Игорь ИЗБОРЦЕВ. ЧТО ТАМ НА ДОРОГЕ? На годовщину смерти Александра Сергеевича Пушкина

 

Игорь ИЗБОРЦЕВ

ЧТО ТАМ НА ДОРОГЕ?

На годовщину смерти Александра Сергеевича Пушкина

 

– Что там? Что там на дороге?

Не видать в метели зыбкой,

Кто маячит за кибиткой?

То ли сани, то ли дроги?

С высоты шальные мысли

Снегом сыплются за ворот –

На дороге друг иль ворог?

Наверху, в ветвях, не рысь ли?
                      (Надежда Камянчук, «По дороге в Святые горы»)

На дороге той – санный экипаж, а в нём – дубовый короб, обёрнутый снаружи рогожей и присыпанный сверху соломой. Что в нём? Какая скрыта тайна? Стоит где-нибудь у Феофиловой пустыни запоздалый путник, обмёрзший в метели. Зуб на зуб не попадёт, а он шепчет что-то, не слышное в буранной ночи, не поймёшь что…

– Эй, кого везёшь, служивый?

– Прах российского пиита!

На дуэли пал, ретивый...

Ишь, слуга его, Никита,

Седину к холодным доскам,

Знать, навеки приморозил –

Днём и ночью точит слёзы,

Да свечу мусолит с воском.
                                           (Там же)

Гроб! В дубовый короб заколочен гроб! Может ли знать это путник? Бог весть. Он испуганно крестится, читает молитву. А февраль, упрятав луну за пурдегой да завирухой, напевает ему своё, что…

…Перед ним, во мгле печальной,

Гроб качается хрустальный,

И в хрустальном гробе том

Спит царевна вечным сном.
                                     (А.С. Пушкин)

Врёшь, февраль! Иль просто не понимаешь? Во гробе том спит не царевна, а целое царство. Царство необъятное, таинственное, непередаваемо прекрасное, исполненное чуда и волшебства! Там «наше всё» до капли – Александр Сергеевич Пушкин!

Ну а ты, путник? Уразумеешь ли, что увидел? С кем повстречался в буране? Будешь ли рассказывать о том детям и внукам? Или просто помянёшь, что приметил в метельной ночи возок с таинственным грузом, почему-то тебя испугавший?

А тот уж умаляется, тает в непроглядье снежной позёмки...

Вот уже исчезли сани,

Торопясь в Святые горы,

Где открыты все затворы

В нужный час без опозданий,

В вихре снега, в мир рассвета,

Прямо к звёздам негасимым...
 

Колокольчиком незримым

Вздрогнет целая планета!
                           (Надежда Камянчук)

По прямой от С.-Петербурга до Святых Гор – 314 верст. А если по заснеженным дорогам – то все 374. Едет и едет санный поезд. Уж 189 лет минуло с того печального февраля 1837 года, а он всё в дороге. Звонят Святогорские колокола, иноки со строгими лицами служат панихиду на Синичьей горе, а вся Россия молится за своё «солнце», за «своё всё» – за светоч русской поэзии, Александра Сергеевича Пушкина…
 

Часто вспоминаю Пушкинские Горы в день рождения Поэта. Как читали стихи на поляне в Михайловском, поднимались на Синичью гору к могиле Пушкина, молились вместе с братией Свято-Успенского Святогорского монастыря, слушали трогательные, уготованные и каждому из нас слова:

«Бо́же духо́в и вся́кия пло́ти… упоко́й ду́шу усо́пшего раба Твоего, убиенного болярина Александра, в ме́сте све́тле, в ме́сте зла́чне, в ме́сте поко́йне…».

В месте покойне… А ведь действительно, задумываемся ли мы о том, что Александр Сергеевич Пушкин – это не только дорогое, драгоценное для нас имя, объемлющее собой и литературу, и все культурное пространство, это не только символ, это ещё и живая душа, которая, после кончины тела, подлежала суду Божию? Что же узнала она 29 января (по ст. стилю) 1837 года, когда предстала перед лицом Божиим? Что изрёк ей Судия? Радоваться с праведниками? Или страдать с грешниками?

Лет пятнадцать назад я услышал здесь, на Празднике Поэзии, стихотворение самарского поэта Бориса Сиротина, которое начиналось так:

Моя старшая дочка за Пушкина молится.

Удивился, а дочка ответила мне:

Ей сказала старушка одна, богомолица,

Что давно уже Пушкина видит во сне,

Он стоит-де, накрыт белоснежной накидкою,

И Решения Высшего ждет о себе,

И какой ему бедному кажется пыткою

Так вот ждать и не знать о дальнейшей судьбе.

То ли рай, то ли ад... Ведь почти два столетия

Он в Преддверии ждёт, замолчавший поэт...

Но у Бога в руках все земные соцветия,

Для него между ними различия нет.

Да и время иное там, в безднах Всевышнего...

Слушал я и не верил. Но чувствовал дрожь,

Что смывала с души всё наносное, лишнее,

И как будто в Дверях сам Решения ждёшь...

Я тоже чувствовал дрожь – и тогда и позже, когда переосмысливал услышанное. Думал, неужели в этом есть хотя бы доля истины: мы здесь восхищаемся Пушкиным, упиваемся его стихами и прозой, учимся у него, подражаем ему, а он стоит где-то там между мирами, ничего не видящий и не слышащий, и всё ожидает и ожидает решения своей судьбы? Возможно ли это? Если да, то тогда и мы, вся наша великая Россия, которая никогда не отделит себя от своего любимого Поэта, вся Россия застыла там, в забытьи и безвременье, ожидая о себе вышнего решения. Богоспасаемая Россия, со всеми её золотыми куполами, с тысячами праведников и святых, миллионами мучеников и сложивших головы за Отечество героев. Ведь это они с именем Пушкина шли в бой, совершали подвиги, читали его стихи в моменты радости и горя, молились за него, наконец – и здесь, на земле, и там, на Небе, у престола Божия. Мог ли Бог не услышать эти молитвы и не простить? Да не будет! Бог Правосуден, но Бог и Милосерд! И поэтому Пушкин прощён – давно и на веки вечные! Я знаю, я чувствую это, и от того радуюсь, когда произношу имя Поэта. Радуюсь о Господе! Радуюсь о Пушкине!
 

В последние годы в беседах с молодыми поэтами не раз слышал такие высказывания: да надоели вы со своим Пушкиным, носитесь с ним, как с писанной торбой, ведь поэзия не стоит на месте и ваш Пушкин, дескать, остался там, в прошлом, дайте нам теперь самим решать, за кем и куда идти.

Они, нынешние юные дарования, отстаивают своё право творить без Пушкина, без оглядки на его художественный гений, его поэтическое наследие, да и на всё классическое наследие великой русской литературы. Что ж, наверное, каждый имеет право выбирать свой путь в мир творчества, искать свои бумагу и перо, свой письменный стол у окна, открывающего горизонты бытия, исполненные смыслов и слов. Смотри и виждь, художник! Заполняй письменами свой бумажный лист!

Только думается мне, что из всякого творческого оконца, если оно окончательно не забито пылью и не засижено мухами, обязательно увидишь стройного человека с бакенбардами, во фраке и цилиндре, с непременной тростью в руке, которого едва ли возможно не узнать. Ба! Так это же Александр Сергеевич Пушкин! Собственной персоной! Да и кому же здесь, на Елисеевских полях литературы, еще гулять, как не гению этой самой литературы? И как же возможно его не увидеть? Однако возможно. Пялится таковое юное дарование в свое оконце и видит в комбинации мутных подтеков и серых пятен то анфас Бродского, то профиль Алексея Цветкова. Плохого в этом, быть может, ничего и нет – ну что ж с того, что за деревьями так не увидели леса? Не они, как говорится, первые, но обидно за молодую поросль. Ведь возьми они в руки тряпку, да протри окно… То увидели бы, да и услышали, что-нибудь юное и гениальное:

Пора, мой друг, пора! покоя сердце просит –

Летят за днями дни, и каждый час уносит

Частичку бытия, а мы с тобой вдвоем

Предполагаем жить, и глядь – как раз умрем.

На свете счастья нет, но есть покой и воля.

Давно завидная мечтается мне доля –

Давно, усталый раб, замыслил я побег

В обитель дальную трудов и чистых нег.
                                                   (А.С. Пушкин, 1834)

Как мало слов, но как много мыслей! Да и каких! «И каждый час уносит частичку бытия», «Предполагаем жить, и глядь – как раз умрем»! Нет, не к милой супруге это письмо, а к тем самым, сидящим у пыльных окон, грядущим поколеньям. Это к ним обращено: «Предполагаем жить, и глядь – как раз умрем». Не тратьте время на созерцания неясных профилей и анфасов! Бегите «в обитель дальную трудов и чистых нег»!

А насчет рабства… Да кто из нас не раб? Своих пристрастий, ложных мнений, страхов, привычек? Да мало ли чего еще? Даже «мутных потеков и серых пятен». Увы! Все ищем счастья? А его нет! «Но есть покой и воля»! Кабы знать еще: где они есть?

Милый Александр Сергеевич замыслил свой побег в 1834. Осуществил его через два года у Черной речки. И на веки вечные обрел свой покой! Вот юных дарований, сидящих у пыльных окон, жалко!
 

А за Пушкина будем молиться! Потому что, молясь за него, молимся и за тех, кто идет к нему, кто уже пришел; за себя будущих, ожидающих дороги в «путь всея земли». Будем молиться!

«Бо́же духо́в и вся́кия пло́ти… упоко́й ду́ши усо́пшего раба Твоего, убиенного болярина Александра и всех православных христиан, в ме́сте све́тле, в ме́сте зла́чне, в ме́сте поко́йне… Аминь».