Александр ЛЫСКОВ. СНОВА В ЯЛТЕ. Городские рассказы

 

Александр ЛЫСКОВ

СНОВА В ЯЛТЕ

Городские рассказы
 

НОВЫЕ СТРУНЫ
 

Жилища холостяков известны в своих крайностях – или в виде берлог, или дешёвых гостиничных номеров со следами казарменного порядка.

Квартира Радюшина выбивалась из этой нормы: завянувшие цветы в горшках на подоконниках выдавали недавнее присутствие женщины. Прибавить к этому меховые накидки на креслах, порожние флакончики на трельяже. Взбитую нечистую постель, в которой можно было увидеть сейчас сонного Радюшина. Подперев голову рукой, он с тоской глядел на гитару, лежавшую на полу.

Только что лопнула струна, он проснулся от этого громкого щелчка, и теперь слушал, как гитара умирает.

Когда гул вовсе стих, он почувствовал себя в совершенном одиночестве.

Каждый день начинался с того, что эта прелестница оказывалась в его объятиях, тешила наигрышами, а он отвечал ей сладкими подпевками.

Сегодняшнее утро длилось в угрюмом молчании, как будто в доме и вправду появился покойник.

Что-то гнало из дома.

Он встал, и принялся одеваться.
Джинсы были заправлены в ковбойские сапоги на высоком каблуке. Потёртая кожаная косуха повисла на острых плечах, из рукавов были видны только кончики пальцев. И шляпа была надета не столько для поддержания артистического имиджа, сколько для покрытия плеши, озерца на черепе, из которого через край стекали до плеч жидкие струйки волос.

Он вышел, запер квартиру на ключ, и в коридоре у лифта на стене наткнулся на послание от жилищной компании. Это был список злостных неплательщиков. Рука потянулась, чтобы сорвать мерзкую бумажку, как он делал не раз прежде. Но за мгновение до этого он всё же пробежал глазами по списку и не нашёл своей фамилии. Он не поверил глазам и прочитал внимательно. Его фамилии в списке не было.

Хотя ещё месяц назад в таком же объявлении хозяева стращали его отключением от света и канализации.

Он вошёл в лифт и показал кулак собственному отражению в зеркале. Ему было приятно думать, что он обхитрил компанию, выставив свою квартиру на продажу с оплатой долга, и поэтому они не включили его в чёрный список.

И по бульвару он пошёл уже вполне бодро, пиная ворохи жёлтых листьев.

В конце бульвара, на площади у супермаркета, как всегда, играл блюзы на электрогитаре Мишка Милорадов. Последний джазист на районе. Одышливый толстяк в очках-линзах. Он был мастер блюзовых стандартов.

Любителей такой музыки находилось немного. В коробке для донатов лежало не больше двух сотен.

Радюшин сел рядом с ним на асфальт у забора, и когда прозвучала финальная каденция, сказал:

– Слушай, Миш, у тебя струн не найдётся? Хотя бы каких-нибудь бэ-у.

Мишка добыл из сумки комплект струн, отдал Радюшину. А потом снял с плеча гитару и тоже протянул ему.

– На, отрабатывай!

Выгреб деньги из коробки и ушёл пить кофе в «Шоколадницу».
Радюшин пробно погонял гаммы и заиграл советские песни, хиты на все времена. «Прощание славянки». «Я назову тебя зоренькой». «Ламбада».

Деньги понесли живее.

Благодарно кивая каждому дарителю, Радюшин играл и думал, как хорошо это он затеял – с продажей квартиры. Купит какую-нибудь однушку на окраине, пусть и комнату в коммуналке, ему достаточно, да ещё приплатят. И нон-проблем. А иначе как?

Где взять денег? Петь в переходе у метро? Там надо регистрироваться в управе. Там очередь. Молодые все хлебные места заняли. Да и голос окончательно сел. А чистые инструменталки гонять, как здесь на подхвате у Мишки, не прокатит. В метро публика ходом идёт. Чтобы зацепить, надо выдавать что-то шедевральное, выкладываться на разрыв аорты. Здоровье надо иметь бычье.
 

***

Люди подходили, наклонялись, опускали в коробку бумажки, ссыпали мелочь и шли дальше. А кто-то один вдруг подошёл и остановился.

Радюшин поднял голову.

Это была его дочь Алёна – статная молодая женщина. Настолько красивая, что он всякий раз, глядя на неё, думал, неужели это его дочь?

От неожиданности он прервал игру на середине.

– Папа, дай ключи, – сказала Алёна. – Я продукты занесу.

Он передал ей ключи от своей квартиры. Она ушла, а он от волнения не сразу смог попасть в тональность…

Она стала навещать его, как только съехала сожительница. Стала появляться у него совсем новая, незнакомая, и следа не осталось от хмурой девчонки, угнетённой разводом родителей. Цветущая женщина, в счастливом браке с двумя детьми. С хорошим местом в аудиторской фирме. Она смущала его своим цветением. Ласковыми взглядами, улыбками добра и спокойствия...

Когда Мишка вернулся из кафе и получил гитару назад, Радюшин вскочил на ноги и торопливо пошагал к дому, желая как можно скорее оправдаться перед дочерью за нечистоту и запущенность жилища.

Он застал её стирающей в ванной, вручную – машина давно стояла сломанная.

Торопливо прибрал постель. Подмёл пол. И тут в дверь позвонили. Пришла риэлтер. Невзрачная дама неопределённого возраста, замученная побегушками. Села за стол в кухне и потребовала паспорт для заполнения договора о продаже.

Радюшин услышал, как перестала бурлить вода в ванной при полоскании, и на пороге появилась дочь.

– Папа, что ты делаешь? Ну-ка, дай сюда паспорт! – строго сказала она.

И видя нерешительность отца, сама подошла и выхватила паспорт у Радюшина.

– Можете быть свободны! – распорядилась она перед риэлтером, проявляя такую властность, какую можно было наработать только на руководящих должностях.

Дама ушла.

Радюшин стоял растерянный.

– Но как же теперь быть, Алёна? На твоих подношениях мне жить неудобно. Ко мне уже приставы приходили.

Жалкий вид отца растрогал дочь. Она обняла его и, не отпуская, стала говорить ему за спину:

– У моих соседей мальчик хочет на гитаре учиться. Я родителям твои старые клипы показала. Они в восторге. Они помнят тебя молодым. Помнят ваше трио. Будешь уроки давать.

Она разжала руки и отступила на шаг, чтобы посмотреть на него.

Он улыбался виновато, словно в детстве за плохую оценку.

– Алёна, но у меня перед коммунальщиками долг неподъёмный!

– Я всё оплатила, папа...
 

***

Старые струны, протёртые до жил, умирали на гитаре не по щелчку, как первая утром, а с долгими стонами при развинчивании колков.

Ох-ох-ох…

И ему передавалось их слезливое, похоронное настроение.

Он едва не плакал.

Его нервы тоже были совершенно развинчены.

 

ФУЭТЕ
 

Выставка была модная, интерактивная.

Видео-картины знаменитых художников прокручивались по стенам, как в каком-нибудь световом шоу.

Она сразу приглянулась оператору на балконе. Лучи лазера игриво запускались в её волосы, пробегали по оголённым плечам.

Её узнал репортёр светского телеканала и подошёл с микрофоном в руке. Что-то стал говорить про балет. Она благосклонно улыбалась до тех пор, пока он не перевёл разговор на одну скандальную балерину, всюду к месту и ни к месту садящуюся на шпагат, будучи всегда под хмельком и бравирующую этим.

– Полина, а вы могли бы так же? – спросил интервьюер.

Она побледнела. И пока её спутник выговаривал репортёру за бестактность, она вскочила с места, вышла на подиум. Подобрала подол своего платья и победно огляделась.

Затем приподнялась на носок левой ноги, обвитой античными ремешками, а правую высоко согнула в колене. Немного постояла так в позе цапли, и вдруг распахнулась, словно крылом махнула ногой и на полуобороте сжала, а потом опять резко выпрямила ногу для разгона. Кружение набирало силу, только голова как бы оставалась на месте.

Она крутилась волчком, а вокруг неё проворачивались бесконечные видео картины. Ему казалось, просто устоять невозможно было в этом коловращении. К тому же как профессиональный травматолог он знал, что сейчас может произойти в её надорванной связке. Словно вчера он резал её ногу, вздувшуюся от кровоподтека, накладывал импланты, сшивал. И теперь сдерживал себя, чтобы не броситься к ней и не унести на руках в машину.

А она была счастлива, и под финальные стоны кларнета в болеро, под аплодисменты с каждым оборотом опять и опять, словно бы отрывалась от пола, взлетала.

Наконец остановилась. Целомудренно склонив голову, подошла и села за столик.

Грудь и плечи вздымались в конвульсиях дыхания. Еле слышно произнесла подскочившему официанту:

– Джин с тоником пожалуйста.

– Ты сумасшедшая! – с восхищением воскликнул её спутник.

И положил руку на колено той самой левой ноги.

Она гордо вскинула голову перед ним.
 

Он был ортопедом в травмопункте, куда она прямо со сцены попала с разрывом медиальных сухожилий в лодыжке. Это случилось на девятом обороте её знаменитого фуэте в спектакле. Её увезла скорая. А домой они уехали уже на его машине, – все служебные в больничке оказались в разъездах.

С тех пор, как они в обнимку, для поддержки, вошли в её квартиру, так и не расставались.

Она какое-то время руководила балетной студией в культурном центре микрорайона. Потом преподавала в детской школе танца. Наконец в клубе пенсионеров. После чего он и стал встречать её поцелуем у порога ещё и для того, чтобы узнать, не выпивала ли она сегодня.

Она могла удерживать запах особым способом поверхностного дыхания.

Для поцелуя подставляла щёку. Разматывала шарф, улыбалась, склонив голову. И томно прикрыв глаза. Пахло от неё будто от барменши – кофе-машиной, и вдобавок ещё каким-то шаманским благовонием, как от постоянной посетительницы французской кафешки «Ди люкс», куда они захаживали и вдвоём.

В своей нежной печали и потерянности она напоминала ему тогда женщин двадцатых годов, времён Фитцджеральда и Хемингуэя.

«А Блок? – думал он. – А его «дыша духами и туманами?». Бог мой! Ведь Прекрасная дама тоже была не прочь испить из чаши удовольствий! Абсент был для них, как теперь какой-нибудь энергетик.
И её скрытная хромота, слом её балетной анатомии вдруг представлялся травматологу метафорой всей культуры декаданса. А она – современной героиней этого искусства.
 

– Куда это ты отправляешь эсэмэску?

– Продюсеру. На ангажемент.

– Ты в своём уме? Пять минут твоего фуэте на выставке – это не партия в спектакле. Там два часа! Плюс репетиции. Я как врач!..

Его речь пресеклась под её испытующим взглядом: «Как врач и только?».

Ответа у него не нашлось.

Как врач он не смог до конца вылечить её травму.

Её сценой оставались уличные тротуары, на которых ей с утра до ночи приходилось вытанцовывать походку здоровой женщины.
Даже в вагон метро она входила как на подмостки, в один миг пассажиров превращая в публику.

Он замечал, как люди при виде её отрывались от гаджетов. Постреливали глазами в её сторону. Разлепляли сонные веки. Провожали взглядами. Покрывались краской восхищения. Отворачивались, сгорая от зависти...

Сегодня за свой гримёрный стол она уселась надолго и основательно, чего до сих пор не наблюдалось за ней, когда всё делалось походя и наскоро.

Она сидела в полукружье матовых ламп, как сторожевых огней у входа в пещеру горной королевы.

На столе сверкали хрустальные флакончики с золочёными пробочками. Блестели никелированные баночки с пудрой, кремом и макияжем. Медицинским блеском отдавало от множества маникюрных щипчиков, пилочек и ножничек.

Здесь он был лишним. Она вела беседу без слов со своим отражением в зеркале как с самым близким человеком.

Вскидывала ноги на банкетку одну за другой, пробегала по ним пальцами и оглаживала. Ноги жили как бы отдельно от неё, правая и левая, каждая себе на уме. Как пальцы пианиста. И казалось, даже нетерпеливо подрагивали, чуя длинную дистанцию впереди.

Она переглядывалась с отражением в зеркале в нешуточном обсуждении вопроса – сначала сделать укладку, или начать с макияжа.

Взялась за волосы.

Каскад карамельно-медовых локонов подбивала круглой щёткой под обдувом горячего фена. Раскраснелась так, что и румяна на скулах не понадобятся, – думала она. – Больше времени останется на мейк-ап глаз с растушёвкой.

Как художница перед мольбертом, она наконец довела автопортрет до совершенства и теперь всё это изумительное создание – самоё себя – окунула в платье с открытым корсетом и бретелями разной ширины, в модный «футляр», обшитый кружевами и бахромой, унизанный стразовыми цепочками и перьями из гривок цапли.

Дивное это сооружение утвердилось на туфлях без каблука со змейками завязок до колена.

Он увидел её такою, и в голове возникло определение «боевой настрой». От озвучивания воздержался, чтобы этими мужланскими словечками не погасить женственное сияние вокруг неё.

Её действия перед зеркалом напоминали ему распускание цветка в замедленной киносъемке. Точнее – цветка орхидеи, возникающего из небытия зримо, с едва слышимым шелестом даже и в дикой природе.
Лукаво улыбаясь, она встала и легко, таинственно прошлась по комнате взад-вперёд.

Затем принялась кружиться и пританцовывать, не выпуская телефона из рук, то и дело поглядывая в него, ожидая звонка.

Её сценическая игривость напомнила ему о её славном балетном прошлом. Он снова пожалел, что её театральная жизнь прошла до него. Опять с болью в сердце представил счастливых поклонников в её артистической уборной, как всегда, преувеличивая порочность богемной жизни вообще. И теперь острая радость за неё смешивалась ещё и с досадой: в качестве кого он будет приходить за кулисы после её спектаклей? В качестве её врача?

И он сказал:

– Слушай, давай всё-таки поженимся.

 

СНОВА В ЯЛТЕ
 

Зима была долгой, снежной. Каждый день сыпало сверху. Жили как под колпаком, мечтали о юге, и в начала марта по турпутёвке поехали в Ялту.

Александр Андреевич давно не был в Крыму и теперь ему хотелось увидеть мост через пролив и почувствовать нечто новое от пребывания на полуострове после присоединения.

И у Наталии Васильевны, кроме обычных радостей путешествия, тоже имелся в поездке побочный интерес. Надо сказать, что вообще при звуке слова Ялта ей всегда представлялась дама с собачкой, Анна Сергеевна Егорова. Она была для неё живой, современной. Одно время у Наталии Васильевны даже был заведён шпиц, тоже белый. А теперь в поездку она закачала на свой телефон и ту знаменитую повесть, с героиней которой Наталия Васильевна сблизилась, можно сказать, сроднилась, ещё в студенческие годы, когда они с подругами отдыхали в Ялте после стройотряда. И был там скромный парень из Сибири. Гулял вместе с их девичьей компанией. Неумело, неловко пытался отколоть Наташу, но девочки удержали её в своей власти. На всю жизнь осталось очень светлое и чистое воспоминание, трогательное до слёз из-за своей незавершённости. Они разъехались на пике влюблённости, ещё бы чуть-чуть и могло произойти что-то потрясающее, что теперь, спустя много лет, томило сердце таким хорошим, искристым и музыкальным. Всегда тянуло ещё раз пережить, прикоснуться, замкнуть круг и уж потом навсегда успокоиться.

По мосту проехали на закате. Александр Андреевич с волнением, не отрываясь, глядел в окно, и не мог не проникнуться простотой и силой этого инженерного сооружения. В то время как Наталия Васильевна, хотя тоже смотрела в окно, но думала совсем не о балках и пролётах.

Переночевали в гостинице, и утром отправились на экскурсию.

Уже загодя грандиозное мостовое сооружение во многом примирило Александра Андреевича с излишне резкими действиями правительства. А с первых шагов по набережной он и вовсе освободился от всяческих фрондёрских настроений. Словно бы кусочек Европы достался в собственность. Так ухожены были дома и тротуары, от вывесок и реклам веяло покоем и довольством, архитектура напоминала Ниццу и Хайфу вместе взятые.

Город блистал. Море сверкало. Большой белый корабль подходил к молу. В бинокль Александр Андреевич пытался рассмотреть имя на борту.

И Наталия Васильевна тоже не могла глаз отвести от этого лайнера. И следа не осталось от безразличия при проезде через мост: железо! На что там смотреть! А на корабль она прямо-таки впилась взглядом. Шаг её замедлился. Её повело в сторону от стайки туристов. «Не может быть! – думала она. – Тот же сильный ветер, те же сложности со швартовкой…

Экскурсовод рассказывала что-то о древних поселениях греков в этих местах, о вилле знаменитой эстрадной певицы на берегу, –дикими и неуместными казались все эти истории Наталии Васильевне. Разве можно было здесь говорить и думать о чем-то другом, кроме как о том давнем знакомстве банковского служащего из дореволюционной Москвы и той милой блондинки из города С. – невысокого роста, в берете. И литературно вспоминать, как неумолчно говорила тогда дама, и вопросы у неё были отрывочны, и она тотчас забывала, о чем спрашивала, а потом ещё и потеряла в толпе лорнетку.

Когда проходили мимо городского сада, Наталия Васильевна, перебила экскурсовода:

– Интересно, а этот сад давно существует?

Оказалось, саду больше двухсот лет и, значит, именно где-то в тени этих деревьев за обедом встретились Гуров и «дама с собачкой». Обменялись несколькими словами. Ели молча. А потом пошли рядом.

«Где-то здесь, где-то здесь», – думала Наталия Васильевна, кружась на месте и оглядываясь.

Было тихо. С пляжа доносились крики купальщиков. И ей вспомнилось, как они с девочками тогда тоже на пляже играли в карты, а тот мальчик подошёл и сел за их спинами…

Наталия Васильевна закрыла глаза, стараясь призвать в памяти его облик. Наплывало что-то вообще… Парень… Стройный, в плавках, и больше ничего. Но сердце сжималось, будто он стоял сейчас позади неё.

Донёсся голос мужа:

– Натусь, смотри, потеряешься!

Она помахала ему рукой и осталась стоять под липами. Из сумочки торопливо достала телефон, открыла текст повести в начале второй главы:

«Прошла неделя после знакомства».

И стала думать о том, что делали в эти несколько дней после встречи Гуров и Анна Сергеевна, о чем говорили. Им обоим было уже под сорок. У него – семья, жена – высокая, с густыми бровями, и он старался поменьше бывать с ней дома. И у Анны Сергеевны тоже был – муж, дети. Влюблённость этих двух взрослых людей невозможно было сравнить с тем тонким, звенящим чувством, которым было проникнуто сердце молоденькой Наташи (как на незнакомую девушку в туманной, солнечной дали смотрела сейчас на себя Наталия Васильевна). И тот пляжный мальчик тоже был вполне невинный. Они даже за руки не подержались, не прикоснулись. Она даже и в глаза толком не посмотрела ему, смущалась, скромничала.

Полвека прошло, а всё помнится, и память живая, чувственная, улыбка сама так и расползается по лицу.

Наталия Васильевна подошла к молу, и остановилась в самом начале этой бетонной дороги в море. Перед ней стояли рыбаки с удилищами. Туристическая группа ушла далеко вперёд. Едва слышно было, как экскурсовод говорила о глубине бухты, о каком-то кораблекрушении. 

Сильный ветер гнал волны с моря, брызгало на ноги.

Тогда они с девочками ныряли с этого мола, и волны не давали Наташе забраться обратно на глыбы, смывали, и «её мальчик» помог ей выбраться.

Значит, всё-таки было касание! Значит, они тоже, как когда-то здесь Гуров с Еленой Сергеевной, некоторое время стояли лицом друг к другу.

В телефоне Наталия Васильевна стала торопливо искать это место в повести.

Она хорошо помнила, что чеховский Гуров здесь, на молу, впервые поцеловал Елену Сергеевну. Но что же было сказано после этого поцелуя? Ага! Вот.

«Пойдёмте к вам, – проговорил он тихо».

И далее у автора сразу без всякого перехода, как толчок в спину:

«И оба пошли быстро».

Телефон вдруг взорвался звонком и определилось «Саша». Муж.

– Натусь! Радость моя! Ты где?

В голосе мужа чувствовалось неподдельное волнение, и в общем-то, тоже любовь – да к тому же и не книжная, не девическая, а слава Богу, старая, испытанная, настоящая.

И теперь Наталии Васильевне оставалось только на прощание всплакнуть у памятника героям этой крымской повести – на верхней набережной перед отелем «Villa Sofia».

Экскурсовод витийствовал.

Она слушала с некоторой досадой. В исполнении темпераментной армянки история любви этих двух бронзовых изваяний получалась какой-то кинжальной, источающей из всех своих пор гранатовый сок.

Да к тому же с акцентом.

И сам памятник тоже не очень-то пришёлся по душе Наталии Васильевне. Она смотрела на застывшую в веках даму с собачкой и думала: «Совсем не похожа. Дылда какая-то».

Платочек уже был мокрый от слёз. Экскурсовод пригласил идти дальше, и до Наталии Васильевны донеслись слова какого-то типа из группы:

– Гуров – подлец!..

Наталия Васильевна объяла этого сердитого дядечку нежным взглядом, как человека близкого по духу, а вовсе не брюзгу, понимая, что он тоже был причастен к тому, что происходило сейчас в её душе, и тогда у писателя...

Загудел лайнер у мола, гулко, бархатно.

– Сашенька, –сказала она мужу, – надо зайти в магазин и купить овощей. Салаты в ресторане просто мизерные.

Засунула платок в сумочку, глубоко вздохнула, взяла мужа под руку, и они пошли следом за всеми.