновата в смерти одноклассников. Книги умные она меня читать выучила. И на греческом языке тоже. Про травы да снадобья, и книги те все дореволюционные были, за них и посадить могли. Но она не боялась. Обустроились они скоро, домик в Николо-Малице скатали. Маленький, как конура собачья. А зачем, мол, нам большой? На двоих и каморки хватит. А потом дочь у них родилась Анастасия. Тесно в домике жить стало, на большой дом денег не хватало, вот и пристроили себе ещё один домишко. Да и не дом вовсе, сарай с сеновалом. Мой отец этот сарайчик помогал строить, брёвна из леса на лошади возил. Вроде и места больше стало, но ссориться они с мужем стали. Уж не знаю из-за чего, а только часто видеть стала, по-гречески меж собой говорят и злобно так. Люди баяли, что неродная Никифору дочь Настя, мол, нагуляла её Пелагея. Да только я этому тоже не верила. Гея из леса не вылезала, а с кем там в лесу гулять? Не с лешими ведь, поди? А с другой стороны, непохожа Настасья была ни на мать, н на Никифора. Вроде тоже чернявая, да только обличьем нашим, славянским. Так всё и тянулось, девка Настя росла, мы старели. Красивая была эта Настя. Загляденье просто. Гладколицая да крутобедрая. Из колодца воду на коромысле несет, всем мужикам любопытство. Ещё со школы парни на неё оглядывались. Королевой бы ей быть, а не дочерью знахарки.

А потом беда пришла к подружке моей. И не одна, а череда целая. Сначала муж в тайге пропал. Как в воду канул. Всем посёлком его искали, а всё без толку. Горевала Пелагея, почернела от тоски. А через несколько лет её родительских прав лишили как тунеядку. А дочь по решению исполкома забрали и отправили в приют. Исхудала Пелагея, занедужила – кожа да кости. А чего тут поделаешь? Я бы и дальше ей помогала, утешала её, да только однажды глаза у меня открылись. И тогда подумала, что дура я – людям не верила, Гейку выгораживала. А случилось всё на Троицу. Поехали мы с отцом покос проведать. А обратно решили навестить Гришкино урочище. Место это такое заброшенное, болотистое. Травы там высокие да густые. Раздолье для сенокоса, да только дорога порой совсем гиблая. Дожди пару дней пройдут – не проехать туда ни машиной, ни лошадью. Даже трактор вяз. Зачем покос, если сено нельзя забрать? Вот и забросили его люди. А то лето стояло сухое. На нашем участке трава посохла, боялись, на зиму сена не запасём. Вот и поехали мы на Гришкино урочище. Влаги там много, трава, небось, наросла, а в сухое лето и дорога сухая, так что вывезти сено будет несложно.

Пока отец делянки осматривал, я ручеёк нашла. Махонький такой ручеёчек, шириной с полотенце банное, бежит себе, воркует, хвою да листики на себе волохает. Присела я к нему воды зачерпнуть, только вижу в кустах неподалёку не то крест косой, не то знак дорожный. Что за знак, думаю, в такой глухомани? Продралась сквозь кусты. И вправду, знак неведомый в виде креста косого над холмиком стоит. Вроде могилка чья. А на досочке надпись человеческая, аккуратная. Никифор, мол, похоронен, раб божий. И главное, что меня потрясло, что надпись по-гречески написана. И по всей округе на этом языке писать могла только моя подружка…

 

Вечер уже напился из Морозовского ключика, раскинул постель облаков в просветах сосен между Дорошихой и Малицей и совсем уже собрался уснуть, как вдруг взбеленился. Не то повздорил с кем, не то настроение упало. Рванул ветром, словно мехами гармони, да так отчаянно, что звон на всю округу. И сразу в бору зашумели берёзы, каменистая Горбатка ощетинился кустами, с Комсомольской рощи кто-то неведомый согнал тучу рыжей пыли и понёс на Тверь. Сверкнула молния…

Дорошихинский плотник Алексей Щапов сидел на завалинке своего дома и смотрел на начинавшуюся грозу. Сегодня он похоронил своего напарника и соседа Митьку Крыжика – непутёху и добряка. Простился с ним, как с родным братом, понимая, что за последние дни сдружились они, даже сроднились как-то. И не мог понять причину этого. Митяху он знал давно, но ничего кроме работы их не связывало. Да кроме клятвы, что дали девушке. И в этом, видимо, было дело. В голове свербило. Митяй нарушил клятву и умер. Жалко мужика! Но с другой стороны, девушка ведь сразу предупредила, что клятва смертельная. Они тогда не придали этому значения, и теперь один из них поплатился. Алексей ни минуты не сомневался, что дело обстоит именно так. И это обстоятельство больше всего его настораживало. Даже пугало. Мыслей на этот счёт в голове крутилось много, но они были мутно-мыльными и никак не хотели остановиться на месте, ускользая и прячась. События последних дней перевернули его душу. Ещё никогда в жизни парень из захолустной станции не переживал таких страстей и эмоций. Никогда ещё на его памяти не было в жизни ситуации, которую не мог бы объяснить его вполне сформировавшийся, прагматичный мозг. Но теперь весь его жизненный опыт был бесполезен, поскольку, чтобы понять происходящее, ничего из ранее прожитого нельзя было применить. Он понимал, что влюбился в девушку с очень простым и милым именем Настя. Это порождало радость и волнение. Но с другой стороны, девушка была непроста и не походила на тех, что он знал раньше. Щапов никак не мог её понять. Она то исчезала, то появлялась неизвестно откуда. Говорила странные, непонятные вещи. Оставляла после себя столько вопросов, что его голова была не в состоянии их даже запомнить. Но самое главное было то, что все эти вопросы улетучивались из его головы, как только он снова с ней встречался. Точнее даже так, не исчезали, по-прежнему были в его памяти, но при этом удивительно теряли смысл. При встрече с девушкой они становились незначимы, как прочитанный листок календаря. И скорее походили на входной билет, на котором своим появлением его Настя отрывала контроль. Теперь это была пустая бумажка, которую можно было не сохранять до конца сеанса. Но центральное место во всем этом занимал Пелагеин колодец. Он становился чем-то определённо важным во время всех их встреч.

Рассказ Марии Гладышевой породил ещё больше сомнений. И самое главное из них вызывало ужас. По рассказам уже второго очевидца, дочь Пелагеи Анастасия утонула ещё лет двадцать назад во время своей свадьбы. Эта свадьба была летом. И тоже в июле. Скромная и немногочисленная. Две подружки невесты да трое соседей. Со стороны жениха лишь свидетель. Родители жениха не приехали. Всё выглядело вполне подобающим и чинным. Жених был серьёзным и задумчивым. Невеста задумчивой и ослепительно красивой. Ей так шло свадебное платье с фатой, что думалось, будто она в нём родилась.

В середине вечера, сидя за столом, жених вдруг предложил:

– Пойдем, погуляем?

– Идите, идите, – подхватили гости. – Погода хорошая, вечер тёплый, а жизнь длинная.

– На Волгу сходите! На реку нашу! Вот где красотень сказочная! – это добавил сосед Василий Сорокин. – Если надумаете, лодка у меня там зеленая к берегу привязана. Где Межурка в Волгу впадает. И вёселки аккурат в ней. Можете брать без раздумья.

Июльский вечер был изумителен. Загоревшее за день солнце приветливо устроилось в сосновых кронах, прикидывая, успело ли согреть людей за день… Больше невесту никто не видел. Уже стемнело, когда убитый горем жених вернулся к праздничному столу. Он был обессиленный, в мокрой одежде и ничего толком не мог рассказать. По его сбивчивому рассказу выходило, что он рвал кувшинки для невесты по пояс в воде. Когда рук его не стало хватать, чтобы удержать букет, он решил вернуться. Однако, когда он подплыл к лодке, в ней никого не оказалось… Напрасно он нырял до посинения в упругую толщу воды, напрасно звал любимую в надежде, что она откликнется на его голос – всё было тщетно.

Для Алексея Щапова этот рассказ стал потрясением. В его голове никак не укладывалось, что его Настя утопленница, что её не существует. Как же так? Протестовало всё его существо! Я ведь видел её, целовал, ласкал, гладил. Она не может быть мёртвой! Или я сошёл с ума? Но если бы сошёл, то один. А то ведь разговаривали с ней вместе с напарником. И Гладыш, будь он жив, мог бы меня поддержать. Щапов встрепенулся. Крыжик умер, и теперь никто не может подтвердить эту правду. Одному ему не поверят. Парень снова похолодел. А клятва? Кому он собирается раскрывать глаза? О чём будет рассказывать. Митяй рассказал, и теперь его нет, поэтому до поры об этом лучше молчать.

Сидя на завалинке, Алексей и не заметил, как подкрался вечер. Солнце уже собралось на покой и теперь висело горячим фонарём над соседской крышей. «Крыжик – снова пронеслось у него в голове. – Надо сходить попроведать».

Нужно сказать, что в посёлке Дорошиха, как и в Малице, издавна существовал обычай в день похорон приходить на могилу умершего дважды. Утром, когда хоронят, и после обеда или к вечеру, уже после поминок. «Как же я забыл? Не простит меня напарник». Его долг перед умершим оказался сильнее страха перед кладбищем, да и события последнего времени притупили тревогу. И он торопливо двинулся вдоль по улице.

Когда Щапов подошёл к сельскому кладбищу, с неба пошёл дождь. Легкие днём облачка превратились к вечеру в налитые водой тучи, и вот сейчас с неба хлынул дождь. Летний и тёплый, он не доставлял особых неудобств, но всё же вызывал лёгкое раздражение.

На кладбище было пустынно и неуютно. Подойдя к свежей могиле приятеля, Алексей прошептал полагающиеся слова прощения и положил на холмик пару карамелек. Это издавна полагалось делать для нищих. Нищих в посёлке давно уже не было, однако приносимые угощения кем-то неизменно уносились. Родня Гладышева недавно уже побывала здесь повторно, о чём свидетельствовали свежие пирожки и баранки с поминок, заботливо уложенные в изголовье.

Постояв несколько минут, парень собрался уходить. Дождь по-прежнему не переставал, и находиться одному в этом мрачном месте было вдвойне неуютно. Повернувшись, он направился к выходу и вдруг заметил возле арки ворот женщину. Возможно, он бы не обратил на неё внимания – мало ли людей ходит на кладбище даже в такое неурочное время. Но женщина выглядела необычно. Она стояла возле ворот спиной к нему и словно ждала кого-то. Но главное было не в этом. Женщина была в белом свадебном платье, и походила скорее на девушку-невесту. Это было настолько необычным, что Щапов встал как вкопанный. В голове его было абсолютная пустота. Какая бывает, наверное, только в космосе. Ни одной мысли, ни одной эмоции. Страха тоже не было. Внутри жило лишь ощущение, что ждут именно его.

Незнакомка двинулась с места и пошла. Щапов последовал за ней. Она свернула с дороги и вышла на глинистую дорогу. Ту самую, по которой Алексей столько времени ходил в деревню к тетке. Он шёл за ней, словно привязанный. Или заговорённый. Словно послушное домашнее животное, следовавшее за своей хозяйкой. Издали казалось, что эти двое о чем-то разговаривают. Женщина впереди покачивала головой и, шедший сзади мужчина, послушно кивал, соглашаясь. В голове его больше не было ни страха, ни сомнения. Все, казалось, встало на свои места. Так они и двигались поодаль друг от друга – девушка впереди, мужчина сзади. Вскоре показались дома Николо-Малицы. Женщина чуть помедлила и свернула на тропинку, ведущую к реке Межурке, но Алексей за ней не пошёл. Он хорошо понимал, что не должен этого делать. Межурка отнимет у него невесту. И возможно навсегда, а ему хотелось с ней встретиться, чтобы уже не расставаться.

Дойдя до дома своей тётки, плотник взял рабочий инструмент и начал доделывать колодец. Машинально, привычно, уверенно. Будто точно знал, что это сейчас самое главное. Работы оставалось совсем немного. Сруб он уже завершил, и даже возвёл навес. Но вот покрыть навес кровлей пока не успел, чем сейчас и начал заниматься. Его не терзали сомнения, лишь двигала мысль, что крышу он должен доделать сегодня. «Чтобы солнце не попадало в сруб, – вспомнил он слова старухи. – Иначе в воде заводятся водоросли». Вроде бы так она говорила.

Дело спорилось. Не прошло и часа, как колодец был закончен. Мастер выдохся. Он присел на старые брёвна и утер пот со лба. Ну, вот и все!.. И больше ни одной мысли в голове. Он сидел опустошённый и подавленный. Всё тело гудело от усталости и напряжения, как будто не час всего работал, а сутки напролёт разгружал вагоны с углём. Дыхание сбивалось. Сердце никак не могло нащупать привычный ритм. Что делать дальше, он не знал. Не знал, куда идти. Не знал, где живёт. Не знал даже, как он здесь оказался. Как жить дальше, он тоже не знал. И самое страшное, что и жить как прежде ему совсем не хотелось. Так он и сидел на старых брёвнах одинокий и потерянный.

Сколько это продолжалось – сказать трудно. Солнце еще не село, но уже начало темнеть. И вдруг он услышал странные звуки. Оглядевшись, Щапов попытался определить их природу. Однако это оказалось непросто. Звуки висели в воздухе и никак не хотели растворяться. Они напоминали музыку. Или пение. Возможно, церковный хор. Щапов никогда не был в церкви, поэтому как там поют, ему было трудно судить. Он просто стоял и слушал эти упоительные звуки, которые вливали в него силы. Они были негромкие, но удивительно проникновенные. Не прошло и нескольких минут, как эта музыка дрожала уже у него внутри, вызывая чувство уверенности и новые силы. Ему казалось, что он знает, что нужно делать.

Встав со своего места, Алексей подошёл к новому колодцу и открыл крышку. Звуки доносились оттуда. Из неведомой глубины они поднимались вверх, наполняя округу божественной музыкой. Мужчина заглянул внутрь колодца и увидел лестницу. Она шла по стенкам сруба и уходила глубоко вниз. Теперь он точно знал, что ему нужно делать…

Вечер остывал медленно и неохотно. За день нагрев землю, июльское солнце торопилось на покой. Над синими макушками сосен светилась полоса заката. Сегодня он был особенно красив. В перламутрово-розовом сиянии жемчужиной плавало солнце. И на фоне этого волшебного света, взявшись за руки, к горизонту шли два силуэта. Мужской и женский. Любовь сильнее всего на свете. Ей не страшны страдания и преграды. Пара родных глаз дороже жизни. Сильнее смерти. И порою выше, чем Бог. А солнце – единственная сила на Земле, которая дарует жизнь.