Александр ГУТОВ 
Александр ГУТОВ
МЕЖ НАМИ – ПЛАСТ ЭПОХИ ЛЁГ
ДОЛГИЙ СОН
Свернул с привычных троп, и точка, столь искома,
сверкнула, рождена вся – золотым мазком;
приподнятый ковер вдруг зашуршал знакомо,
поддет моим носком.
Аллея, как ремень солдатского покроя,
он выцвел, рыж и жёлт, износу ему нет.
Я вышел на неё и двинулся по слою,
теряющему цвет.
Здесь где-то был мой след, но деревце другое;
и, если поглядеть, – скамьи не тот фасон.
Прошло полсотни лет, не верится в такое…
Какой был долгий сон.
В нём тысячи страниц, в нём города и даты,
спецовка и кирза, дела, дела, дела.
В нём было столько лиц, ушедших без возврата.
В нём жизнь моя была.
ДЕСАНТНИК
Памяти старшего сержанта Вадима Аринина
Его душа в простреленном бушлате,
в заломленном берете в цвет небес.
Святые, позаботьтесь о солдате;
он умер от ранений в медсанбате.
Такой в тот день кровавый был замес.
Где вы теперь, Надежда, Люба, Вера,
чьи души вам ещё в руках нести?
Сержант лежал в утробе БТРа,
едва дожив до полных двадцати.
Шла гарь от отработанной соляры,
дворец стрелял из каждого окна.
Сержант ловил их вспышки в окуляры;
шла только тридцать первый день война.
Январь кончался, рота поредела;
всю площадь пристреляли снайпера.
И лишь душа свободная летела
куда-то к тайнам Божьего предела,
в отдельный полк апостола Петра.
ЗВОНОК
Устав от жизни многогранной,
и, почитав чужие блоги,
я набираю номер странный,
не числящийся в каталоге.
Надтреснутый я слышу голос,
он, как всегда, неузнаваем.
Лет двадцать пять, покуда холост;
ещё, как смоль, пружинит волос.
Страна меж тем уж грезит раем.
Мои пророчества правдивы,
понять меня совсем несложно.
«Вас ждут плохие перспективы! –
кричу я в трубку безнадёжно. –
Вы станете мишенью в тире!».
Но может быть – мой вывод – спорный.
Вот всадники в прямом эфире;
Как в старом фильме, их четыре,
но только силуэт их чёрный.
«Тебя ждут злые неудачи,
ещё обид увидишь донце».
Но он-то думает иначе
с холма чуть больше двух червонцев.
Ещё никто бород не носит,
разгрузки не везут в вагоне.
На гребень всадников выносит,
откуда мир как на ладони.
«Спеши, – кричу – пока не поздно,
не повторять ошибок рой!».
Но мы всё понимаем розно:
У юности иной покрой.
Уже черты его, как в дымке,
и берег тот – он так далёк.
Да, это я на старом снимке.
Меж нами пласт эпохи лёг.
Меж нами – век, его зарубки
порой от красного темны.
Да и какие нынче трубки?
Они примета той страны.
ОСТРОВ
Клён, тополя, пара светлых берёз –
вечные недотроги –
в мае готовы цвести всерьёз.
Бьётся бульвара зелёный плёс
в жёстких тисках дороги.
Пафоса южных широт лишены,
может быть, выглядят скромно;
прячет навес их странные сны,
словно Можайск и Коломна.
Ковш тишины до предела налив,
ветвь исчерпала квоту,
Смотришь вокруг – малахита разлив.
Шаг, что в пространстве другом тороплив,
здесь прекращает работу.
Ты, словно вечный мудрец Робинзон,
так далеко от цивильных,
прячешься где-то, вдыхаешь озон.
Но возвратишься – всегда есть резон –
в мир наших дел нестабильных.
Что там от прежних осталось грёз?
Невыразительный остов.
Клён, тополя, пара светлых берёз –
тихий зелёный остров.
ПИСЬМА
Проникающим, лисьим
были полны они;
я носил пачку писем
в те далекие дни.
Я носил их в кармане,
знал давно назубок,
плыл, как в пряном тумане,
меж расплывшихся строк.
Видел лестницы, стены,
горсть минутки одной;
я боялся измены
и шагов за спиной.
Видел милую, злую –
всё дарила весна.
«Помнишь, как я целую?» –
мне писала она.
И не то чтобы повод
для обид – никакой,
в мои нервы, как в провод,
била ревность рекой.
Каждый миг был зависим
от неё, если врозь.
Я носил пачку писем,
пропотевших насквозь.
Прятать было накладно,
но берёг я, как мог,
перечитанный жадно
каждой строчки виток.
Как когда-то мальчишкой
от квартиры – ключи.
А порой их, как книжку,
прятал я в кирзачи.
КОНЕЦ ПАРАДА
Иду под крупным клёном;
как золото к лицу.
Сосед его в зелёном
мундире на плацу.
Как римляне в когорте:
движенья – сообща;
кленовый, словно орден,
пылает от луча.
Мундир – мишенью в тире
уж несколько веков.
Тот, кто блеснул в мундире,
попал в прицел стрелков.
Прошли часы парада,
им не до авантюр.
Кленовый – часть наряда
ложится на бордюр.
На миг побыл героем,
своё уже отжил,
он станет перегноем
и высохнет до жил.
В аллее, на асфальте,
как все, когда-нибудь,
словно в ромейской смальте,
он завершит свой путь.
КРОХИ
Он собран был для нас, значительный улов:
на полтора часа реальность, сказки грани;
финальный кадр угас. Виток любимых слов
затих в телеэкране.
Во мне звучал мотив той песни без конца,
вибрировало с ней мальчишеское тело:
полвека сократив под ливнями свинца,
я достигал предела.
Летел в пылу атак или сжимал наган
и чувствовал изгиб рифлёной рукояти.
Да, это мне герой кивнул и подал знак
из фильма к красной дате.
Шагнули мы в иной – кто из богов тех жив?
Отчуждены от нас и музыка и речи;
а годы за спиной – дела не завершив,
свинцом легли на плечи.
Теперь высок порог. На трудном рубеже
стоишь ты, сорванец освистанной эпохи.
Прошедших лет виток зарыл, как клад, в душе.
И бережёшь их крохи.
ПАТРОКЛ
Внезапно тяжелеет его тело, –
твой друг, что облачён был в твой доспех.
Короткий меч своё закончил дело
и грудь рассёк ударом, как орех.
За тело друга продолжают схватку,
едва отбили, бой на миг затих.
Кладите копья, сверху плащ-палатку:
пусть будет похоронен средь своих.
Вот где реальность с мифом крепко сшиты:
бронежилеты, шлемы и ножи,
как будто в эпопее пережитой,
снимают утомлённые мужи.
Усталости свинцом налиты веки;
таких не помещают на плакат.
Простой блиндаж, такой, как в прошлом веке:
три слоя бревен – фронтовой накат.
Тяжёлое дыхание уснувших, –
всего сюжет для бытовых картин.
Спит батальон, в историю шагнувших.
Бессонницей не мучим ни один.
ЭКСКУРСИЯ
Мы входили в соборы и храмы,
шелестя, затихал разговор;
мы искали истории граммы:
роспись, лики, старинный раствор,
кирпичи, что уложены ровно
(так никто не умеет сейчас).
Эти лики казались условны,
но смотрели с укором на нас.
Человек с небольшою бородкой
отвечал на вопрос наш любой
и в прогулке, предельно короткой,
нас восторженно вёл за собой,
говорил про иконы и фрески,
и в соборе вечернем, пустом,
мы смотрели на светлые всплески,
что на ликах читались с трудом.
Говорил о сокрытом и внешнем
(он был в чёрном коротком пальто),
и казалось: он в мире нездешнем,
и что всё, что вне храма, – не то.
Шарф, кашне ли – в цвет красный, тревожный –
намотал он на горло, спеша.
Нам казалось – сюжет невозможный,
он взлетит, словно чья-то душа.
Где теперь эти гулкие храмы?
Обновлённые, вышли в наш век.
Пережил ли он новые драмы,
этот странный во всём человек?
Время столько из памяти стёрло,
но увижу опять – только тронь –
как у птицы, дрожащее горло,
и полоску кашне, как огонь.
ЛЕТА
Я когда-то бродил по свету
И, возможно, в один из дней
пересек эту речку, Лету,
и мгновенно забыл о ней.
Я забыл все былые цели,
как мальчишкой на звонкой Оке
с братом лодку толкали с мели
и искали сухпай в рюкзаке;
как под горн поднимались живо,
как ловил я девчонки взгляд.
Я забыл, как сгибается ива,
получив по весне наряд;
как подходит к перрону поезд,
и несут нам в корзинах снедь.
И о ком рассказали повесть?
Я забыл, и не вспомню впредь.
Словно жёлтые в книге страницы –
облетевшая с веток листва;
я забыл той девчонки ресницы,
как дышал рядом с ней едва.
Речка Лета бежит куда-то,
и уносит её волна
наши праздники, важные даты
и любимых людей имена.
Мне б уйти от её потока:
солона она и горька.
Но ведёт неизменно дорога
на пустые её берега.
ТРАЕКТОРИЯ
Я уже давно не видел птиц,
в памяти их караван бумажный.
Только в строчках – небо без границ,
острый клин и тонкий крик протяжный.
Только в песнях – где-то пронеслись,
крик с небес в холодное пространство;
и ушли в зенит, в пустую высь.
Пусть хоть где-то будет постоянство.
А вокруг – чуть порыжевший двор,
горьковатый вкус, что твой цикорий;
разномастный, золотой набор –
сверху вниз, без прочих траекторий.
А вокруг – ржавеющий настил
из того, что было позолотой.
Вот он, лист, недолго погостил
и сорвался, как и все, двухсотый.
ПЕСНЯ
Слушаю прежние песни –
очень душевно поют;
помню заводик на Пресне,
рядом – усопших приют.
Скромный завод за забором,
малый метраж проходной,
вечный охранник с набором:
форма, плакат за спиной.
Крепкий народ на плакатах,
те же – в просторных цехах;
женщины, в строгих халатах,
с массой пробирок в руках.
Там же, где гений скандальный –
всех самородков магнит –
смотрят на профиль медальный,
чёрный тяжёлый гранит.
Вот он, в медальной оправе,
Сам – в глубине, под плитой.
Позже бисквитный красавец
профиль заменит литой.
Где ты, заборная рама?
Время свалило под пресс.
Где ты, завод моей мамы,
где вы, охранники брамы?
в колбах добытые граммы,
лёгкие, если на вес?
Стынет декабрьское ложе;
наст затвердел на дворе.
Мать упокоилась тоже
в белом глухом декабре.
Слушаю прежние песни,
с ними осталась душа.
Был пару раз я на Пресне,
мимо куда-то спеша.